Крутые горки XXI века: Постмодернизация и проблемы России

Выбор спутника жизни, числа детей и форм их воспитания в такой ситуации автоматически становится осознанным выбором, порывающим с традицией. Родители, оставшиеся в деревне, уже никак не могут навязать сыну в супруги дочь соседа, а затем потребовать, чтобы жена рожала детей ежегодно до окончания фертильного возраста.

И вот у нас появляется человек, который в 17 лет сбежал из деревни в соседний городок. Через три года отправился на учебу в мегаполис. В 25 лет он стал рассылать резюме по различным фирмам и, наконец, вновь поменял место жительства, чтобы принять оптимальный вариант трудоустройства. Еще через два года он обзавелся на новом месте друзьями, выбрав тот круг общения, который ему оказался ближе. В 30 лет подобрал себе жену из этого круга. Затем пошли дети. Потом — выбор школы для детей. Выбор района для проживания, который соответствует новому статусу и жизненному плану...

Скорее всего, до достижения пенсионного возраста наш герой раза три поменяет работу и раз-другой, возможно, принципиально (со сменой места жительства и социальной среды). Не исключено, что он поменяет еще и жену (чего в родной деревне точно не допустили бы), а также традиционное отношение к связям на стороне. О перемене политических и гастрономических убеждений, о привязанности к определенному типу одежды и футбольному клубу я и не говорю. На фоне того, что вся жизнь человека проходит под знаком выбора по принципиальным вопросам, это уже представляется мелочью.

Человек традиционного общества страдал от отсутствия свободы. Современный герой, скорее, страдает от ее избытка. Переходный период от несвободы к свободе (XIX-XX столетия) мог сочетать модернизацию в одних вопросах (например, смена места жительства и профессии) со следованием традиции в других (упорная приверженность семье). Иными словами, человек в чем-то зависел от своего выбора, а в чем-то полагался на привычную модель поведения. Но к XXI веку (в эпоху постмодернизации) пространство выбора расширилось до предела. Все вышеописанное происходит в глобальном масштабе, когда образование, работа, жена и дети могут вообще быть обретены где-то далеко-далеко — на другом конце света.

Мера окончательной расплаты

Выбирать всегда сложно. А если жизнь состоит из сплошного выбора, да еще касающегося принципиальных вопросов дальнейшего существования, тут недалеко и до серьезного стресса. «Каждый выбирает по себе // Щит и латы, посох и заплаты, // Меру окончательной расплаты // Каждый выбирает по себе».

Выбираешь, выбираешь, выбираешь... И все время думаешь о том, что, может быть, сам своими руками загубил жизнь из-за неправильного выбора. Сравнивая положение человека в традиционном обществе и в современном, немецкий социолог Ульрих Бек справедливо отмечал: «Если случавшееся с ним раньше было, скорее, “ударом судьбы”, посланным Богом или природой — например, войной, стихийными бедствиями, смертью супруга, — словом, событием, за которое сам он ответственности не нес, то теперь это прежде всего события, расцениваемые как “личный сбой” — от провала на экзаменах до безработицы или развода» [Бек 2000: 200].

В общем, получается картина, которую можно охарактеризовать выражением «и хочется, и колется». Хочется иметь свободу, чтобы достичь успеха. Но в то же время свобода страшит, поскольку ты принимаешь на себя ответственность за все происходящее с тобой во враждебном и агрессивном мире. Наряду со стремлением вырваться из среды, в которой ты не имеешь шансов, возникает стремление к патернализму. Если все хорошо, ты хочешь свободы от чужой опеки; если все плохо, ты хочешь защиты от государства.

По мере модернизации общества и расширения пространства свободы стали возникать авторитарные режимы, которые эту свободу стремились уничтожить, обещая патерналистскую заботу о растерявшемся, несчастном человеке.

На то, что человек может стремиться к бегству от свободы, впервые всерьез обратил внимание немецкий психолог Эрих Фромм в годы Второй мировой войны [Фромм 1990], хотя прозрения на этот счет были еще у Федора Достоевского в его знаменитой «Легенде о великом инквизиторе» из «Братьев Карамазовых».

Естественно, на всякий спрос мигом возникает предложение. По мере модернизации общества и расширения пространства свободы стали возникать авторитарные режимы, которые эту свободу стремились уничтожить, обещая патерналистскую заботу о растерявшемся, несчастном человеке.

В тех странах, которые раньше других стали модернизироваться, быстрее появился и авторитаризм. К началу XXI века он более-менее рассосался, хотя при возникновении таких угроз, как терроризм, бегство от свободы проявляется вновь и вновь [Кампфнер 2013:319— 361]. Что же касается стран (в том числе России), которые двигались по пути догоняющей модернизации, туда авторитаризм пришел позже и основательно задержался вплоть до нашего времени. При переходе к рынку свобода на многих обрушилась столь внезапно и так сильно, что мольба о патерналистской защите стала поистине массовой. Тут-то и появился Владимир Путин, который оказался вполне адекватен массам. Или, точнее, не массам, а тому этапу развития российского общества, на котором оно к началу XXI века находилось.

Утром свобода — вечером стулья

В общем, сбежать от свободы можно, и мы ныне весьма успешно это делаем. Но вот беда. Как выяснилось, свобода — не подарок высокоразвитого общества, который можно принять, а можно отвергнуть. Сложная цепочка непрерывного выбора, осуществляемого современным человеком, является обязательным условием формирования этого самого высокоразвитого общества. Сперва мы мучительно проходим через свободу, определяя, кто на что способен, а затем уже благодаря реализации выявленных способностей получаем блага общества потребления.

Отказ от выбора постепенно разворачивает модернизацию обратно. Как в старой песне Владимира Высоцкого: «Не надо думать — с нами тот, кто все за нас решит. // Веселые — не хмурые — вернемся по домам. // Невесты белокурые наградой будут нам». Невесты по разнарядке, возможно, будут, но больше ничего не будет, поскольку решает отец нации и самому думать уже не надо. Словом, если нет системы личного выбора, власть при всем желании не может направлять человека туда, где его способности максимально раскрываются.

В общем, нас ждет нелегкая перспектива. Приятное и психологически комфортное бегство от свободы, столь распространенное сегодня в России, ведет к застою. А значит, неизбежно появляются общества, не желающие застоя и сохраняющие свободу. Их продвижение вперед рано или поздно заставляет остальных тащиться следом, кляня сквозь зубы эту страшную свободу, от которой человечеству столько беспокойств. По сути, мы опять говорим о «золотой вилке глобализации», только уже не в экономическом, а в философском смысле.

Как правящие элиты, так и широкие народные массы стремятся даже в наиболее демократическом обществе трансформировать свободу и придать ей максимально удобный для самих себя вид. Элиты, как говорилось выше, используют систему манипулирования сознанием избирателя для того, чтобы получить на выборах необходимый им результат. А в это время сам избиратель осуществляет такое «странное» волеизъявление, после которого правители вынуждены проводить популистскую экономическую политику, чтобы не лишиться симпатий широких масс. Можно сказать, что манипулирование и популизм встроены в современную демократическую систему. Однако до тех пор, пока эта система основана на свободе как таковой, на свободном выборе образа жизни и формы самореализации, развитие общества не остановится.

ПОЧЕМУ РАСПОЛЗАЕТСЯ НАЦИОНАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВО

Однажды в Баварии, на самом юге Германии, я обратил внимание на любопытную особенность. Там ряд лесных дорог ведет в Австрию. Границ никаких давно уже нет, и путешественник может свободно ходить из страны в страну, следуя указателям, расставленным повсеместно. Однако на стрелках не пишут, что данная тропа выведет вас в Австрию. Про соседнее государство немцы вообще не упоминают. Вместо этого отмечают, что путь ведет в Тироль, то есть указывают конкретный регион, а не страну.

Австрийцы на условной границе сохраняют надписи, информирующие о том, что ты ныне находишься в республике «Osterreich», а баварцы про свою Германию «забывают». Когда идешь в нее через лес со стороны Австрии, можешь вообще не заметить момента пересечения границы.

В сувенирных лавках — символика Баварии и Тироля. Национальной немецкой символики я там обнаружить не мог. Хотя должен признать, что в других регионах Германии (особенно в восточных землях, которые долго были оторваны от ФРГ) государственному флагу уделяется большее внимание. Тем не менее можно констатировать, что значение такого территориального образования, как регион, не только в политической, но и в обыденной жизни Европы резко повышается.

Объединяться или разъединяться?

В Германии сегодня нет сепаратизма. Наверное, потому, что она представляет собой настоящее федеративное государство с высокой степенью самостоятельности отдельных земель. Что же касается других европейских государств, то во многих из них отдельные регионы стремятся превратиться в независимые страны. Шотландия пытается покинуть Великобританию, Каталония — Испанию, Фландрия — Бельгию. Северная Италия в различных формах ставит вопрос о том, что ей не место в одном государстве с южанами. Чехословакия и Югославия уже распались, причем последняя — сразу на семь государств. Турция с трудом удерживает Курдистан. А если перенестись за океан, то там подобные проблемы можно обнаружить в Канаде. Франкоязычный Квебек давно уже ищет возможность стать независимым [Коленеко 2006: 192-247]. Сепаратистские настроения существуют у некоторой части жителей Техаса, да и в других штатах появляются подобные инициативы [Коцюбинский 2013: 35-36].

Региональная идентичность часто ощущается в большей степени, чем национальная. Однако из этого вовсе не следует, что Европа просто распадается на мелкие кусочки. Одновременно осуществляется прямо противоположный процесс — европейская интеграция. Отдельные государства объединяются в наднациональное сообщество, срывают пограничные столбы, обзаводятся единой валютой. И все труднее становится сказать, чего же все-таки хотят европейцы: объединения или размежевания.

На самом деле одно отнюдь не противоречит другому. В основе всех важных процессов, которые характерны для XXI века, лежит некое принципиальное явление — трансформация национального государства. Какие-то его функции уходят наверх, какие-то — вниз. Причем все эти проблемы касаются также России, а потому данный вопрос настолько у нас политизирован и идеологизирован, что даже само упоминание подобных явлений может вызвать упрек в антипатриотической направленности ума. Однако в действительности дело здесь не в патриотизме и не в идеологии. К началу XXI века изменилось многое из того, что в свое время вызвало необходимость формирования национального государства, и, соответственно, оно не может уже сохраниться в старом виде.

Пушки вместо Пушкина

Национальное государство возникло несколько столетий назад потому, что только оно могло выполнить некоторые важные экономические функции.

Например, осуществление бюджетных расходов. Вплоть до XX века правители собирали деньги с народа фактически для осуществления одной важнейшей цели — ведения войны. Для содержания войска, закупки вооружений, строительства крепостей, замков, оборонительных линий и т. д. При этом расходы на культуру, образование, здравоохранение и социальную помощь ложились на церковь, местные власти, частных благотворителей, но только не на государство. Да и величина таких расходов была ничтожна.

Люди, не чувствующие справедливости в распределении ресурсов между регионами, «голосуют ногами», перебираясь в те страны, где национальный центр перестает быть хищником. И та страна, из которой бегут лучшие работники, лучшие умы, со временем становится слабой из-за развала своей экономики.

Военная направленность госбюджетов определяла необходимость существования большого национального государства. «Малышам» просто трудно было уцелеть среди гигантов. Иногда они теряли свою самостоятельность, иногда — входили в состав больших государств посредством унии.

Но во второй половине XX века все изменилось. С одной стороны, в цивилизованном мире соседи уже не воюют между собой. С другой — бюджеты все чаще ориентированы на социальные нужды. В итоге больше нет потребности тянуть все собранные в виде налогов деньги в столицы национальных государств. Их проще распределять на местах. Да так получается и справедливее.

Тот регион, который больше заработал и смог создать лучшие условия для привлечения инвестиций, имеет право получить больше денег на социальные нужды. Если военные расходы должны были сосредотачиваться в центре для формирования одной мощной национальной армии, то социальные расходы, напротив, не могут сосредотачиваться в центре, если мы хотим иметь по-настоящему сильное государство.

Экономисты в последнее время заговорили о «принципе невидимой ноги» (по аналогии с «принципом невидимой руки» Адама Смита). Люди, не чувствующие справедливости в распределении ресурсов между регионами, просто «голосуют ногами», перебираясь в те страны, где национальный центр перестает быть хищником. И та страна, из которой бегут лучшие работники, лучшие умы, со временем становится слабой из-за развала своей экономики.

Таким образом, когда некоторые европейцы говорят, что им совсем не нужно национальное государство в старом формате (в виде своеобразного «просвещенного вертикализма»), они демонстрируют не что иное, как настоящий патриотизм. Только патриотизм не квасной, а прагматичный. Тот, который делает сильнее регионы и, значит, страну в целом.

Второй пример — формирование национальных рынков. Создание крупных государств было в свое время необходимо для того, чтобы бизнес мог свободно осуществлять торговлю без уплаты бесконечного числа таможенных пошлин. Феодальная раздробленность представляла собой прекрасную кормушку для местных «авторитетов», которые в лучшем случае брали с бизнеса плату за право везти товары по своей земле. А в худшем — откровенно грабили купцов, причем те не имели возможности апеллировать к какой-то вышестоящей власти.

«Безродный космополитизм» наших западных соседей, предпочитающих жить в Европе без границ, оказывается лучшим способом сделать сильнее каждое из входящих в ЕС государств.

Крупные национальные государства, бесспорно, способствовали на первых порах развитию экономики. Однако к концу XIX века среди экономистов и политиков возобладали идеи протекционистской замкнутости, поддержки отечественного производителя. В XX столетии, в межвоенный период, эти идеи весьма негативно сказались на хозяйственном развитии. В итоге экономисты пришли к выводу, что крупный рынок без протекционизма, рынок, на котором могут конкурировать самые разные фирмы, — это оптимальный вариант развития. Евросоюз представляет такой «общий рынок», где товары, капиталы, рабочая сила и технологии могут свободно перемещаться через границы в интересах общего роста благосостояния. В известной мере и наш Евразийский экономический союз тоже представляет собой подобное интеграционное межгосударственное образование.

Таким образом, национальное государство теряет в XXI веке еще одну свою важную функцию — охрану национального рынка. Если социальные расходы выгоднее осуществлять на региональном уровне, то «общий рынок» надо поддерживать на межгосударственном. И «безродный космополитизм» наших западных соседей, предпочитающих жить в Европе без границ, оказывается лучшим способом сделать сильнее каждое из входящих в ЕС государств.

В итоге получается, что былое национальное государство расползается на несколько уровней. Причем не из-за каких-либо врагов, коварно стремящихся его подорвать, а по совершенно объективным причинам. Потому, что экономика XXI века принципиально отличается от экономики XVII или даже XIX столетия.

В Европе эти несколько уровней оформились уже довольно четко: Евросоюз — национальные государства — регионы. Причем, как показывает пример евроскептически настроенной Великобритании, ликвидировать средний уровень полностью в XXI веке не удастся. Для простых людей, в том числе не являющихся квасными патриотами, национальная общность по-прежнему многое значит. В экономическом смысле они европейцы, в социальном — валлонцы, баварцы, ломбардцы или каталонцы, а в культурном и политическом— по-прежнему британцы, французы, поляки, шведы.

В Северной Америке — похожая, но не столь ярко выраженная картина. НАФТА — ассоциация, включающая США, Канаду и Мексику, — североамериканский «общий рынок», хотя далеко еще не союз. На уровне штатов в США традиционно существует высочайшая степень самостоятельности.

Правительство как Комбед

У нас же сегодня сложилась несколько иная ситуация. Евразийский экономический союз отличается от Евросоюза своей структурой. Явное доминирование России (по территории, ВВП и политической мощи) снижает значение интеграции. Евразийский экономический союз получается чем-то вроде довеска к нашей стране. Он, бесспорно, имеет большое значение для белорусских предприятий, пользующихся свободным и очень выгодным доступом к огромному межнациональному рынку, но для России приращение экономического пространства не может дать тех плюсов, которыми обладает благодаря интеграции любая страна Евросоюза.

Более того, как показало развитие международной торговли после введения системы санкций, Евразийскому экономическому союзу трудно существовать, поскольку между властями разных стран отсутствуют политическое единство и общность взглядов на отношения со странами Запада. В результате наш «общий рынок» стал использоваться не только для нормальной торговли, но и для контрабандной поставки продукции в Россию через соседние государства, не вводившие санкций против Евросоюза.

На нижнем (региональном) уровне у нас тоже имеются серьезные проблемы. Россия сильно зависима от нефти и газа, а эти ресурсы крайне неравномерно распределяются по стране. Кто-то богат, кто-то беден. В итоге выходит, что подавляющее большинство регионов полностью зависит от финансовой поддержки центра, где сосредотачиваются доходы от продажи энергоносителей.

Если пойти по пути, характерному для XXI века, и предоставить регионам реальную самостоятельность в финансовой сфере, Россия будет состоять из небольшого числа сказочно богатых областей наряду с массой абсолютно нищих. Понятно, что потенциально эти нищие заинтересованы в том, чтобы сохранить сильный экономический центр в Москве, способный брать деньги у одних и отдавать их другим. В этом смысле наше правительство представляет собой своеобразный Комбед — комитет бедноты типа тех, что создавались в российских деревнях после революции ради поддержки неимущих и экспроприации кулаков. Нищая глубинка будет цепко держать за шею нефтедобывающие регионы, дабы они не позволили себе какой-нибудь самостоятельности.

Но вот проблема: некоторые из этих регионов практически ничем не привязаны к Москве кроме символических связей. Возьмем, например, Якутию. Эта республика и так достаточно богата благодаря своим алмазам, а сейчас ее богатства потенциально должны вырасти благодаря разработкам газа на Чаяндинском месторождении. Причем продавать этот газ мы намереваемся в Китай. Когда будет построен трубопровод «Сила Сибири», Якутия окажется в тесной экономической кооперации с Китаем. Оттуда она станет получать львиную долю доходов, причем, скорее всего, оттуда же в обмен на «газодоллары» будет получать продукты, необходимые для жизнеобеспечения. Ведь везти их из России слишком далеко и дорого. Цены в якутских магазинах способны привести в шок любого россиянина из европейской части страны. Возможно, транспортировка товаров обходилась бы дешевле, если бы построили давно обещанный мост через Лену, но вместо него сейчас строят мост через Керченский пролив в Крыму.

В общем, с экономической точки зрения Якутия, бесспорно, нужна Китаю, и Кремль сейчас сам связывает ее с Поднебесной трубопроводно-газовыми узами. Китай тоже очень нужен Якутии, как, впрочем, и Япония с Кореей, откуда гораздо дешевле поставлять автомобили, чем с ВАЗа. А Москва в этой истории выступает в качестве сборщика налогов и неэффективного менеджера, который никак не может достроить очень нужный якутам мост.

При этом в Якутии быстро меняется этническая структура. Коренное население отличается значительно более высокой рождаемостью, чем русское. А кроме того, из некоторых регионов этой республики русские активно перебираются на «большую землю» просто потому, что для них нет той работы, которая имелась в советском прошлом. Во время командировки в Якутск я много бродил по улицам города и видел на десять-пятнадцать якутских лиц максимум одно русское.

На самом деле разрыв не столь значителен, но дело, видимо, в том, что якуты в среднем существенно моложе. Среди русских немало стариков, которые сидят дома. В общем, через пару десятилетий Якутия станет в полной мере якутской.

Думается, что только развитие России по пути настоящего федерализма с максимально предоставляемыми регионам административными полномочиями и с максимально предоставляемыми регионам финансовыми ресурсами способно разрешить назревающую проблему. Если же все останется как есть, Москва должна быть очень сильной и авторитетной для того, чтобы давить на регионы, не позволяя им никаких вольностей. Такой способ правления вряд ли по-настоящему перспективен, если смотреть на опыт зарубежных государств. Однако на какое-то время этого своеобразного «силового федерализма» нам, наверное, хватит.

Глава 3

ОБЩЕСТВО

КАК НАШ МИР СТАНОВИТСЯ «МАКДОНАЛЬДСОМ»

Путешествуя по Италии, я как-то раз обратил вдруг внимание на одно любопытное явление. Казалось бы, эта страна регулярно привлекает миллионы туристов. В исторических центрах больших городов не протолкнуться. Шум, гам, суета. Люди распихивают друг друга, чтобы не отстать от группы. Фотографируют со скоростью пулеметной стрельбы. Машут руками, демонстрируя достопримечательности. Надо уворачиваться от сотен указательных пальцев: вот-вот в глаз попадут.

Музеи переполнены. Порой приходится выстаивать длинную очередь, чтобы их осмотреть. Или переплачивать за право особого доступа. В некоторые места пуск — лишь по предварительной записи: вас, мол, много, а Леонардо один.

Силен туристический натиск, безжалостный и беспощадный. Причем, по мере роста благосостояния в Китае, он постоянно усиливается. Миллионы гостей с востока, заработавших наконец себе денег на турпоездку, вихрем проносятся по Европе, отщелкивая свои камеры, почти не останавливаясь для осмотра.

Казалось бы, исчезли во всей этой вакханалии места для уединенных размышлений об увиденном. Но нет. Стоит уйти в сторону от нахоженных туристических троп, как весь ажиотаж мигом пропадает. Причем не потому, что в стороне нечего смотреть. Почти всегда там можно обнаружить коллекции, ничуть не менее ценные, чем непосредственно в центрах, переполненных путешественниками. Но эта «периферия» не вписана в стандартную туристическую программу. Или, точнее, в стандартные представления туриста о том, что он «обязан» увидеть в ограниченное время, отпущенное ему на отдых.

Во флорентийской «Академии» стоит «Давид» Микеланджело. Разве можно уехать из Флоренции, Давида не повидав? Поэтому в «Академии» столпотворение. А, скажем, в палаццо Питти свободно, хотя там выставлено множество «рафаэлей» и «тицианов». В венецианской «Академии» тоже свободно. Как, кстати, почти во всех местах города, где вывешены шедевры Тинторетто. Но на пьяцца Сан-Марко людей больше, чем голубей. В собор очередь. В палаццо дожей — тоже.

В живописнейших малых городках всегда пусто. Кроме Пизы, поскольку никто не может уехать из Италии, не поддержав падающую башню своим рублем.

Почему же так странно распределяются туристические потоки? По очень простой причине. Желающие приобщиться к культуре имеют в большинстве случаев ограниченный ресурс времени и денег. Они не могут, как, скажем, Павел Муратов — блестящий русский искусствовед начала XX века, уехать в Италию надолго и методично перебираться из города в город, осматривая все достойное нашего внимания [Муратов 2005]. Они должны получить максимум впечатлений в пределах отпущенных на отдых времени и денег. И вот вырабатывается стандартный набор впечатлений, который «заказывают» себе 90 % туристов. Этот «стандарт» дешевле индивидуального набора, поскольку турфирма собирает большие группы и получает скидки на транспорт, отели и рестораны.

До начала эры глобализации и массового туризма по миру путешествовали лишь единицы богатых людей, тогда как миллионы простолюдинов сидели дома. Нынче путешествуют миллионы, но видят они лишь единицы из числа тех шедевров, которые потенциально доступны туристам.

«Биг-Мак» и прекрасная няня

А вот — другая история. Внешне совсем не похожая на туристическую, тогда как по сути почти такая же. Просмотр телевизионных сериалов напоминает осмотр достопримечательностей. Львиная доля зрителей получает одно и то же. В одно и то же время миллионы людей нажимают одну и ту же кнопку на пульте, «впуская в свой дом» одних и тех же актеров.

Более того, не секрет, что наши доморощенные сериалы в той или иной степени сделаны по американским стандартам и лишь слегка адаптированы ко вкусам отечественной публики. Патриотически настроенный зритель, только что получивший заряд антиамериканизма от телепропагандиста в публицистической программе, спокойно впитывает «враждебный» образ жизни в часы художественного вещания. Современный сериал однотипен от Лос-Анджелеса до Москвы. Он сравнительно дешев в производстве, но обеспечивает при этом хороший рекламный поток. И, соответственно, миллионы зрителей получают стандартный «кинопродукт» бесплатно.

Альтернатива этому есть, но она уже не бесплатна. Билет в кино и доступ в интернет стоят денег. А кроме того, личный выбор всегда требует знаний, раздумий, интеллектуального поиска. Поэтому сериал, как и стандартный тур по Европе, выигрывает конкуренцию за массового потребителя.

Наши доморощенные сериалы сделаны по американским стандартам и лишь слегка адаптированы ко вкусам отечественной публики. Патриотически настроенный зритель, только что получивший заряд антиамериканизма от телепропагандиста в публицистической программе, спокойно впитывает «враждебный» образ жизни в часы художественного вещания.

В XXI столетии путешествия и развлечения все больше становятся похожи на стандарт, который в прошлом веке задала для мировой экономики сеть закусочных «Макдональдс». Американский социолог Джордж Ритцер даже ввел в оборот словосочетание «макдональдизация общества», обозначающее множество однотипных явлений, возникающих в самых разных сферах современной жизни [Ритцер 2011]. На первый взгляд, довольно трудно  увидеть нечто похожее в унылом «Биг-Маке» и в сериале про прекрасную няню. Но на поверку оказывается, что они выстроены примерно по одному плану.

Идея «Макдональдса» как франчайзинговой системы была рождена американским предпринимателем Рэймондом Кроком [Травин 2005-6: 269-282], разглядевшим возможность продавать стандартный продукт миллионам людей по всему миру. Продукт этот был, во-первых, недорог, а следовательно, доступен подавляющему большинству потребителей из развитых стран. Во-вторых, одинаков повсюду и поэтому не содержал никаких неприятных неожиданностей для каждого, кто его раньше пробовал. В-третьих, широко известен и, значит, превращен в своеобразный символ потребления и приобщения к свободному миру.

В XXI столетии путешествия и развлечения все больше становятся похожи на стандарт, который в прошлом веке задала для мировой экономики сеть закусочных «Макдональдс».

Люди покупают «Биг-Мак» не только, чтобы утолить голод, но и чтобы идентифицироваться с данным продуктом Возможно, это звучит дико, но, увы, такова реальность. На открытии первого «Макдональдса» в Иерусалиме к американскому послу подошел мальчик и попросил автограф. Но как только в разговоре выяснилось, что тот — посол Соединенных Штатов, а не «Макдональдса», парень сразу потерял интерес и быстро отошел в сторону [Ритцер 2011: 63-64].

Подобная система оказалась настолько эффективной, что целый ряд представителей фастфуда стали выстраивать работу, ориентируясь на опыт «Макдональдса». Это всем хорошо известно. Но реже обращают внимание на то, что похожим образом ныне продают самые разные товары.

Яркий пример — мебельная торговля ИКЕА, где продукт максимально стандартизирован, экономичен (сам подобрал нужные компоненты, сам вывез, сам собрал) и незамысловат, как в «Макдональдсе». Разнообразие, конечно, намного шире. Но в основе — та же система: в любой точке мира человек должен хорошо понимать, что, собственно, он приобретает за свои деньги. Торговая марка привлекает покупателя, тогда как детали уточняются по каталогу, являющемуся книгой с самым большим тиражом в мире после Библии [Там же: 59].

Другой пример — торговля через интернет. Например, книгами. Выбрать что-то в соответствии с индивидуальными требованиями подобным образом невозможно. Ты не пролистаешь книгу, не заглянешь в оглавление, не оценишь, насколько текст профессионально написан. Но большинство покупает сравнительно узкий круг бестселлеров, то есть заранее знает, что хочет. И интернет дает возможность приобрести несколько килограммов чтива по приемлемой цене.

Гог и Мак-Гог

Макдональдизация начинает захватывать даже такие сферы общества, которые, казалось бы, стандартизации не поддаются.

Например, Мак-Док ставит лечение пациента на поток. Как-то раз я пришел в солидный медицинский институт и оказался в людском потоке, напоминающем «Макдональдс». Ждал недолго (все же не районная поликлиника!), но осматривали меня в коридоре (к счастью, не до трусов), поскольку место в кабинете врача было занято: там еще лечили предыдущего пациента. Когда кабинет освободился, врач быстро справился с моей проблемой, и я ушел вполне удовлетворенный.

Хуже было в другой раз в другом институте. Прием вела очаровательная девушка (наверное, любимая аспирантка профессора), которая одновременно выслушивала мои жалобы и энергично листала медицинский справочник, надеясь отыскать информацию о том, что со мной делать. Она явно была подготовлена лишь для лечения стандартного минимума болезней. Не излечившись, я решил ориентироваться на профессоров, но вскоре попал к такому, который выслушивал мои жалобы и одновременно интенсивно гуглил с той же самой целью, с какой девушка листала справочник. По всей видимости, широта знаний профессора в сравнении с аспиранткой отличалась лишь тем, что он был уверенным пользователем компьютера.

Еше пример — Мак-Толст и Мак-Дост: аудиокниги, которые удобно прослушивать за рулем или во время занятия на спортивных тренажерах. Романы Толстого и Достоевского сворачиваются до стандартного размера. Слушатель получает основную информацию о действующих лицах и совершенных ими действиях: кто с кем, кто кого, кто за кого и чем закончилось. Философский смысл литературы устраняется, как вкусовые особенности в «Макдональдсе». Остается лишь то главное, что имеется во всех романах, — любовь, секс, смерть, женитьба (это как калории, которые есть в любой пище вне зависимости от вкуса).

Впрочем, проблема «Гог и Мак-Гог» (Гоголь и МакГоголь) еще не самая страшная для культуры. Хуже Мак-Тест. ЕГЭ — это типичный продукт макдональдизации. Ради набора не связанных между собой фактов, знания которых требуют на экзамене, выстраивается вся система школьного образования. У моего сына, сдававшего несколько лет назад ЕГЭ по истории, Мак-Тест поинтересовался, когда начались гайдаровские реформы. И дал варианты ответов, среди которых значились 1991 и 1992 годы. Боюсь, на такой вопрос не ответил бы и сам Гайдар, поскольку реформы готовились в конце 1991 года, но реализовывались с января 1992-го. При устном ответе экзаменатору проблемы вообще не возникает, но при работе с Мак-Тестом трудно понять, что имеется в виду. Не угадаешь — и провал.

Дети, успешно сдавшие Мак-Тест, вполне пригодны для того, чтобы писать Мак-Диссер. Стандартные диссертации ныне, как известно, продаются на рынке не хуже, чем «Биг-Маки». В них нет индивидуальных особенностей (и науки, собственно говоря, нет), но они обладают всеми внешними признаками диссертаций. Такими трудами вполне можно набить шкафы, примерно так же, как «Биг-Маками» можно набить живот. И до тех пор, пока энтузиасты не начинают проверять, из каких продуктов приготовлена подобная диссертация, никаких проблем не возникает. Поскольку тот, кто купил Мак-Диссер в сети быстрого творчества «Фаст-Сайенс», как правило, ничем не хуже для науки, чем те, кто сам пишет свои труды.

Дело в том, что ценность научных трудов все чаще определяется ныне по системе Мак-Цит — цитирование в узком круге престижных журналов. Если на Вас часто ссылаются — значит, Вы большой ученый. Если не часто — значит, ученый помельче. А если вообще не ссылаются — то прохиндей. Поэтому для высокой цитируемости надо создавать тусовки, в которых «ученые» ссылаются друг на друга. А еще лучше — эпатировать всех неподражаемой дуростью своего исследования. Тогда критики станут регулярно отмечать, что доцент МакПуп идиот, и аккуратно давать ссылки на статью, в которой идиотизм проявился. Индекс цитируемости резко возрастет, и доцент вскоре станет профессором.

Способ повышения квалификации для профессора МакПупа (если он занимается общественными науками) — это система информации Мак-Ньюс. Информация на TV и в массовых газетах дается в виде своеобразных «Биг-Маков» — стандартная, однородная и не предполагающая серьезного анализа, поскольку анализ утомляет МакПупа. СМИ, построенные по системе Мак-Ньюс, напоминают Мак-Толст и Мак-Дост: кто с кем, кто за кого и кто кого замочил. В чем причины конфликтов и кризисов, данную систему не интересует, поскольку МакПуп рассматривает мир как своеобразное футбольное поле, на котором политики, корпорации, армии и международные террористы играют лишь для его развлечения.

Другой способ развлечения для МакПупа — телефонный Мак-Секс, максимально упрощенный и выстроенный по заранее составленным инструкциям. Как отмечает Ритцер, «Те, кто поднимают трубку на том конце провода, бездумно и навязчиво следуют “протоколам”, произнося, например: “Прости, тигренок, но твоя девочка должна идти... Перезвони и попроси меня снова”» [Ритцер 2011: 73].

Вершиной всей этой системы является Мак-Пол — политик, ставший премьером или президентом просто потому, что оказался максимально стандартным продуктом на политической кухне, не вызывающим отрыжки или тем более тошноты у большинства групп избирателей. Мак-Пол — не острый и не сладкий, не горький и не кислый. Он не проводит реформ и не сокращает расходов. Он стремится всем дать, ни у кого не отнимая, а для этого выстраивает пирамиду госдолга, которая когда-нибудь рухнет, но отвечать за это придется преемникам.

Двухуровневый мир

Макдональдизация выглядит убого, но справедливо пользуется большим спросом, поскольку раньше 90 % населения не имело даже этого. Стандартизация по образцу «Биг-Мака» стала следствием двух явлений современности: возникновения среднего класса в обществе потребления, а также глобализации, распространившей стандарты этого класса по всему миру.

Однако макдональдизация — это отнюдь не вся экономика XXI века. Она представляет собой базовый уровень, на котором может произрастать все, что не вписывается в стандарт. Человек, выходящий за пределы среднего класса, создает принципиально новый продукт, не отвечающий стандартам, и продает его тем, кто желает потреблять нестандартное. Таким образом, над базовым уровнем возникает еще один — более развитый. Но об этом предстоит особый разговор.

ПОЧЕМУ РОССИЯ НЕ КРЕАТИВИТ

Широкий комплекс свобод, которыми обладает человек XXI века, в последнее время стал непосредственно влиять на устройство общества. Свободные люди создают новый мир, а те, кто остается несвободным, впихивают себя в реалии прошлых веков, стремясь максимально предохранить свой образ жизни от перемен. Попробуем разобраться в том, как это выглядит на практике.

Американский социолог Ричард Флорида в своей знаменитой книге «Креативный класс» [Флорида 2011: 16-19] предложил проделать любопытный мысленный эксперимент. Давайте представим себе, что некий американец оказался заброшен из начала XX века в 1950-е годы, а другой — из 1950-х в начало XXI столетия. Какой из них испытает больший шок от увиденного?

Новые люди нового мира

На первый взгляд, ответ очевиден. В 1950-х годах машины заполонили все улицы больших городов. Гражданская авиация избороздила небо. Квартиры оказались насыщены бытовой техникой: стиральными машинами, холодильниками, телевизорами, пылесосами, а супермаркеты — такими усовершенствованными продуктами, как растворимый кофе или замороженные овощи.

За следующие 50 лет Америка не сильно продвинулась в плане появления всякого рода технических диковинок. Ускорились автомобили и поезда, вместительней стали самолеты, компьютеры оснастили рабочие места, но в целом при анализе одних лишь технических изменений не возникает ощущения, будто мир стал совершенно иным.

Впрочем, если бы человек 1950-х пожил какое-то время в XXI веке и посмотрел на изменения в образе жизни, он обнаружил бы совершенно разительные новшества. Трансформировался весь стиль человеческого существования. Люди, которые в начале и в середине XX века были привязаны к станку или к офисному столу, стали теперь пользоваться гибким рабочим графиком, а то и вовсе трудиться дома. Индивидуальность и самовыражение начали поощряться больше, чем соблюдение организационных норм. Строгая офисная одежда отступила под давлением новых привычек — стремлением носить джинсы и легкие рубашки. Стандартное предпочтение, оказываемое белым мужчинам англосаксонского происхождения при назначении на управленческие должности, ушло в прошлое, поскольку личные заслуги стали цениться больше формальных критериев отбора.

Словом, производственная атмосфера оказалась намного свободнее. А для некоторой части общества теперь вообще трудно провести границу между работой и отдыхом, поскольку и то, и другое превратилось в способ самовыражения.

Свободные люди со свободным образом жизни создали персональные компьютеры, мобильную связь, цифровые технологии, биотехнологию. Они разработали и усовершенствовали множество продуктов, обращающих на себя внимание не только техническим уровнем, но и необычным даже для экономики XX века разнообразием. Создателей всего этого разнообразия Флорида назвал креативным классом. Между тем, что делает этот класс, и тем, как он живет, есть, по всей видимости, самая непосредственная связь.

Как возник креативный класс

Почему появляется креативный класс и почему его значение будет, скорее всего, увеличиваться в дальнейшем? Дело в том, что в экономике с каждым годом крутится все больше «дурных» денег, то есть тех, расходование которых жестко не предопределено. Потребитель готов их истратить в любой момент, однако, пресытившись имеющимися благами, не знает толком, как это сделать. И в такой ситуации он с радостью вывалит кругленькую сумму тому креативщику, который придумает новую потребность и «завернет ее в столь привлекательную обертку», что покупатель почувствует удовольствие от очередного поворота шопинга.

Как тратило свои доходы старое индустриальное общество? Число пресыщенных богачей, не знающих, куда девать деньги, было сравнительно мало. Основная же масса перебивалась с хлеба на квас. И если вдруг эта масса повышала свое благосостояние, производитель точно знал, на что она готова тратить деньги. Строительство домов, выпуск колбасы, открытие новых ресторанов или сапожных мастерских — все приносило доход, поскольку набор потребностей был узок и хорошо предсказуем. Креативить порой тоже надо было, однако с этой задачей легко справлялся хозяин бизнеса, лично решавший, в чем будет «фишка» его нового пивного бара.

Потом наука сформировала иные потребности. Автомобиль, телефон, бытовая электротехника и все прочее требовали креатива в невиданных ранее масштабах. Однако в условиях массовых потребностей на первый план среди креативщиков выходила узкая группа инженеров, изобретавших принципиально новый продукт. А когда он появлялся, раскручивалось его массовое, стандартизированное производство. Ясно было, что, скажем, спрос на авто не насытится, пока последний имеющий деньги оболтус не получит возможность лично сесть за баранку. Поначалу автопроизводители вообще не гнались за разнообразием своей продукции, полагая, что главное в этом деле — технические возможности машины. И лишь во второй половине XX века массовое стандартизированное производство стало приспосабливаться к личности потребителя.