Крутые горки XXI века: Постмодернизация и проблемы России

Почти столетие экономика развивалась по четкой схеме: идея — воплощение — массовое производство — насыщение рынка. Сегодня же ситуация стала иной. В развитых странах общество настолько разбогатело, что принципиальные технологические прорывы не поспевают за увеличением толщины кошельков потребителей. Все меньше становится очевидных приобретений. То есть таких, в целесообразности которых никого не надо убеждать.

Ясно, что каждому нужен телефон. Подавляющему большинству не повредит мобильник, поскольку редко кто сейчас полностью привязан к одному месту. Возможно (хотя уже не очевидно), что большинство предпочтет иметь максимально компактную трубку. Но когда рынок компактных, удобных в обращении мобильных телефонов до предела насыщен, вопрос о том, как втюхивать потребителю принципиально новый продукт, становится чрезвычайно сложным. Во всяком случае, до тех пор, пока не произойдет такой технологический прорыв в сфере телекоммуникаций, который сразу заставит миллионы людей раскошеливаться.

И вот тут-то вступают в игру креативщики. Имеется множество способов раскрутить потребителя на деньги, однако особенность нашей эпохи в том, что разные группы потребителей способны клюнуть на разные стимулы. Современный насыщенный рынок быстро индивидуализируется. Одним нужно сочетание ряда функций, другим — максимальная компактность, третьим — привлекательный дизайн. Есть те, кому ничего особо не нужно, но они гонятся за модой. А для некоторых обладание определенной вещью — признак крутизны, то есть способ повысить самооценку. Причем сам потребитель не знает, за что он готов выложить деньги, до тех пор пока креативщик не объяснит ему это.

И так обстоит дело в десятках, если не сотнях, сегментов рынка. Тому, кто хочет тратить деньги на путешествия, надо предложить идею и маршрут, которые еще не приелись. Того, кто чудесам реставрации памятников предпочитает чудеса ресторации, надо пригласить в такой ресторан, где старый продукт не приелся в прямом смысле этого слова. Кого-то можно заинтересовать нестандартным спортом вместо наскучивших пробежек по соседнему парку. Кого-то — коллекционированием таких вещей, которые никому еще не приходило в голову собирать. Да, кстати, современное искусство — тоже креативный продукт. Если убедить потребителей в том, что явился новый Пикассо, то можно продавать весьма экзотические холсты по весьма экзотическим ценам.

В общем, сейчас сформировать идею о том, как можно истратить деньги новым способом, зачастую важнее, чем технически разработать такой продукт, какого раньше у нас не имелось в принципе. На этой базе и формируется креативный класс — миллионы людей, чья работа состоит не в том, чтобы выполнять инструкции боссов, а в том, чтобы самостоятельно порождать идею, которую на рынке можно трансформировать в деньги.

Офисного человека и креативщика традиционно относят к среднему классу, однако такая классификация бессмысленна. Они абсолютно различны по поведению, по характеру трудовой деятельности, по образу жизни, по способу получения дохода и многим другим параметрам. Креативный класс — чистый продукт постмодернизации. Его роль в XXI веке наверняка будет возрастать, поскольку в мире существует множество еще не возделанных «полей чудес», с которых можно получить хороший доход, если объяснить потребителю, что именно там стоит зарыть свои денежки.

Мы засиделись в прошлом

Несмотря на некоторую иронию, пробуждаемую действиями креативного класса, следует признать, что именно он по большому счету меняет наш мир. Пусть даже на десять идей, позволяющих облегчить кошелек потребителя, придется лишь одна, которая качественно усовершенствует жизнь человека.

Если миллионы молодых людей понимают, что креатив одновременно интересен и доходен, они с университетской скамьи устремляются именно в эту сферу и порождают помимо прочего важнейшие технические открытия. Креативный класс формирует креативную атмосферу, которая, собственно, и рождает все, что нам нужно: от удобной схемы организации городской жизни до новейших видов вооружений, способных защитить страну от агрессора.

Увеличение креативного класса требует максимально возможного расширения свободы. Идеи рождает соответствующий образ жизни, а не приказ начальства и даже не университет. «Разговоры за полночь в баре Уокера “Фургонное колесо” в Маунтин-Вью сделали для распространения технологических инноваций больше, чем большинство семинаров в Стенфорде» [Кастельс 2000: 72].

Креативный класс вообще может сформироваться лишь там, где существует минимум ограничителей, выстроенных государством или отдельными его представителями из числа чиновников. Ни государство в целом, ни отдельный чиновник не понимают, где, как и когда произойдет креативный прорыв. Если бы понимали, то наиболее развитыми были бы страны, где вместо креативного класса существуют креативные департаменты разного рода министерств, где клерки по приказу начальства выдают одно за другим гениальные изобретения. Однако социальные системы с подобной организацией креатива (социализм, национал социализм, фашизм, хустисиализм, чучхе и т. д.) давно уже обанкротились.

Увеличение креативного класса требует максимально возможного расширения свободы. Идеи рождает соответствующий образ жизни, а не приказ начальства и даже не университет.

Либо мы предоставляем обществу максимально возможные свободы, и тогда в нем формируется креативный класс XXI века. Либо мы дозируем свободы в духе XIX-XX веков, и тогда имеем, соответственно, экономику прошлых столетий. В такой ситуации потенциальные креативщики либо съезжают за рубеж, либо спиваются, либо креативят в области распилов, откатов и наездов, где их способности всегда будут востребованы.

Сегодня Россия вполне осознанно выбирает второй путь развития. Неоднократно произнесенные слова Дмитрия Медведева о том, что свобода лучше, чем несвобода, так и остались словами, тогда как на деле у нас функционирует комплексная, четко продуманная система ограничения свобод, чрезвычайно удобная для консервации политического режима, но неприемлемая для адаптации к потребностям экономики XXI века.

Либо мы предоставляем обществу максимально возможные свободы, и тогда в нем формируется креативный класс XXI века. Либо мы дозируем свободы в духе XIX-XX веков, и тогда имеем экономику прошлых столетий.

Весьма характерна, например, ситуация с гомофобским законодательством. Флорида показал, что в США именно в тех местах, где сложилось наиболее толерантное отношение к геям, складывается и наиболее благоприятная атмосфера для креативной деятельности. Причем совсем не потому, что геи являются самыми лучшими креативщиками. Успехи в этой деятельности принадлежат людям разных наций и ориентаций. Просто гомофобия — лакмусовая бумажка, по которой интеллектуалы XXI века судят о наличии свобод в целом.

Если в данном городе сложилась нормальная атмосфера для творчества и для отдыха, то там наверняка и к представителям сексуальных меньшинств относятся толерантно. Флорида отмечает, что представители креативного класса «оценивая новую компанию и новое сообщество, воспринимают терпимость к разнообразию и в особенности к гомосексуализму как знак того, что “здесь рады видеть нестандартных людей”» [Флорида 2011: 97]. А если обнаруживается, что в новых сообществах существуют проблемы у геев, то, видимо, в той или иной степени будут проблемы со всеми свободами, которые требуются для креатива.

Сложившаяся у нас в России стратегия привлечения мозгов полностью сформирована прошлыми столетиями. Состоит она в том, что за деньги можно купить любые мозги. Причем за очень большие деньги — очень большие мозги. Но опыт функционирования креативного класса в Америке показывает, что свободное творчество требует не только денег, но еще и такого образа жизни, в котором приятно функционировать креативщикам. Если же человек клюет только на деньги, то велика вероятность, что с креативом на поверку у него будет туго.

В общем, сегодня в России сложилась интеллектуальная атмосфера, которая по одним параметрам характерна была для Америки и Европы 1950-х годов, а по другим — даже для 1930-х. И самое грустное, что убеждать сторонников идей прошлого в том, что их энергичная патриотическая деятельность тормозит развитие нашей страны (в том числе в военно-технической области), совершенно бесполезно. Для тех, кто полагает основой развития иерархические системы с жестким подчинением начальству и с предоставлением минимума свобод творческой части общества, философия креативного класса практически недоступна. Людям, которые считают развитие следствием четкого исполнения команд, трудно примерить на себя образ жизни той части общества, что творит благодаря внутренним импульсам и стимулам, создаваемым на свободном рынке.

Сегодня в России сложилась интеллектуальная атмосфера, которая по одним параметрам характерна была для Америки и Европы 1950-х годов, а по другим — даже для 1930-х. И самое грустное, что убеждать сторонников идей прошлого в том, что их энергичная патриотическая деятельность тормозит развитие нашей страны [в том числе в военно-технической области), совершенно бесполезно.

«Иерархические» политики любят называть себя консерваторами и полагают, будто следование традиции спасет мир от хаоса. Но на самом деле они таким образом просто консервируют свою власть, стремясь не допустить к правлению людей «со стороны» [Робин 2013]. Некоторая часть креативного класса, способная зарабатывать на обслуживании нашей иерархической системы, встраивается в эту модель, занимая ее нижний этаж. «Креативщики» создают идеи для манипулирования толпой, а «иерархи» эти идеи внедряют в жизнь. Но многих представителей креативного класса данная система отторгает. Эти люди всё чаще уезжают за рубеж или уходят во внутреннюю эмиграцию.

КАК ПРЕУСПЕТЬ НА ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОМ РЫНКЕ

Минувший век был последним веком великих идеологий — учений, в которые люди искренне верили и за которые готовы были отдавать свои жизни. Великие идеологии обещали человечеству либо спасение в мире ином, либо коренное переустройство жизни на земле. И ныне еще широкие массы порой сохраняют подобную веру, однако элиты, которые конструируют идеологии, становятся более рациональными, прагматичными и даже циничными. В духе философии постмодерна они признают равноправными самые разные взгляды и не готовы бросаться в бой за ту или иную систему верований.

Еретики и диссиденты

Однако это не означает, будто элиты вообще удаляются из сферы конструирования массовых представлений об обществе. Сегодня формируется своеобразный рынок идей, на котором интеллектуалы стремятся продать свой продукт доверчивому покупателю. Тот молодой человек, что хочет обращать свой интеллект в деньги, карьеру и массовое признание, будет в XXI столетии действовать вовсе не так, как поступали его предшественники в прошлом.

Интеллектуальная карьера прошлых веков практически всегда осуществлялась в рамках определенных иерархических структур. Например, под эгидой господствующей на данной территории церкви или в составе определенной политической партии. Интеллектуал медленно восходил по иерархической лестнице, соблюдая сложившиеся правила игры и ожидая того момента, когда предшественники освободят для него высшие ступени.

Свободный интеллектуальный поиск был, конечно, возможен, однако практически всегда сопрягался для человека с опасностью превратиться в преследуемого всеми еретика. Сколько ярких людей погибло на костре до тех пор, пока Мартин Лютер не утвердил протестантизм, вступивший в бой со сложившейся в католической церкви иерархией. Протестантский проповедник обладал большей свободой интеллектуального поиска, чем католический священник, однако и он должен был обязательно делать карьеру в рамках сложившейся на данной территории традиции. Диссидентам, плохо вписывавшимся в традицию, приходилось за счастьем отправляться в отдаленные места.

Советским диссидентам, которые предлагали идеи, расходившиеся с генеральной линией партии, приходилось отправляться в «места, не столь отдаленные», но значительно менее приятные, чем те, где искали себе паству западные проповедники. Наша страна долгое время была самым ярким примером того, как интеллектуальная карьера осуществляется лишь в рамках иерархии.

Идея на полке супермаркета

В наши дни постепенно устанавливающиеся представления о равноправии различных взглядов формируют своеобразный рынок, куда выходит молодой интеллектуал в поисках той подходящей для него ниши, которая позволит обрести известность. Идеи сегодня продаются, как колбаса или сыр. Продукты интеллектуального творчества лежат на полках супермаркета, и «покупатель» выбирает тот, который ему в наибольшей степени подходит. При этом «производитель» определяет для себя специализацию, не столько исходя из сложившихся у него личных убеждений (таковых, собственно говоря, может и вообще не быть), сколько исходя из сложившихся представлений о том, какие идеи в ближайшие десятилетия будут в большей степени востребованы обществом. Будет спрос на «интеллектуальный сыр» — сделаем сыр. А если растет рынок «интеллектуальной колбасы», предложим ее покупателю.

Поясним это на конкретном примере. Допустим, вы — молодой интеллектуал с хорошим образованием широкого профиля, которое позволяет приложить свои силы в самых разных сферах деятельности. Чем вам заняться, чтобы лет через тридцать иметь хорошую репутацию в интеллектуальных кругах, большой дом в престижном районе, кругленький счет в банке и перспективы безбедной старости?

Первое, что приходит на ум, — бизнес. Здесь новые оригинальные идеи самым прямым способом трансформируются в деньги и успех. Если вы сможете уловить, чего не хватает рынку, а затем подобрать и организовать специалистов, способных заполнить свободную нишу товаром, вероятность успеха достаточно велика. Искать эту нишу можно в самых различных областях. Быть может, вы хорошо ориентируетесь в гаджетах. А может, сумеете принципиально по-новому подойти к прокладке туристических маршрутов. Толковые инженеры или знающие гиды всегда найдутся на рынке рабочей силы. А ваша главная задача — выдать идею, которую они потом реализуют.

Но далеко не каждому, кто хочет преуспеть на интеллектуальном рынке, удобно внедряться в бизнес. Возможно, вам легче плодить идеи, которые приложимы к общественной жизни. Тогда имеет смысл специализироваться на политике. Ведь это лишь на первый взгляд кажется, что создавать гаджеты и занимать парламентские кресла — принципиально разные задачи. На самом же деле они очень похожи в своей основе. Стараясь уловить, что нужно покупателю (избирателю), вы формулируете новую идею, затем собираете команду для ее воплощения, потом производите продукт и, наконец, втюхиваете его тем, кто хочет отдать за это свои деньги (голоса).

В том случае, если от бухгалтерии вас тошнит, но яркие речи или манипуляция общественным сознанием приводят в восторг, конечно, лучше идти в политику. Не обязательно выходя самому на первый план. Подобрать на улице лоха с красивой выразительной внешностью и сделать из него депутата — задача, заслуживающая самого серьезного внимания. В отличие от прошлых времен, когда убеждения были у человека в сердце, вы ищете харизматика без устоявшихся взглядов и наполняете его содержанием в зависимости от текущей политической конъюнктуры. Скажем, если у вас — краткосрочный проект в современной России, то лучше всего упирать на идею «православие или смерть». А если работаете на перспективу, то лучше взять за основу левые взгляды, поскольку они, скорее всего, возродятся в молодых поколениях, которым уже приелся нынешний цинизм властей в стиле «самодержавие — православие — доходность».

Еще один путь на интеллектуальном рынке — продажа знаний. Сейчас для подобной формы предпринимательства открываются столь большие возможности, которых не бывало в прошлые века. Во-первых, за знания часть общества готова платить звонкой монетой. А во-вторых, определенные знания бесплатно распространяются через СМИ, но так привлекают внимание масс, что оборачиваются доходным рекламным потоком. И, наконец, есть еще гранты, для освоения которых тоже требуется креативный подход. Поэтому, если вы опасаетесь связываться со сравнительно узким (особенно в России) политическим рынком, то можете заняться продажей знаний.

Если у вас — краткосрочный проект в современной России, то лучше всего упирать на идею «православие или смерть». А если работаете на перспективу, то лучше взять за основу левые взгляды, поскольку они, скорее всего, возродятся в молодых поколениях, которым уже приелся нынешний цинизм властей в стиле «самодержавие — православие — доходность».

Внутри этого рыночного сегмента — тоже большой простор Исторические знания хорошо продаются в виде научно-популярной литературы, но не более того. Зато финансы и психология легко конвертируются в дипломы о высшем образовании. На этой базе произрастают многочисленные негосударственные вузы, берущие большие деньги за обучение.

Экономика, политология и социология востребованы в массмедиа. Обыватель не будет читать скучный социологический трактат и тем более не заплатит за получение диплома социолога (потенциального безработного), но всегда с интересом поразмышляет о рейтингах кандидатов на избрание куда-то и послушает телевизионную беседу интеллектуалов о том, почему один рейтинг пошел вверх, а другой — вниз.

Мир на Востоке — это катастрофа

На нашем интеллектуальном рынке, как и на западном, уже появляются продавцы знаний современного типа. Яркий пример — Станислав Белковский.

Подобные интеллектуалы качественным образом отличаются от настоящих социологов или политологов тем, что имеют лишь самую поверхностную профессиональную подготовку, но делают все возможное для того, чтобы считаться в массмедиа ключевыми экспертами. Все имеющиеся у них ресурсы (интеллект, энергию, связи и т. д.) эти эксперты мудро инвестируют в свой собственный рейтинг. Они дают комментарии по всем возможным вопросам, стремятся появиться на телеэкране в наиболее престижных программах и временами эпатируют публику скандальными прогнозами, которые, естественно, не сбываются. Но зато эти прогнозы в момент появления на свет бывают чрезвычайно интересны для обсуждения массовым зрителем.

Такие продавцы знаний стремятся хотя бы на некоторое время занять посты в околовластных структурах. Они редко бывают по-настоящему влиятельны, но после отставки имеют возможность еще довольно долго делать вид, будто пользуются конфиденциальными источниками информации. Яркий пример такого рода человека в современной России — Глеб Павловский.

Обладание подобной «информацией» превращает этих людей из рядовых производителей знаний в монополистов интеллектуального рынка, что резко повышает цену на их услуги. Зарабатывать они могут, например, производя на коммерческих началах доклады о политическом положении в стране для правительства, бизнеса и общественных организаций.

Впрочем, путь от рядового интеллектуального предпринимателя к властителю дум, монополизировавшему определенную сферу политической информации, чрезвычайно тернист. Вершин достигают лишь наиболее удачливые и упорные. На пути к известности их ждет ряд поворотных моментов, после которых можно либо ускорить движение вверх, либо резко затормозить.

Ключевой момент — выбор темы первоначальной специализации. Анализируя данную проблему, американский исследователь интеллектуального рынка Дэвид Брукс справедливо отмечает, что можно, например, выбрать федеральный бюджет, поскольку он обсуждается ежегодно. Это гарантия интереса к тебе со стороны СМИ на всю жизнь. Но данный предмет чрезвычайно узок и интересен лишь небольшой аудитории. Поэтому у специалистов по бюджету совсем невелики шансы выбиться в люди и перейти из аналитических радиопрограмм в престижные ток-шоу, демонстрируемые на федеральных телевизионных каналах. В целях обретения широкой известности лучше стать экспертом по Ближнему Востоку. «Но представьте, что на регион нисходит мир — это будет катастрофа», — иронично замечает Брукс [Брукс 2013а: 171-172]. И впрямь, на всю оставшуюся жизнь вы будете никому не нужны, тогда как специалисты по бюджету продолжат каждый год нудно и методично обсуждать на радио свои проблемы, поддерживая сложившуюся репутацию в узких профессиональных кругах.

Однако допустим, что с выбором темы вы правильно определились. Теперь надо найти свою аудиторию и так подстроиться под нее, чтобы вас полюбили и ждали с нетерпением. «Преуспеть на интеллектуальном рынке можно с идеями любого свойства: сказочно удачливые интеллектуалы есть как среди умеренных, так и среди радикалов, — констатирует Брукс. — Поведение тоже может быть самым разнообразным — успеха добиваются как добродушные, так и рассерженные. Но если идеи не соответствуют нраву, преуспеть не получится. Нельзя быть мягким радикалом, как нельзя быть резким и сердитым, придерживаясь умеренных взглядов. Таких чудаков публика не жалует» [Там же: 173].

А вот конкретный портрет радикала, нарисованный Бруксом. «Он строит свою карьеру на предпосылке, что мир летит в тартарары. А коварная правящая элита оболванивает массы, заставляя придерживаться неверных суждений. Поэтому, чтобы преуспеть, радикал должен быть постоянно не в духе. Его аудитория ждет от него пылкости с оттенком паранойи» [Там же: 173]. Пожалуй, нетрудно узнать в этом образе таких профессиональных российских радикалов, как Владимир Жириновский или Эдуард Лимонов, хотя американский автор наверняка с этими людьми никогда лично не встречался. Жириновский много лет уже блестяще конвертирует собственную известность в политический успех и высокие доходы. А писатель Лимонов обеспечивает солидные тиражи книг и интерес к своему творчеству даже со стороны критиков, которые не разделяют его радикальных взглядов.

«Умеренный интеллектуал, в свою очередь, настолько уверен в собственной важности, что ему вовсе не обязательно быть интересным. Поэтому и говорит он тихо, не спеша. Как будто с высокой вершины. За это его почитают глубоким мыслителем, пусть даже никто не вспомнит ни единой высказанной им мысли» [Там же: 175]. А это ведь не кто иной, как Глеб Павловский, про которого Брукс у себя в Америке никогда даже не слышал.

Войдя в правильный образ и обретя свою аудиторию, важно воспользоваться нужным моментом для яркого выступления, которое привлечет внимание всей страны. Как только случилось событие, потрясшее общество, так сразу (пока не пропал интерес публики) должен появиться ваш комментарий. «Чтобы привлечь максимум внимания, — учит начинающего интеллектуала Брукс, — статья должна быть слегка абсурдной. Логически выстроенные статьи читают, понимают и забываю!. А вот противоречивые или абсурдные эссе заставляют десятки авторов возмутиться и написать ответ, тем самым десятикратно усиливая общественный резонанс» [Там же: 177]. Хороший пример содержащего противоречие (возможно, кажущееся) и вызывающего раздраженную реакцию публики текста — книга «Конец истории и последний человек» Фукуямы. «Тысячи оппонентов написали ответные тексты, где утверждалось, что история продолжается, а Фукуяма стал мировой знаменитостью» [Там же: 178].

В общем, сегодняшняя многомиллионная масса предпринимателей, подвизающихся на интеллектуальном рынке, успешно расстается с личными убеждениями и ориентируется на спрос, предъявляемый потребителем идей. Такой интеллектуальный рынок в XXI веке будет непрерывно расширяться в соответствии с ростом размеров креативного класса. Креативщики не будут встраиваться в иерархические структуры, где надо функционировать по команде сверху, а станут действовать самостоятельно, постоянно отыскивая на рынке не заполненные товарами и услугами ниши.

А потребителю интеллектуальных идей (читателю и телезрителю) в этой ситуации следует постоянно быть настороже. С ним все реже будут говорить по душам. Ему станут навязывать тот интеллектуальный продукт, который, по мнению «производителя», хорошо продается в данный момент.

БУДУТ ЛИ В РОССИИ ГОРОДА XXI ВЕКА?

Однажды вечером в Германии я ехал поездом из старого ганзейского города Любека в старый ганзейский город Гамбург. И был очень удивлен тому, как много пассажиров набилось почему-то в вагон. Железные дороги в Германии не перегружены. Почти всегда можно с комфортом добраться до нужного места. А тут люди стояли в проходах, почти как в электричке, везущей российских дачников до отдаленного садоводства.

Присмотревшись к пассажирам, я обнаружил, что большая их часть — тинейджеры, уже малость расслабившиеся, а значит, готовые приятно провести время. И тут пришла в голову мысль: ведь нынче субботний вечер, народ отправился отдыхать!

И впрямь: Гамбург — миллионный мегаполис, тогда как Любек — уютный провинциальный городок; расстояние между ними легко преодолевается за час; съездить из одного места в другое для посещения ночного клуба — все равно что в Москве или Петербурге выбраться в центр из спальных районов.

Работа и отдых в одном пакете

Гамбург с Любеком, Бременом, Люнебургом, Травемюнде и рядом других городов Северной Германии составляют своеобразный мегарегион, где благодаря хорошему транспортному сообщению сформировалось единое пространство труда и отдыха. Кто-то пересекает его ежедневно, кто-то — раз в неделю, кто-то — реже. Но в любом случае стандартная поездка в рамках мегарегиона качественно отличается от привычной нам командировки в иной город, практически всегда предполагающей ночлег в гостинице, чемодан и прочие неудобства.

Сегодня в Европе сформировался уже целый ряд таких мегарегионов. В Германии, например, ситуация, похожая на гамбургскую, сложилась вокруг Франкфурта, куда ежедневно стекается люд как минимум из десятка разбросанных по Рейну и Майну небольших городков.

Да что там городков! До Кельна из Франкфурта экспресс добегает за час. Отправившись как-то в Кельн через 15 лет после первой поездки, я по старой памяти ожидал, что поезд будет тащиться часа два с половиной. И чуть не проспал остановку. Мог запросто укатить в Амстердам, который в свою очередь является центром мегарегиона, включающего Гаагу, Делфт, Роттердам, Харлем.

От Рима на экспрессе до Неаполя — час к югу, до Флоренции — полтора к северу. Весь центр Италии — единый мегарегион. И в нем между мегаполисами, где люди работают, раскинулись большие пространства для отдыха: пляжи Тирренского моря, холмы живописной Тосканы и крохотные городки с уютными ресторанами, где можно отдохнуть после прогулок по тропинкам или осмотра фресок XV века.

Милан — сердцевина подобного мегарегиона на севере Италии. Здесь вместе сошлись и рабочие места крупных городов, и прохладные альпийские озера (на севере), и пляжи лигурийского побережья (на юге).

Согласно оценке Ричарда Флориды, в сегодняшнем мире сорок крупнейших мегарегионов в совокупности осуществляю! две трети всей экономической деятельности человечества и дают 85 % технологических инноваций. При этом в них проживает лишь 18 % населения Земли [Флорида 2012: 179-180]. Крупнейшие, естественно, находятся в США. Тот, что на восточном побережье, к примеру, включает целых пять городов — Нью-Йорк, Вашингтон, Филадельфия, Бостон, Балтимор — ив совокупности насчитывает 50 миллионов человек. Почти такой же гигант сложился вокруг Чикаго. А есть еще калифорнийские и техасские мегарегионы. Так называемая Каскадия, что на западном побережье, включает и американский Сиэтл, и канадский Ванкувер.

У нас в России порой принято называть мегарегионом огромные территории, такие как, например, Сибирь [Супрун 2012]. Но их невозможно развивать в виде единого комплекса, поэтому смысл подобного именования просто теряется.

От города — к мегарегиону

Похоже, мегарегион — это принципиально новая форма организации жизни человечества, характерная для XXI века.

Дело в том, что сегодня с определенной периодичностью в экономике происходят резкие повороты, уничтожающие миллионы старых рабочих мест и создающие миллионы новых. Старый бизнес обычно переносят туда, где подешевле рабочая сила (к примеру, в Китай), а новый возникает на базе технологических прорывов, совершаемых креативным классом. В такой ситуации порой даже крупные города не застрахованы от структурной безработицы. Яркий пример — Детройт, в котором бедолаги, подвизавшиеся раньше в стагнирующем американском автомобилестроении, ныне с трудом находят себе новое приложение сил.

Мегарегион представляет собой значительно более сложную структуру, чем просто обычный город-миллионник индустриальной эпохи. В мегарегионе, объединяющем несколько взаимосвязанных центров, представлены самые разные отрасли деятельности. Когда одни находятся в состоянии стагнации, появляется возможность для развития других. И, соответственно, креативному классу проще искать ниши для приложения сил, бизнесу — рынки для сбыта продукции, а простым людям — рабочие места.

Кроме того, в мегарегионе удобно сочетать работу и отдых. Здесь обязательно есть и природа, и ночная жизнь, и театры с музеями. Удобная инфраструктура позволяет добраться в нужное время в нужное место.

Такой мегарегион — это даже не городская агломерация, интенсивно развивавшаяся в богатых странах мира во второй половине XX века, а до нас в полной мере добравшаяся лишь сейчас. Агломерация была удобна пригородами и маленькими населенными пунктами, где человек мог построить свой дом и куда он сравнительно легко мог на личном автомобиле добраться после работы. Увы, ныне удобство агломерации становится спорным, поскольку, с одной стороны, дороги забиты пробками, а с другой — дорожающее горючее делает проблематичными поездки в одиночку на автомобиле.

Система скоростного сообщения, развивающаяся в мегарегионах, постепенно трансформирует старый образ жизни. Обычные поезда, объединяющие систему метро с пригородными перевозками, позволяют без проблем добираться на короткие расстояния. Экспрессы дают возможность при необходимости быстро достигать других крупных городов мегарегиона.

Подобную систему скоростного сообщения невозможно растянуть по всему пространству большой страны. Это окажется слишком дорого. Поэтому маленький городок, затерянный между мегарегионами, скорее всего, и в XXI веке будет влачить жалкое существование. Если вообще способен будет что-то «влачить». Но такой же городок внутри мегарегиона окажется удобен для проживания, поскольку из него люди сумеют легко добраться и до работы, и до мест отдыха.

Флорида полагает, что у жителей мегарегионов, расположенных в разных странах, частях света и даже цивилизациях, больше общего в нравах, культурных вкусах и, возможно, политических предпочтениях, чем у жителей мегарегионов с их соплеменниками из маленьких городков [Флорида 2014: 51].

В этом смысле проблема вымирания деревни, столь часто обсуждаемая в России, или проблема стагнации малых городов с промышленной монокультурой может считаться отнюдь не отечественной, а общемировой. С той разницей, конечно, что в Америке или в Западной Европе она не принимает таких жутких форм, как у нас.

А как же у нас?

Отличие нынешнего положения дел в России от того, что мы видим в наиболее развитых странах мира, — не в проблемах деревни, а в проблемах мегарегионов. У нас в стране если и можно сейчас говорить о появлении таковых, то лишь применительно к Москве. Обычный же город-миллионник не застрахован от того, чтобы разделить судьбу депрессивного Детройта. В 1990-е годы многие города через это уже прошли. И вновь могут вернуться в подобное состояние в ситуации низких цен на нефть и сокращения платежеспособного спроса, который пока еще худо-бедно поддерживает отечественную экономику.

В Москве положение дел намного лучше, поскольку через нее направляется столько разнообразных денежных потоков, что человек, потерявший работу, с большой степенью вероятности найдет себе место для приложения сил в иной сфере. В Москве с ее разветвленным метрополитеном и транспортным сообщением жить намного удобнее, чем в любом ином месте России, не исключая даже Санкт-Петербурга. Москва связана авиалиниями практически со всем миром, тогда как другие города в основной своей массе связаны лишь с Москвой.

Конечно, московский мегарегион качественно отличается от любого американского, немецкого или итальянского тем, что в нем доминирует один ярко выраженный центр. Он не объединяет города с находящимся между ними пространством, а просто втягивает в себя все более отдаленные окраины. Однако и в этом плане нельзя говорить о том, что наш мегарегион — совершенно иной мир, чем западный. Примерно по такому же принципу втягивания окраин развиваются, скажем, Лондон или Париж.

Однако Лондон с Парижем начинают сближаться. Туннель под Ла-Маншем постепенно превращает эти два мегаполиса в единый мегарегион. А что же у нас? В России, увы, развиваются прямо противоположные процессы.

Казалось бы, существует естественная тенденция к формированию мегарегиона «Москва — Санкт-Петербург», который в совокупности по численности населения насчитывал бы около 20 миллионов человек. Именно здесь сосредоточена основная часть российского креативного класса и имеются оптимальные возможности для развития туризма и разных видов отдыха.

Правда, расстояние в 600 км, разделяющее два крупных города, великовато. Да к тому же пространство между Москвой и Петербургом практически по сей день заброшено и захламлено. Однако скоростное железнодорожное сообщение потенциально создает возможность формирования мегарегиона, тем более что в этом пространстве находятся живописные и недостаточно освоенные в туристическом плане места, которые могли бы иметь хорошие возможности для развития при наличии нормальной транспортной доступности.

Более того, расстояние между Петербургом и Хельсинки (менее 400 км) является оптимальным для формирования своеобразного интернационального мегарегиона. При наличии нормального сообщения пространство от столицы России до столицы Финляндии (возможно, с включением Таллина, до которого от Хельсинки лишь два часа пути на пароме) могло бы представлять собой перспективную зону развития. На ее территории в XXI веке могли бы осесть, нормально работать и жить миллионы российских граждан из глубинки, которые в своих удаленных городах с промышленной монокультурой обречены рано или поздно стать безработными.

И что же у нас происходит на практике?

Вместо строительства настоящей высокоскоростной железнодорожной магистрали (ВСМ) «Москва — Санкт-Петербург», которая могла бы в идеале сократить продолжительность поездки до двух с половиной часов и создать нормальные условия развития всей территории мегарегиона, принимается решение тянуть ВСМ от Москвы через Владимир и Нижний Новгород на Казань, а в перспективе, возможно, на Екатеринбург.

При этом совокупная численность населения всех этих четырех городов недотягивает до численности населения Санкт-Петербурга. Потенциальный туристический поток в этих четырех городах, расположенных далеко к востоку от Европы, даже смешно сравнивать с тем, который может захватить Москву и Санкт-Петербург при наличии удобного сообщения в этом мегарегионе. Да и возможности развития бизнеса в Казани или Нижнем Новгороде проблематичны в сравнении с теми, которые есть на Западе страны.

Похоже, что строительство ВСМ на восток — это политический выбор, наивная технократическая попытка удержать Россию от возможного распада. Вместо того чтобы инвестировать в экономику XXI века, формируя мегарегион «Москва — Санкт-Петербург», мы инвестируем в политическую структуру XIX века, не надеясь, похоже, ни на какую коммерческую отдачу в будущем. Более того, в условиях экономического кризиса резко снижается вероятность реального строительства абсолютно убыточной и чрезвычайно длинной ветки на восток. Бюджетных ресурсов на столь глобальный проект найти невозможно, а частный капитал в подобную квазиимперскую авантюру втянуть трудно.

Что же касается связей Санкт-Петербурга и Хельсинки, то мы по сей день отделены от Финляндии нелепой границей, которая не нужна ни нам, ни финнам. Движение людей, товаров, капиталов, технологий тормозится визовым и таможенным режимом. А в такой ситуации коммерческая активность уходит из Финляндии по большей части в Прибалтику, которая давно уже член Евросоюза. Причем война санкций, начавшаяся в 2014 году, еще больше усугубила проблему. Западные страны (балтийские в том числе) теряют интерес к России, куда трудно инвестировать большие деньги, и предпочитают жить в своем собственном мире. У нас же все шире используются идеи изоляционизма, снижающие интерес широких масс населения к любым формам международного сотрудничества.

Вместо того чтобы инвестировать в экономику XXI века, формируя мегарегион «Москва — Санкт-Петербург», мы инвестируем политическую структуру XIX века, не надеясь, похоже, ни на какую коммерческую отдачу в будущем.

Хельсинки с Таллином, Лондон с Парижем, Сиэтл с Ванкувером, Франкфурт со Страсбургом формально разделены границами, однако на самом деле теснейшим образом связаны друг с другом. Достаточно прокатиться разок на пароме между столицами Финляндии и Эстонии, чтобы обнаружить, как тысячи туристов регулярно едут отдыхать в Таллин, а на обратном пути прихватывают с собой дешевые эстонские товары. И это лишь малая часть той жизненной активности, которую представляет собой мегарегион «Хельсинки — Таллин».

А у нас — стена, становящаяся с каждым годом все более высокой и непреодолимой. Об отмене виз мы лишь мечтаем. Причем в ситуации обостряющейся конфронтации уже нет смысла даже мечтать. Политическое противостояние России с Западом мешает решению проблемы даже в большей степени, чем наша традиционная неспособность решать достаточно простые бюрократические вопросы.

О вхождении в единое экономическое пространство Евросоюза мы даже не думаем. Наши союзники — на востоке. Однако, как бы ни развивались связи с восточными странами, удаленными от наших ведущих мегаполисов на тысячи километров, подобное сотрудничество (хотя бы уже по географическим причинам) никогда не сможет стать приемлемой базой для формирования мегарегионов. И там, на востоке, не сможет сформироваться креативный класс, ориентируясь на те модели, что уже сложились к настоящему времени в Европе и Америке.

СТАНЕТ ЛИ НЫНЕШНИЙ ВЕК ЭПОХОЙ ФУНДАМЕНТАЛИЗМА?

Нынешнее столетие началось со страшных терактов, которые были осуществлены во имя религиозных фундаменталистских принципов. И тут же возник вопрос: являются ли случайностью события 11 сентября 2001 года или же развитие разрушительных идей становится закономерностью для нашего времени, а значит, XXI век пройдет под знаком фундаментализма, как предыдущий прошел под знаком нацизма и социализма?

Движение в прошлое или в будущее?

На первый взгляд, вроде бы есть принципиальное различие между «великими идеями», породившими ГУЛАГ с Освенцимом, с одной стороны, и «великой идеей», породившей уничтожение башен-близнецов, с другой. Нацизм и социализм были явлениями сравнительно новыми, не испытанными на практике ранее. Они представляли собой страшный соблазн для «малых сих». Маленьким людям без денег, талантов и перспектив на будущее хотелось стать великими. Хотелось разом осчастливить себя и заодно все человечество, уничтожив «неправильные» нации или эксплуататорские классы. Что же касается религиозного фундаментализма, то он вроде бы является выходцем из прошлого, то есть своеобразным рудиментом тех старых времен, когда человечество еще фанатично верило в Бога и во имя Господа готово было совершать различные злодеяния: крестовые походы, сжигание еретиков и т. д.

Иными словами, на первый взгляд кажется, что человечество в какой-то момент сочло с подачи Фридриха Ницше, что Бог мертв [Ницше 1990], и попыталось сформировать утопии непосредственно в этом мире без божественного участия. Так получились «светские религии» — вера в скорый приход коммунизма или в превосходство одной нации над другими. И эти светские религии представляли серьезную опасность для нормального развития человечества. А фундаментализм, как кажется на первый взгляд, такой опасности не представляет, поскольку поддерживается отсталыми людьми, просто не созревшими еще до понимания ницшеанского тезиса. Может быть, когда фундаменталисты поумнеют в результате проведенной с ними просветительской работы и поймут, что Бога нет, то откажутся от терактов и от надежд на рай с гуриями, куда должны попадать люди, павшие в героических битвах с неверными?

Думается, что изложенные выше представления принципиально ошибочны. Они очень упрощают историю «великих идей» XX века, и, соответственно, предоставляют плохую базу для исследования перспектив развития человечества в XXI столетии. На самом деле социализм, нацизм и фундаментализм внутренне очень схожи между собой. Они все происходят из одного источника, хотя убежденные представители этих идей никогда не соглашаются с таким выводом.

Нацизм и социализм

Как произошли на свет нацизм и социализм? Не следует думать, будто причиной их появления стало какое-то временное помрачение рассудка миллионов людей. Не стоит разделять развитие общества на правильное (то есть обеспечивающее модернизацию) и неправильное (то есть приводящее к срыву в утопию). Как нацизм, так и социализм представляют собой важнейшее следствие модернизации. Печальное следствие, но вполне закономерное.

В ходе модернизации человек традиционного общества попадает из деревни в город и там оказывается поглощен совершенно иным, непривычным ему миром. Человек теряется, перестает понимать, как ему следует дальше жить. И в этой ситуации попадает под воздействие разного рода агитаторов. Их задача состоит в том, чтобы втянуть бедолагу в какую-нибудь новую общность, помочь ему ощутить чувство локтя, пробудить в его сознании стремление бороться за права этой общности, а затем направить на конкретного врага, который якобы мешает нормальной жизни простых людей.

Нацизм и социализм как формы воздействия на сознание модернизирующегося общества чрезвычайно похожи. Пропагандисты этих «великих идей» призывают к осуществлению вроде бы различных механизмов трансформации, но сами способы воздействия на обывателя практически идентичны.