Война за Проливы. Решающий удар

23 августа 1908 года, утро, северо-восточное предместье Парижа Сен-Дени, башня базилики Сен-Дени, верхний ярус.

Командующий германским гвардейским корпусом генерал-лейтенант Густав фон Кассель (62 года).

Германский генерал с пышными бакенбардами и тщательно выбритым подбородком с высоты семидесяти метров разглядывал в бинокль раскинувшийся перед ним Париж. Сорок лет назад тогда еще юному двадцатитрехлетнему лейтенанту прусских гренадер не удалось торжественно промаршировать по улицам этого города. В самом начале войны, в битве при Гравелотте, он был ранен в плечо пулей из винтовки Шасспо и выбыл из строя до самого конца войны. И вот теперь, словно в качестве компенсации за то разочарование юности, древний город – гнездо разврата и порока – беззащитный, лежит прямо у его ног. Его даже не надо брать штурмом, только приди и возьми.

До войны здесь проживало около двух с половиной миллионов человек. Сейчас, наверно, меньше, но ненамного. В отличие от французского правительства, которое улетучилось из своей столицы с легкостью какого-нибудь зловонного газа, большинству даже достаточно состоятельных горожан бежать некуда, и они не представляют себе жизни вне своего города. Только что, полчаса назад, тут, в аббатстве Сен-Дени, превращенное генералом фон Касселем в командный пункт, побывала делегация парижских буржуа средней руки – они слезно молили его, германского генерала, войти во французскую столицу своими войсками и прекратить творящуюся там анархию, грабеж и разбой.

Нет, в городе не вспыхнуло восстание анархистов, и не возникла чернознаменная Коммуна, провозглашающая всеобщее разрушение ради самого разрушения. За такими выкрутасами пожалуйте к испанцам: французы в своей массе для этого слишком сыты. Но этого и не потребовалось: убегающее правительство бросило свою столицу не только без регулярной армии, но и вообще без каких-нибудь воинских формирований; за ними на выход потянулись чиновники поменьше, и последними разбежались ажаны. Последние, кстати, вернутся ровно в тот момент, когда их призовет новая оккупационная власть. И служить ей они будут с ничуть не меньшим рвением, чем Третьей Республике, что, правда, не исключает фигу в кармане, которую позже назовут «Движением Сопротивления».

Да и как же может быть иначе? Франция потерпела поражение. Кольцо окружения вокруг действующей армии замкнулось восточнее Парижа, не выпустив ни одного французского солдата для защиты столицы, потом германские армии в Эльзасе и Лотарингии как следует надавили (потому что теперь было можно), французский боевой дух кракнул, треснул, и после нескольких дней маневренного сражения, когда немцы гоняли своих противников как борзые зайцев, остатки армий, только что яростно штурмовавших немецкую границу, отступили в свои крепости-базы, приготовившись стоять там насмерть. Остатки первой армии отошли в Эпиналь, второй – в Нанси, третьей в Верден, и туда же третья германская армия, наступающая с севере из Арденн, затолкала то, что осталось от четвертой и пятой армии. После этого маневра французы в своих крепостях приготовились к последней отчаянной обороне, а германцы во Франции получили полную свободу маневра. При этом попискивающее откуда-то из-под Бордо правительство Клемансо никого не интересовало. Континентальный альянс внес этого персонажа в список военных преступников и спонсоров терроризма, с которым по определению невозможны никакие переговоры. Только безоговорочная капитуляция и последующий судебный процесс с публичным повешением за шею.

Именно тогда командующий второй армией генерал-полковник Карл фон Бюлов отдал гвардейскому корпусу, находившемуся в резерве, приказ войти в брошенный всеми Париж и навести в нем идеальный прусский порядок.

На правах старого сослуживца (вместе начинали на австро-прусской войне) он сказал генералу фон Касселю:

– Мой друг Густав, вы должны войти в Париж и навести в нем идеальный прусский порядок, чтобы там все блестело, а французы вели себя как шелковые. Никому другому я этого дела поручить не могу, ведь наш добрый кайзер непременно захочет приехать и взглянуть на низвергнутый к нашим ногам Вавилон – город-блудницу, средоточие всех возможных пороков.

При этом, уже находясь в предместье Парижа, генерал фон Кассель получил телеграмму Вильгельма, назначавшую его комендантом этого города. Своего рода венец карьеры и триумф, после которого только на пенсию. И тут – делегация парижских буржуа, призывающих его к тому, что он и так должен был сделать в силу своего служебного долга. Рявкнув на всю эту публику (мол, порядок будет, но вы, проклятые лягушатники, у меня еще взвоете), генерал фон Кассель отдал командирам дивизий приказ войти в Париж и подавить в нем всяческое сопротивление, а потом полез на верхотуру оценить обстановку собственными глазами. Увиденное ему понравилось. Во многих местах над черепичными крышами поднимались дымные столбы пожаров – там, по рассказам слезно молящих о спасении делегатов горожан, мародеры из городского отребья, разграбив особняк или доходный дом в буржуазном квартале, поджигали его и, будто первобытные люди, скакали подле пылающих строений[23]. Ну ничего, его прусские гвардейцы наведут в этом городе идеальный порядок и заставят местных вылизать его своими языками до такого состояния, что в нем будет не стыдно принять даже самого кайзера! А мародеров, невзирая на пол и возраст, он уже приказал расстреливать на месте, ибо любой бунт против законной власти должен быть подавлен самым жестким способом.

Часть 35

25 августа 1908 года, Болгария, Свиленград (Мустафа-паша), железнодорожный вокзал.

Генерал-полковник Вячеслав Николаевич Бережной.

Ну вот мы и в Болгарии, всего в восьми километрах от линии фронта. В первую очередь надо сказать, что еще недавно Свиленград находился на территории Османской империи и назывался Мустафа-паша. Перед отступлением от границы турки его начисто сожгли, и теперь местные жители, которым повезло выжить в ту страшную ночь, копошатся среди обугленных развалин, стараясь восстановить свои жилища до наступления осенних холодов. И такая судьба ожидает все освобождаемые земли, ибо при отступлении турки сжигают все, до чего могут дотянуться, и по мере возможности истребляют немусульманское население. Жуткие фотографии из полностью вырезанных и сожженных сел уже обошли мир. Поэтому император Михаил торопит. Закрыв и сдав в архив папку с надписью «Австрия», мы точно так же должны поступить с папкой, на которой написано «Турция», а иначе этот кровавый геморрой будет повторяться раз от разу.

До нас в Болгарию в полном составе, всеми своими четырьмя армейскими корпусами, прибыла шестая армия генерала Реннекампфа и вторая конная армия Брусилова. А вот первую конную Келлера император Михаил повернул на Хорватию, ибо тамошняя власть, отделившись от Венгрии, слишком долго думала, не желая отдавать Сербскую Краину. Кавалеристы Федора Артуровича, вкупе со всей сербской армией должны были вразумить неразумных и поторопить медлительных. Все должно закончиться еще до того, как с деревьев облетит первый желтый лист. Еще несколько армейских корпусов (обычно по одному от каждой армии, участвовавшей в австро-русской войне) остались на хозяйстве на новообретенных и временно оккупированных территориях, а остальные соединения постоянной готовности стягиваются сюда, во Фракию.

Все войска, что прибывают по железной дороге, выстраиваются в несколько эшелонов, которые планируется задействовать во Фракийской наступательной операции. Непосредственно на линии фронта находятся первая, вторая и третья болгарские армии, воюющие с турками последние два месяца. Первая армия, занимающая полосу от Черного моря до Свиленграда, воюет во Фракии с самого начала войны. Вторая и третья армии, занимающее фронт вдоль среднего и нижнего течения реки Марицы, подтянулись сюда, во Фракию, после того как закончили все дела в Македонии. Четвертая болгарская армия, принимавшая участие в скоротечной войне против Румынии, находится в резерве и готова к тому, что ее отдохнувшие и пополненные дивизии направятся туда, где в них возникнет наибольшая необходимость.

И если отношения с сербами и черногорцами у Болгарии теперь союзнические и даже дружественные, так что удара в спину от них ждать не стоит, то греки, которые получили по носу при попытке цапнуть себе Солун, сейчас исходят приступами бессильной злобы. Одна эта акция поставила под вопрос их участие в Балканском Союзе. Эпир они, пожалуй еще получат, а вот Смирна и ближайшее к ней побережье Средиземного моря уже под вопросом. Ту надо либо создавать альтернативное Афинам греческое государство под российским, а не английским протекторатом, либо напрямую включать эти территории в состав Российской империи. Третьего варианта, пожалуй, нет.

Во втором эшелоне за болгарскими войсками находятся русские соединения. На крайне правом фланге, позади третьей болгарской армии, дислоцируется шестая армия генерала Реннекампфа. Она прибыла сюда первой – еще тогда, когда остальные русские войска вовсю ломали Австро-Венгерскую империю, – и успела промаршировать по плохим местным дорогам к рубежу в нижнем течении Марицы. Ось ее наступления от Ипсалы строго на восток, вдоль берега Мраморного моря, с поворотом одного армейского корпуса на Галлиполийский полуостров. У меня были сомнения в генерале Реннекампфе, авторе одного из самых крупных поражений русской армии в ходе Первой мировой войны нашей истории, но император Михаил сказал, чтобы я не беспокоился. Мол, все под контролем, и на этот раз никакой художественной самодеятельности со стороны генералов не будет. Об этом, мол, позаботятся специальные люди, которые не дадут генералам своевольничать.

Севернее района сосредоточения шестой армии, позади позиций второй болгарской армии – полоса ответственности пятой армии генерала Плеве: его задача – ударом с запада подрезать Андрианопольско-Лозенградскую группировку турок в полмиллиона штыков, не дав ей возможности отступить на следующий рубеж, и тем самым способствовать ее уничтожению. Там же, позади позиций пятой армии – вторая конная армия генерала Брусилова. Из прежнего, довоенного, состава в пятой армии сохранился только девятый армейский корпус. Еще четыре корпуса (изъятые из третьей и четвертой армий) – первый и второй гвардейские, а также третий и четвертый сибирские – находятся в процессе переброски по железной дороге. Все вместе – Реннекампф, Плеве, Брусилов, вторая и третья болгарские армии – составляют Западно-Фракийский фронт, под командованием генерал от инфантерии Линевича.

Так же по железной дороге из-под Кракова в полном составе перебрасываются первая и вторая армии – им предстоит встать позади первой болгарской армии, составив вместе с ней Северо-Фракийский фронт под командованием генерала от инфантерии Гриппенберга. ВОСО, офицеры которой вынуждены работать на «чужих» им дорогах Венгрии, Румынии, Сербии и Болгарии, зашивается. Несмотря на прилично развитую железнодорожную сеть, перевозка двенадцати армейских корпусов – задача нетривиальная. Эшелоны туда, эшелоны сюда, эшелоны под погрузкой, эшелоны под разгрузкой, пехота, артиллерия, авиация… Да, «утята» и «ишачки» после отстыковки плоскостей прекрасно едут на платформах по железной дороге. И эта крылатая гвардия еще раз должны помочь нам против турок – гораздо более диких и пугливых, нежели солдаты венгерского гонведа.

Что касается моего корпуса, то он сейчас не со мной, морскую пехоту в полном соответствии с ее назначением разгружают в Бургасе, а здесь со мной только одна бригада и средства усиления, которые в местных условиях перебрасывать по морю затруднительно. Десантная операция в Проливах не только желательна – она обязательна. Задачу высадиться на берег и захватить горло Босфора, подняв Андреевский флаг над береговыми укреплениями, может только морская пехота, и никто другой. К этому моменту я и мои парни готовились целых четыре года – это главная работа, которую нам требуется сделать. По сравнению с этим прорыв от Олькуша на Братиславу был непрофильной халтурой – туда бросили только потому, что с ней никто бы больше не справился.

Но, помимо опеки над танками, БМП, самоходками и прочими средствами усиления из двадцать первого века есть еще одна более чем весомая причина, по которой я торчу здесь, отдельно от своего корпуса. Проезжая через Софию, я получил еще один именной рескрипт государя императора, на этот раз сделавший меня генерал-полковником и главнокомандующим на европейском направлении войны с Турцией. Получив этот документ, я, честно говоря, минут пять только открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба. Будь Михаил где-нибудь поблизости, я бы улучил момент и без свидетелей, чисто по-родственному, спросил бы, не перегрелся ли он на солнце. Назначать меня, чужака, пришедшего в этот мир четыре года назад всего лишь полковником, командовать над Гриппенбергом и Линевичем – двумя генералами от инфантерии, стариками и уважаемыми людьми? Уважаемыми (в отличие от пресловутого Драгомирова), в первую очередь, мною самим.

Но я был в Болгарии, а император у себя в Гатчине, так что никаких вопросов задать я ему не смог. Все разрешилось уже после того, как я вместе со штабом прибыл сюда, в Свиленград, чтобы на месте ознакомиться с обстановкой. Вот тут-то меня и встретили командующие всеми тремя союзными нам болгарскими армиями: Васил Кутинчев, Георгий Тодоров и Стефан Тошев, адмирал Ларионов со своим воспитанником юным царем Борисом, а также оба командующих фронтами: генерал от инфантерии Гриппенберг и генерал от инфантерии Линевич. При этом царь Борис с нескрываемой ревностью воззрился на королевича Георгия, который снова ходит в моих адъютантах. Анненский темляк у офицеров, непосредственно принимающих участие в боевых действиях – дело почти обычное, а вот белый эмалевый крестик ордена Святого Георгия дается только за личный героизм, проявленный в боевых условиях. Фельдкурьер, доставивший из Гатчины этот крест вместе с прилагающимся к нему наградным указом, привез также личное головомойное письмо царя Михаила к юному дарованию, в котором тот порицал его за излишнюю храбрость и безрассудство. Мол, если тебя убьют, то кто потом будет править Сербией, Пушкин, что ли? Твоему брату Александру заведование общественным сортиром нельзя доверить, а не то, что управление страной. Впрочем, измерив друг друга длинными ревнивыми взглядами, молодые люди разошлись по углам, то есть заняли позиции каждый за спиной у своего наставника.

Тем временем, поздоровавшись со мной, адмирал Ларионов сказал:

– Вы крайне вовремя, Вячеслав Николаевич; скоро начинать, а я в сухопутных делах все же дилетант. Так что сдаю вам наш цыганский табор в полном порядке и перехожу на чисто политическую роль наставника юного болгарского царя.

– Так это вы, Виктор Сергеевич, сосватали мне эту роль Главнокомандующего? – немного раздраженно спросил я.

– Не только я, – ответил адмирал, – Военный Совет, включающий в себя всех командующих фронтами и армиями, русскими и болгарскими, после довольно бурного обсуждения постановил просить государя-императора назначить вас в Главнокомандующие, ибо другого первоклассного военного специалиста из двадцать первого века у нас попросту нет. Вы такой единственный со стратегическим мышлением, и все остальные не более чем способные тактики.

– Да, господин Бережной, – срывающимся голосом поддержал своего наставника царь Борис Третий, – в германских газетах писали, что вы лучший из ныне здравствующих русских генералов, и сравнивать вас можно только с Суворовым и Кутузовым. Сам фельдмаршал Шлиффен оказался о вас очень высокого мнения…

– Вы уж не обессудьте, Вячеслав Николаевич, – хмыкнул Линевич, – но мы с Оскар-Фердинандом Казимировичем тоже поддержали назначение вас главнокомандующим. Чтобы закончить эту войну быстро и с минимальными потерями, нужно принимать нетривиальные решения, а мы таких способностей в себе не чувствуем-с. Нам ли не знать, что война с Австрией – это по большей части ваш план, который разделал империю Габсбургов как жареного каплуна на тарелке. Мы бы так, прости Господи, не смогли, а потому вам, как говорится, и карты в руки. А нам, старикам, достаточно увидеть русский флаг над Царьградом – и все, можно умирать. Жизнь во славу России и Государя прожита не зря.

Вот тебя, бабушка, и Юрьев день, подумал я – без меня меня женили… Они, видишь ли, решили, а я отдувайся. И хоть театр военных действий до предела компактный и управляться с ним будет достаточно легко, не чувствую я в себе той самой искры таланта, что необходима всякому порядочному Жукову или Рокоссовскому. Как мне кажется, мой потолок – это отдельное подвижное соединение, хорошо вооруженное и оттого зубастое, перед которым задачу ставят только в самом общем виде, а дальше я буду сам выбирать, где, как и когда я буду громить врага. Но если вино налито, то есть назначение уже произведено – я должен оставить побоку все свои беспокойства и сосредоточиться только на том, как бы наилучшим образом сделать дело. Оказанное доверие надо оправдывать. Я тоже хочу увидеть русский флаг над Босфором, но еще больше хочу, чтобы злобное государство осман, целых полтысячелетия мучающее все соседние народы и мучающееся само, наконец окончательно прекратило свое никчемное существование. Никаких Ататюрков, Иненю и прочих Эрдоганов, желающих реками чужой крови возродить былое могущество турецкого государства, на этой земле быть больше не должно. Бешеное турецкое животное следует убить и окончательно похоронить – и тогда даже те люди, что сейчас называют себя турками, наконец вздохнут с облегчением.

28 августа 1908 года, Болгария, линия фронта в восьми километрах от Свиленграда.

Наследный принц Сербии королевич Георгий Карагеоргиевич.

Третьи сутки мы с Вячеславом Николаевичем инспектируем позиции на Андрианопольском направлении. Наши болгарские братья тут неплохо устроились. Во всем видна рука многоопытных русских инструкторов, которым, в свою очередь, эти тонкости немудреного на первый взгляд окопного быта передали русские военные специалисты из будущего. Траншеи тут полного профиля, с противошрапнельными козырьками; личный состав живет в глубоких блиндажах, перекрытых несколькими слоями бревен, и ходит в укрытые от обстрела сортиры, которые ротные санитары не ленятся каждый день присыпать лопатой хлорной извести. Пусть обонять такое амбре сложновато, зато хлорка исправно уберегает солдат от обычных в таких случаях болезней живота.

Эту линию обороны болгары возвели сразу, как только оттеснили осман от границы. Это было то время, когда болгарская армия прилагала основные усилия в Македонии, а у турок процесс мобилизации только начинался. Потом турки нагнали во Фракию большое количество мобилизованных ополченцев из редифа и, пользуясь малочисленностью болгарских заслонов, попытались отбросить их обратно, но, несколько раз жестоко умывшись кровью, прекратили напрасно тратить жизни своих аскеров. Вон они, валяются грудами грязного синего белья, уже вспухшие и зловонные, наполовину съеденные червями. Тут не бывает перемирий для уборки погибших и не ходят парламентеры под белыми флагами. Всего несколько лет назад турки на своей территории с нечеловеческой жестокостью подавляли восстания впавших в отчаяние болгар. И теперь беженцы из тех краев, да и четники ВМОРО, ставшие в Болгарии царя Бориса силой, возвращают туркам все долги сторицей.

В боевых порядках болгар имеется множество станковых пулеметов, и установлены они не в открытых гнездах, подверженных воздействию шрапнельного огня, а в перекрытых тремя накатами бревен деревоземляных огневых точках. Даже в самый жаркий полдень там, в ДЗОТе, сумрачно и прохладно, а впереди, во фланкирующей амбразуре, недоступной для прямого обстрела со стороны турецких позиций, раскидывается чуть всхолмленный простор, освещенный беспощадным южным солнцем. Пулеметы под германский патрон (как и у нас в Сербии) стоят на своих столиках, смазанные, заправленные водой и в любой момент готовые к действию. Достаточно сдернуть с замка прикрывающий его от всякой дряни плат – и можно стричь атакующих турок будто сорную траву.

При этом надо сказать, что сидение в этих комфортных благоустроенных окопах болгарским солдатам уже изрядно надоело. Им хотелось неудержимым натиском атаковать врага, колоть его штыками, вымещая на несчастных аскерах века рабства и унижения. И только железная рука адмирала Ларионова, удерживая за шиворот, не давала нашим братьям-славянам наделать ненужных глупостей. Лобовые атаки турецких укреплений, занятых численно превосходящим противником, не могли привести ни к чему, кроме больших человеческих потерь. А ведь с самого начала эта война за счет грамотно выбранного момента и передовой тактики была для болгарской армии почти бескровной, и русский император и его верный соратник адмирал Ларионов не хотели нарушать такую хорошую традицию только из-за нашего буйного славянско-балканского темперамента.

Успокаиваться болгарские солдаты начали только после того, как во втором эшелоне за их спинами из железнодорожных вагонов стали выгружаться первые русские солдаты. При этом первой прибыла тяжелая осадная артиллерия: мортиры и осадные пушки калибром в восемь, девять и одиннадцать дюймов. И пусть по большей части вся эта, как говорит Вячеслав Николаевич, утварь для убийства создана еще к прошлой войне с турками, против укреплений Андрианополя она представляет собой весьма действенный инструмент, ибо прилагающиеся к ней в комплекте бомбы давно переснаряжены с черного пороха и влажного пироксилина на новомодный тротил. С такой поддержкой болгарским солдатам уже не надо заливать свой кровью подступы к этой крепости, а можно не спеша и с толком разнести ее тяжелыми снарядами.

Сейчас вся эта артиллерия молчит, потому что Российская империя пока (вот именно ПОКА) с Оттоманской Портой не воюет, но сам факт того, что эшелоны с русскими войсками один за другим прибывают во Фракию, изрядно беспокоит османское командование. Несколько массовых атак добавили перед болгарскими окопами свежих трупов в синих мундирах. Я не понимаю, на что надеялись турецкие паши, тыкая растопыренными пальцами в кирпичную стену – разве что на то, что им удастся прорвать фронт до того, как император Михаил объявит им войну? Напрасные надежды. Насколько я знаю своего будущего родственника, он готов объявить султану войну в любой момент, в том числе и выручая болгарскую армию из трудного положения. Только она в этом не нуждается: линия обороны за время стояния под Андрианополем, совершенствовалась и улучшалась каждый день и час, и теперь под ее прикрытием можно развертывать войсковую группировку любой мощности.

Кстати, болгарские солдаты в окопах меня узнают даже в русском офицерском мундире. Они считают, что тогда, во время своего первого визита в Софию, я принес им удачу и надежду на лучшую жизнь. Мне улыбаются, солдаты отдают мне честь, а офицеры приветствуют как старого знакомого. Еще недавно Сербия и Болгария относились друг к другу настороженно, почти враждебно – и вот все изменилось к лучшему. Болгарин с сербом снова братья навек, а вскоре мы с Борисом, скорее всего, станем родственниками, ибо он положил глаз на младшую сестру моей невесты Татьяну. Об этом мне сказал Вячеслав Николаевич, с которым мы время от времени беседуем «вне строя», и не только о военных делах. А еще он сказал, что Борис в своей детской ревности непроизвольно стал брать с меня пример. И это хорошо, ведь, несмотря на всю ту дурь, что сидит в моей голове, у меня есть чему поучиться. Лишь бы он не полез следом за мной под турецкие пули. В четырнадцать лет, когда каждый мнит себя неуязвимым, такой героизм обычно заканчивается некрологом в газетах. Мол, был такой парень, жил совсем недолго – и по глупости умер молодым, ничего не свершив. Аминь.

И тут я вспомнил о письме, которое прислал мне русский император, когда узнал о моих военных похождениях на горных перевалах. Ох и стыдил он меня, ох и ругал за самоубийственное мальчишеское безрассудство… И в то же время не забыл наградить орденом Святого Георгия, который невозможно получить иначе, чем за подвиги на поле боя. Тогда это было для меня загадкой. Вячеслав Николаевич после разъяснил, что ругал и награждал русский император как бы разных людей. Упреки в безрассудстве и недомыслии предназначались наследному сербскому королевичу, а вот награда досталась храброму поручику Карагеоргиевичу, своей отвагой способствовавшему выполнении важной боевой задачи. Мол, эти два человека – не родственники, и даже, более того, не знакомцы – порознь живут внутри моего сознания, и в каждый момент своей жизни мене нужно четко осознавать, кто из этих двоих должен принимать решения. Ну а с того момента, как я стану сербским королем, поручик Карагеоргиевич должен будет навсегда подать в отставку, как когда-то подал в отставку поручик синих кирасир Мишкин, шебутной хулиган и забияка…

Немного помолчав, Вячеслав Николаевич добавил, что понимает меня лучше, чем император Михаил, и потому отпустил в роту к штабс-капитану Долину, участнику сражений еще той русско-японской войны. Без этого я был бы уже не я: держать на цепи такой бурный темперамент бессмысленно и опасно. Кроме того, штабс-капитан и его простые оружные парни должны были научить меня тому, когда риск оправдан, а в какие моменты нет. Мол, они в этом деле большие специалисты. К тому же тормозить мое безрассудство вменялось «сестренки». Я не хотел, чтобы они понапрасну лезли в самое пекло, потому и не рисковал без всякой нужды. Впрочем, у Бориса, как я его понимаю, другой типаж. В отличие от меня, чистокровного балканского славянина, наделенного всеми достоинствами и недостатками характера своих предков, он все же чистокровный европеец, а болгарского в нем – лишь воспитание. Не полезет он просто так под пули (ни с чувством ревности, ни без него) и закрывшую его собой телохранительницу в сторону не оттолкнет. Это ни хорошо, ни плохо – это так и есть. Зато государем он может стать получше меня, потому что ему не надо будет сдерживать совершенно неуместные в политике прекрасные порывы души.

После того разговора я посмотрел на себя со стороны – и понял, что за четыре с небольшим месяца, прошедших со дня моего прибытия на железнодорожный вокзал в Софии, в корне изменился не только сербский наследный принц Георгий, приобретя определенную толику политической мудрости и широту кругозора. Нет, на самом деле самые бурные пертурбации претерпел поручик Карагеоргиевич – ему довелось узнать, чем мужество и отвага взрослого мужчины и бойца отличаются от юношеской лихости и безрассудства. И Вячеслав Николаевич был прав: значительную роль в этих преобразованиях сыграло мое занятие рукопашным боем – сначала со специальными инструкторами на базе морской пехоты в Ораниенбауме, а потом и с фельдфебелем Неделей, большим знатоком разных хитростей и уловок.

Рукопашный бой – это не драка, в которую можно ринуться, направо и налево размахивая кулаками; тут важно не только знание приемов, но еще выдержка, расчет и предвидение того момента, когда противник на мгновение станет особенно уязвим. Все это можно применять не только в бою, но и в политике, и при планировании военных операций (чем, как я понимаю, Вячеслав Николаевич и переигрывает наших местных генералов). Уж на что силен (я бы даже сказал, могуч) Апис-Димитриевич – а мастер рукопашного боя, уступающий ему во всем, кроме владения искусством рукомашества и дрыгоножества, уложил бы его за пару приемов. Как тут говорят, «большой шкаф громче падает».

Точно так же рухнул, с грохотом развалившись на несколько частей, громоздкий шкаф Австро-Венгерской империи. Вместо затяжной, кровопролитной войны, какой она виделась еще совсем недавно, произошло нечто подобное стремительной летней грозе, когда поражение империи Габсбургов обозначилось уже после двух недель боевых действий. Теперь перед нами еще один комод – Османская империя. Сорок лет назад ее не дали добить сплотившиеся вокруг Бисмарка европейские державы, но сегодня Франция и Австро-Венгрия отошли в небытие, а Германия и Британия – на нашей стороне. Такому генералу как Вячеслав Николаевич (не зря его сделали Главнокомандующим) несложно будет обрушить и эту конструкцию. Да-да – недаром мы третий день лазаем по окопам первой линии, высматривая различные уязвимые места в турецкой обороне. И вместе с нами ходят не только командиры болгарских воинских частей и начальники дивизий, занимающих этот участок фронта, но и русские офицеры-артиллеристы, которые в решающий момент обрушат на головы неразумных осман многотонный град из огня и металла.

Турецкий сераскир собрал во Фракии основные свои силы – миллион солдат и офицеров, из которых кадровых аскеров низама не более двухсот тысяч, а остальное – срочно мобилизованные ополченцы редиф[24]. Все эти войска несколькими группами были размещены вдоль дороги Андрианополь-Стамбул. Самая крупная, Андрианопольско-Лозенградская группировка насчитывает полмиллиона штыков, за ней в Люлебугазе резерв – сто тысяч штыков, еще дальше – Чаталжинская позиция, чей гарнизон которой составляет двести тысяч аскеров и еще столько же размещено в самом Стамбуле.

Вячеслав Николаевич говорит, что весь расчет от такого построения заключается в том, что мы последовательно будем толкать османские войска к Стамбулу, пока не дотолкаем их до Чаталжи, где нам планируют дать последний и решительный бой. А в случае, если не поможет и это, султан Абдул-Гамид решил пригрозить нам резней всего христианского населения, находящегося во власти осман, в какой части этого ужасного государства они бы ни проживали. Об этом докладывает разведка – и русская и болгарская; об этом знают и наши командующие – в первую очередь, Вячеслав Николаевич и адмирал Ларионов.

– Султан Абдул-Гамид забыл, что, как и все прочие люди, он тоже смертен, – сказал адмирал Ларионов, – причем смертен внезапно. А Турция – это такая страна, где на приказы мертвого султана кучеряво кладут с прибором. Собственно, на такого как Абдул-Гамид, кладут и на живого. Сколько раз он уже объявлял газават: два или все же три?

– Кисмет, – ответил Вячеслав Николаевич, – тем более что соответствующая прагматическая санкция[25] от Михаила Александровича на ликвидацию этого бабуина у нас с тобой уже есть. Но тут меня вот что беспокоит: как бы после смерти султана не всплыл какой-нибудь харизматичный тип младотурецкой ориентации, вроде покойного Энвер-бея – и вот тогда мы и в самом деле не оберемся хлопот, потому что кровь по земле потечет рекой… Ведь мы же с тобой не специалисты по турецкой политике и истории…

– Зато таким специалистом является Мехмед-бей, в миру подполковник ГУГБ Мехмед Османов, – сказал адмирал Ларионов. – И он уверяет, что никаких крупных фигур, способных подхватить власть, выпавшую из рук мертвого султана, в Османской империи сейчас нет. Так что не стоит напрасных беспокойств, а проблемы следует решать по мере их возникновения.

Я, честно говоря, ничего так и не понял из этого разговора, хотя он и велся на чистом русском языке. Каким способом эти пришельцы из будущего собрались уничтожить турецкого султана, который засел в своем дворце, окруженном многими тысячами преданных ему головорезов? Для меня это загадка. Оружие, которым был уничтожен падающий на Лондон метеор, для этого совершенно не подходит, ведь оно разнесет Константинополь вдребезги, а император Михаил хочет этот бриллиант в свою корону. Мол, византийский двуглавый орел, пятьсот лет гнездившийся в заснеженной России, должен вернуться к родным берегам.

Кстати, я уже пытался поинтересоваться у Вячеслава Николаевича, что мы будем делать поле того, как победим осман. В том, что мы их и в самом деле победим, никаких сомнений у меня нет.

– Как что будем делать? – ответил мой учитель, – будем жить, крепить единство Континентального Альянса, пронизывать его торговыми и культурными связями. Ты еще японской манги и анимэ не видел, не ел салата из морской капусты и острых корейских рыбных супчиков, а в Японии и Корее ничего не знают о сербской кухне и культуре. Кроме того, нам необходимо повышать благосостояние собственных народов. Ты думаешь, в Сербии все так прекрасно, как хотелось бы? И тебе, и всем нам придется еще немало потрудиться, прежде чем люди в наших странах заживут так, как они достойны. А потом, не успеем мы оглянуться, лет через двадцать или через тридцать, начнется новая война, на этот раз межконтинентальная. Насколько я знаю янки, они не усидят в своем Новом Свете, и как только им там станет тесно, развяжут против нас войну за господство над миром. И к этой войне – сначала тайно, а потом явно – мы начнем готовиться с того самого момента, как завершится раздел туши Оттоманской Порты. И вот та война, скорее всего, будет последней: или пан, или пропал.

31 августа 1908 года, утро. Франция, Бордо, временная столица Французской республики, мост Наполеона.

Командующий 1-й германской армией генерал от инфантерии Александр фон Клук.

Сколько ниточке ни виться, а конец неизбежен. Несмотря на то, что французское правительство эвакуировалось в Бордо, уйти от своей судьбы у него не получилось. Все рухнуло, когда германские войска замкнули кольцо вокруг основных сил французской действующей армии, а потом, будто бы мимоходом, заняли оставленный на произвол судьбы Париж. И хоть в осажденных крепостях еще сопротивлялись их гарнизоны и отступившие туда полевые войска, положение Ля Белле Франсе для всех разбирающихся в этом вопросе выглядело безнадежным. Бельфор уже доказал, что при наличии у противника современной осадной артиллерии особой мощности сами по себе фортификационные сооружения значат мало. Любой форт или каземат возможно расковырять тяжелыми снарядами, главное – попасть. Еще безнадежнее положения на фронте выглядели позиция и авторитет ее правительства.

Если бы Клемансо остался в Париже и призвал французов к вооруженному сопротивлению, все могло бы пойти другим путем. Войны Франция в любом случае не выиграла бы, но, сопротивляясь до последнего человека, снискала бы себе гораздо больше уважения. В случае быстрой капитуляции, когда стало ясно, что война проиграна (то есть в период с пятнадцатого по семнадцатое августа) Франция могла избавиться от множества жертв, а победители – от лишних хлопот. Этот ход, по крайней мере, не усугубил бы карму этой страны. Но французское правительство не сделало ни того, ни другого. Оно просто сбежало из Парижа, как уголовник удирает с места преступления – куда-нибудь подальше от полиции. Но уже в Бордо выяснилось, что германское продвижение на юг и не думает останавливаться, а бежать дальше уже некуда. Горло Жиронды (общий эстуарий Гаронны и Дордони) блокировали германские и британские военные корабли, а Испания заявила, что пропустит на свою территорию исключительно частных лиц. И если даже бывший министр или чиновник сложит свои полномочия, все равно он будет схвачен и выдан для суда Континентальному Альянсу.

Примерно в те же дни, через какое-то время после падения Парижа, Клемансо и его присные стали ощущать, что у них отказывает система управления. Власти на местах все менее охотно подчинялись правительству, которое еще до войны твердило о необходимости силой оружия отобрать Эльзас и Лотарингию, а потом само сподобилось объявить немцам войну, запутавшись в весьма грязном деле с убийством императора Франца Фердинанда. Но больше всего французов раздражало то, что, бездарно продув все, что было возможно, правительство, президент и многие, многие другие без оглядки бежали от ответственности, бросив Париж и сражающуюся армию на произвол судьбы. Сначала ответы на запросы и распоряжения становились все более формальными и приходили с запозданием, потом вдруг в определенный момент Клемансо понял, что его власть простирается не дальше, чем на сто километров от Бордо. Это значило, что де-факто Третья республика уже прекратила свое существование.

Дальше началось то, что позже назовут эшелонной войной. Германские войска, на первых порах продвигавшиеся вперед пешим порядком, почуяв перед собой оперативную пустоту, вскочили на брошенные бежавшими французами паровозы, после чего их авангарды стали распространяться на юг со скоростью степного пожара. Паровоз, пара вагонов, рота стрелков при паре пулеметов – и вперед, только дым из трубы вихрится позади. Призванные в армию французские резервисты, неорганизованные и плохо вооруженные, благоразумно убираются с пути этого подступающего прилива, а потом расходятся по домам, попутно прихватив с собой револьвер образца девяносто второго года, пистолет Браунинга, винтовку Лебеля или даже пулемет Гочкиса, Пюто или Сент-Этьена. Впрочем, пулеметов во французской армии, планировавшей только безудержное наступление, было мало, и поступали они по большей части для вооружения крепостей. А как же иначе, если сам пулемет (в зависимости от модели) весит двадцать-двадцать пять килограмм, и примерно столько же тянет его станок. Но это все мелочи: обычному деревенскому увальню тяжелый и неудобный пулемет как бы ни к чему, а вот пистолет, револьвер или даже винтовка – вещь в хозяйстве нужна и полезная. До движения сопротивления и стрельбы в оккупантов из-за угла дело еще не дошло, но сам факт того, что дезертиры прихватывают с собой оружие, должен был насторожить германское командование.

Но пока германские авангарды мчат вперед, не встречая сопротивления (а французская железнодорожная сеть – одна из самых развитых в мире, поэтому во Франции нет такого уголка, куда нельзя было бы приехать на поезде). Ле-Ман, Тур, Пуатье, Ангулем… и вот дошло дело и до Бордо. Рано утром тридцатого числа коротенький состав, облепленный германскими бородатыми шютце в пикельхелмах как бродячая барбоска блохами, прибыл на станцию Боссан, расположенную на другом берегу Гаронны прямо напротив Бордо. Неизбежность, от которой бежали французские правители, наконец догнала их и предъявила свои верительные грамоты в виде острых солдатских штыков. Уже к полудню на станции, расположенные на правом берегу Гаронны, поезда с немецкими солдатами стали прибывали один за другим.

Воинские части местного французского гарнизона, еще оставшиеся верными практически почившей в бозе Третьей республике, возвели баррикаду поперек моста Наполеона и развинтили пути на железнодорожном мосту, между делом соорудив нечто вроде блокгауза из шпал. И на этом все. Никто не собирался ни взрывать, ни каким-то еще образом портить эти архитектурные сооружения только ради того, чтобы еще на пару дней продлить существование правительства Клемансо. Сбежав из Парижа, причем дважды за самое короткое время, оно само вынесло себе приговор, имя которому – презрение. Уже не за горами был момент, когда и эти солдаты откажутся повиноваться демократически избранным вождям.

И вот уже под вечер прибыл штабной поезд генерала от инфантерии Александра фон Клука. Как и большинство генералов этой формации, он начинал свою офицерскую службу во времена австро-прусской и франко-прусской войн, и нынешние события виделись ему достойным продолжением тех славных денечков. Он всемерно одобрял то, что Австрия теперь наконец-то присоединена к Германии, а Франция опять побеждена и вынуждена униженно просить пощады у германского кайзера. Его расстраивал лишь тот факт, что Париж довелось брать не его армии, поэтому захват в плен французского правительства выглядел фактором, достойно компенсирующим это досадное обстоятельство. Не заморачиваясь ни на минуту, генерал послал на мост Наполеона парламентера под белым флагом с простым и ясным посланием: «сдавайтесь на милость победителя или приготовьтесь умереть».

Несколько сотен французских солдат, среди которых две трети составляли местные резервисты старших возрастов, против полнокровной германской пехотной дивизии, развертывающейся на противоположном берегу, выглядели весьма неубедительно. Клемансо хотел уже было, как говорится, «перейти на нелегальное положение», но его буквально силой вытолкали на переговоры с германцами. Сумел кашу заварить – теперь хлебай ее полной ложкой, только не подавись. Вместе с Клемансо на переговорах о капитуляции на мосту Наполеона присутствовали и некоторые министры его правительства: Стефан Пишон, Жозеф Кайо, Мари-Жорж Пикар, Аристид Бриан и Луи Барту. Остальные министры как-то потерялись по дороге, что неудивительно в той суматохе, что сопровождала великую европейскую мебельную перестановку, а президент Арман Фальер еще в самом начале войны делегировал все свои властные полномочия премьеру Клемансо: мол, вы хотели этой войны, Жорж – вам ее и расхлебывать. Этот безобидный человек был принципиальным противником войны, и уж тем более никоим образом не был замешан в убийстве австрийского императора Франца Фердинанда.

С противоположной стороны навстречу нестройной толпе штатских вышел сам генерал от инфантерии Александр фон Клук – во всем блеске германского генеральского парадного мундира, два его адъютанта, а также по одному офицеру в русской и британской военной форме. И хоть Британия формально еще не входила в Континентальный Альянс, нарушение Францией Вечного Бельгийского нейтралитета дало право королю Эдуарду и его верному клеврету адмиралу Фишеру поставить телегу впереди лошади. Для полного комплекта не хватало только представителей Японии, Бельгии, Сербии и Болгарии; но бельгийский король из-за суеты последних недель нужным человеком просто не озаботился, а остальным участникам Континентального Альянса события на юге Франции были плоскопараллельны.

– Ну, вот мы и встретились, господа, – сказал генерал Клук, когда делегации сошлись на середине моста, – не стоило вам так старательно убегать от нашей армии, чтобы все равно быть настигнутыми здесь и захваченными в плен. И хоть все вы без исключения достойны расстрела на месте, мой добрый кайзер при условии безоговорочной капитуляции обещает вам жизнь – но только до той поры, пока в силу не вступит законный приговор международного трибунала, приговаривающий вас к смертной казни по обвинению в разжигании войны и пособничестве цареубийству.

Наступила гробовая тишина. Было даже слышно, как в реке под мостом плеснула крупная рыба.

Неожиданно русский офицер сказал:

– Мой император предъявляет свои права на министра общественных работ, почт и телеграфов Луи Барту, причем не за то, что он совершил что-то предосудительное, а, наоборот, потому что он не причастен ни к чему дурному, и уж тем более к убийству несчастного Франца Фердинанда.

– У моего короля нет никаких особых предпочтений в этом деле, – сказал англичанин, длинный и сухой, как палка финского сервелата.

– Ну вот, – усмехнулся генерал фон Клук, – приятно, наверное, получать помилование на самом краю эшафота…

– Я никуда не пойду! – вспыхнул Луи Барту, – и если потребуется, разделю участь своих товарищей…

– Впервые вижу, как кто-то напрашивается на виселицу просто за компанию, – с едкой иронией сказал генерал фон Клук. – В любом случае суд признает вас невиновным по сути предъявленных вам обвинений и будет вынужден отпустить, заставив потерять пару лет своей жизни и изрядно потрепав нервы. Если вы вдруг понадобились русскому императору, то благодарите за это Всемогущего Господа, а не разыгрывайте тут сцены ненужного благородства.

– Значит ли это, господин генерал, что остальные присутствующие, кроме месье Луи Барту, априори считаются виновными и будут казнены вне зависимости от прочих обстоятельств? – спросил министр общественного развития, искусств и культов Аристид Бриан.

– Нет, не значит, – ответил генерал фон Клук, – просто другие присутствующие, даже будучи невиновными, не были востребованы ни одним из монархов Континентального Альянса.

– Суд международного трибунала будет открытым, честным и справедливым, – сказал русский офицер, – с выступлениями адвокатов и государственных обвинителей, по одному от каждой страны Континентального Альянса. Именно на этом настаивал мой государь, и его требования были приняты.

– О да, – сказал германский генерал, – лишнего нам тоже не надо. Унижение страны, дерзко объявившей нам войну, уже само по себе – достаточная компенсация всех связанных с этим делом неприятностей.

– Но вы сами дерзко нарушили великое европейское равновесие, создав противоестественный Континентальный Альянс! – воскликнул Клемансо. – А мы при этом лишь защищали свои интересы…

– Это ваше равновесие было выгодно только Франции, которая в ходе грядущей войны рассчитывала вернуть себе Эльзас и Лотарингию, – отозвался русский офицер, – остальных оно обрекало на тотальное уничтожение или ослабление, в том числе и ваших потенциальных союзников Британию и Россию. Сражаясь в одном строю с вами против Германской империи, эти страны должны были нести потери, не получая для себя ничего значимого. К черту такое равновесие, от которого выигрывает только одна сторона.

– О да, – сухо подтвердил британец, – замысел был дерзкий. Империя, над которой никогда не заходит солнце, должна была плясать под дудку жалких лягушатников, но фокус не получился. Да-да, именно так. Вступая в Континентальный Альянс, Британия действует только в своих интересах, в то время как придуманное вами Сердечное Согласие было выгодно только Франции.

– Правильный для Франции состав коалиций распался или не успел сложиться, – добавил русский офицер, – а то, что образовалось взамен, приводило вас в отчаяние. Ведь с этого момента нападение Австро-Венгрии на Сербию и Черногорию, которое вы собирались спровоцировать через своих агентов в Белграде, уже не означало, что Россия и Британия автоматически втягиваются в войну с Германской империей. Вы лгали, интриговали, подкупали и поддерживали у нас самые деструктивные силы, но не добились ничего, кроме выдворения ваших агентов влияния из Российской империи. Впрочем, и это, и много чего еще вы не раз услышите на суде, поскольку у моего императора к вам отдельный счет. Архивы ваших министерств, брошенные в Париже на произвол судьбы – весьма интересное место, но интереснее всего для изучения оказались бумаги венского и парижского семейств Ротшильдов, где записано, кто, кого, когда и почем купил со всеми потрохами. И это тоже будет оглашено на суде.

После упоминания Ротшильдов министры стали беспокойно озираться. Судя по самодовольному выражению лица англичанина, он на эту тему тоже кое-что знал, да пока помалкивал. Лондонская ветвь Ротшильдов смогла пережить крах японских бондов, когда долговые бумаги микадо уходили по пять процентов от номинала, пережила она и панику четвертого года, когда клика адмирала Фишера изрядно пустила кровь мировым спекулянтам; но вот паника на бирже, вызванная приближением метеора, оказалась для потомков Натана Ротшильда (основатель лондонской ветви) смертельной. Когда-то их прародитель сделал солидный капитал на том, что раньше других сумел узнать исход битвы при Ватерлоо, после чего (согласно легенде) воскликнул: «Кто владеет информацией – тот владеет миром», но теперь источники информации ушли из цепких банкирских лапок – и они перешли в разряд очень богатых простаков, которых ощипывают люди, творящие мировую политику. В результате чудесное спасение Лондона от метеора и известие о крахе существующей британской политической системы и вступления Владычицы морей в Континентальный Альянс окончательно подкосило бизнес лондонского банка «N. M. Rothschild & Sons», после чего тот был признан неплатежеспособным.

– Да-да, – сказал генерал Клук, – на суде мы много чего и о ком скажем, но сейчас меня интересует вот что: вы собираетесь капитулировать или нам надо будет еще немного повевать? К этому мы всегда готовы. Артиллерия уже выгружена, и бомбардировка Бордо начнется через пять минут после того как мы уйдем с этого моста. Ответственность за возможные жертвы в таком случае, господа французы, падет только и исключительно на ваши головы…

На Клемансо было страшно смотреть. Ведь он действительно по своей натуре был тигром, то есть доминантной личностью, которая не приемлет поражений и подчиненного положения. Казалось, сейчас он сиганет в реку через перила или рванет зубами воротник своего сюртука, где у него должна быть зашита ампула с ядом, чтобы не достаться живым своим злейшим врагам. Но яд – это тоже поражение, поэтому, еще раз затравлено посмотрев на германского генерала, французский премьер (уже почти с приставкой «бывший») сдавлено сказал:

– Не надо бомбардировок, господин генерал, мы сдаемся…

– Господин Клемансо, Вы капитулируете только за себя или за Францию тоже?[26] – в ответ спросил дотошный германец.

– И за себя, и за Францию, – глухо ответил тот, – в любом случае это уже ничего не меняет…

– Ну как же, – сказал генерал Клук, в то время как один из его адъютантов доставал из походной сумки необходимые бумаги, – меняет. Вот, подпишите здесь и здесь – и эту злосчастную войну можно будет считать законченной. Теперь мы из положения «завоеватели» переходим в разряд строгих, но рачительных хозяев, что сильно смягчит наше отношение к вашему мирному населению. А вы, господин Пикар, подпишите приказ о прекращении сопротивления всей французской армией. У ваших воинственных детишек давно пора отобрать их стреляющие игрушки. Подписали? Ну, вот и замечательно. А теперь ступайте на ту сторону моста. Там вас уже ждет поезд с решетками, который отвезет вас в Германию, где и будет производиться следствие. А теперь прощайте, увидимся мы уже на суде.

2 сентября 1908 года. вечер. Севастополь… город русских моряков

К началу операции по ликвидации Османской империи Императорский Черноморский флот состоял из: двух эскадренных броненосцев первого ранга «Три Святителя» и «Князь Потемкин-Таврический», броненосца второго ранга «Ростислав», двух бронепалубных крейсеров типа «Богатырь» «Очаков» и «Кагул», четырех модернизированных канонерок типа «Маньчжур», трех минных крейсеров (замена которым войдет в строй через год), а также из двух десятков миноносцев, в числе которых – девять мореходных «Соколов». Помимо этого «старого состава», под командой адмирала Эбергарда состоят два недавно построенных в Николаеве больших десантных корабля: «Астрахань» и «Царицын». По корпусам, машинам, механизмам и навигационному оборудованию эти БДК (как сказали бы в двадцать первом веке «океанской зоны») были унифицированы со знаменитыми суперрейдерами типа «Измаил» и их двоюродными братьями, эскадренными транспортами снабжения. Эти десантные корабли предназначались для того, чтобы, взяв на борт бригаду морской пехоты с легким вооружением, на максимально возможной скорости доставить ее на любой дальний берег, где необходимо вмешательство силой российского оружия.

Когда четыре года назад император Михаил принимал дела после погибшего брата, он по здравому рассуждению решил, что строительство для Черноморского флота (и без того доминирующего над турецким флотом) еще двух броненосцев-додредноутов «супербородинского» типа будет красивой ненужностью, а продолжение содержания четырех барбетных броненосцев позапрошлого поколения – безумным расточительством. Поэтому вместо эскадренных броненосцев на верфях Николаева и Севастополя в первой итерации были заложены два транспорта снабжения: «Нижний Новгород» и «Малоярославец». И после их спуска на воду (построить транспорт все же проще и быстрее, чем линейный крейсер) было принято решение на тех же стапелях заложить два больших десантных корабля океанского типа, впоследствии нареченных «Астрахань» и «Царицын»[27].

С такими вполне штатскими названиями невооруженные десантные транспорты под флагом Доброфлота вполне могли бы пройти через Черноморские проливы и перейти на Балтику для последующей приписки к корпусу морской пехоты. Но тут, осенью седьмого года, планы в очередной раз оказались уточнены, и оба БДК включили в состав Черноморского флота, довооружив и дооснастив прямо на месте. Это они (используя свои непревзойденные скоростные качества и солидную вместимость десантных трюмов) обеспечивали переброску из Одессы в Болгарию шестой армии, и при этом успели поучаствовать в высадке авангарда десанта на Констанцу. И теперь эти корабли направились в Бургас, чтобы взять на борт морскую пехоту, которой очень скоро предстояло сыграть главную роль в Босфорской десантной операции.

Но голова у командующего флотом, контр-адмирала Андрея Августовича Эбергарда, болит сейчас не о больших десантных кораблях. Это парни зубастые (шестнадцать новейших пятидюймовок с длиной ствола в шестьдесят калибров – не шутка), и к тому же очень быстроходные, быстрее любого турецкого миноносца. Любой из турецких «старичков» и даже относительно новый бронепалубник «Меджидие», повстречавшись в море с «Астраханью» или «Царицыным», должен будет улепетывать со всех ног, надеясь только на то, что Аллах милосердно пожалеет непутевых турецких моряков и явит какое-нибудь чудо: например, что у двоюродных братьев русских крейсеров-убийц найдутся более важные дела, чем гоняться по морю за спешно удирающим куда глаза глядят турецким плавучим антиквариатом.

Командующий Черноморским Флотом, получив приказ о начале военных действий, озаботился прерыванием турецкого судоходства вдоль черноморского побережья Анатолии. Дорог там как не было во времена Византийской империи, так нет и сейчас (уж больно неприятный рельеф), поэтому все перевозки грузов и войск идут по Черному морю. Но чтобы устроить турецкому судоходству и рыболовству положение «никто никуда не идет», наличных сил Черноморского флота совершенно недостаточно. Не особо помогают делу и четыре подлодки-малютки, перевезенные на Черное море в самый канун войны. Их планировалось отправить к Босфору несколько позже – к тому моменту, когда броненосцы отвлекутся от блокады пролива на поддержку прорыва через Чаталжинскую линию и десантной операции севернее Босфора. Именно тогда в Черное море может попытаться проникнуть один из кораблей турецкого флота – хотя бы тот же быстроходный бронепалубник «Меджидие», чтобы хоть раз попробовать обстрелять Одессу или Николаев. И вот тут-то и должна сыграть свою роль засада подводных миноносцев. Только так, и не иначе, потому что в этом мире совершенно не принято атаковать торпедами из подводного положения торговые суда, даже если те идут под флагом враждебной державы.

Чтобы выполнить задачу по прерыванию турецкого судоходства, при наличии в составе флота всего двух полноценных бронепалубных крейсеров, адмирал Эбергард отдал приказ отправить в крейсерство все силы, имеющиеся под рукой, за исключением номерных миноносцев. Трем эскадренным броненосцам и всем девяти большим «морским» миноносцам типа «Сокол» вменялось крейсировать напротив выхода из Босфора, предотвращая появление в Черном море боевых кораблей турецкого флота. А обоим бронепалубным крейсерам и устаревшим кораблям, пока остающимся в строю – четырем канонерским лодкам (прежде они считались учебными кораблями), и трем так называемым «минным крейсерам» – предстояло патрулировать черноморское побережье Анатолийского полуострова.

Если канонерки (одного типа с прославленным «Корейцем») после перевооружения на современную артиллерию вполне годились в качестве средств поддержки десанта, то минные крейсера представляли собой сплошное недоразумение и подходили только для того, чтобы гонять по Черному морю турецкие каботажные шхуны и рыбацкие боты, не способные оказать сопротивления военным кораблям. И как раз для этой роли их и сохранили в строю до той поры, когда вопрос о Проливах будет решен окончательно и бесповоротно. Во время перевооружения в 1906-07 годах с этих кораблей сняли бесполезные 47-мм и 37-мм пушки, а также четыре из шести минных аппаратов, установив взамен две трехдюймовки Канэ (на носу и на корме), а также две модернизированные 37-мм сверхскорострельные пятиствольные револьверные пушки Гочкиса в бортовых спонсонах, иначе именуемых «механическими мясорубками».

Модернизация многостволки Гочкиса заключалась в том, что наводчика избавили от необходимости вращать рукоять, возложив эту функцию на электромотор с редуктором. Первым такую операцию со своей картечницей винтовочного калибра в конце XIX века проделал американец Гатлинг, получив сумасшедшую на тот момент скорострельность – до полутора тысяч выстрелов в минуту. До наступления эпохи крылатых ракет, которые следует расстреливать влет еще на подлете к цели, такая скорострельность была просто не востребована. В результате практических испытаний сошлись на том, что достаточной скорострельностью для электрифицированной револьверной пушки будет частота от ста пятидесяти до двухсот выстрелов в минуту. Одна десятиснарядная обойма в таком случае даст трехсекундную очередь, а дальше, после пристрелки, все будет зависеть от того, с какой скоростью заряжающий сможет вставлять в приемник обоймы.

Помимо Черноморского флота такие скорострелки с 1906 года уже использовались на кораблях морской пограничной стражи и неплохо зарекомендовали себя при демонстративном расстреле утлых деревянных суденышек контрабандистов или браконьеров, попутно подрабатывавших разовыми поручениями разведки какой-либо из иностранных держав. На Черном море это были греки, никогда не терявшие связи со своими родственниками в Трабзоне или Синопе. И не надо рассказывать о солидарности православных христиан перед лицом угнетающих их магометан. Слово «бакшиш» отменяет всяческую солидарность, и чувства эти взаимны. Матросы пограничных сторожевиков не моргнув глазом стреляют на поражение по фелюгам контрабандистов, не заморачиваясь их национальностью и вероисповеданием.