Война за Проливы. Решающий удар

И так везде, где есть море и граница. На Балтике пограничная стража, не стесняясь в применении оружия, стремится прищучить чухонцев с обоих берегов Финского залива, как к себе домой мотающихся в не такую уж и далекую Швецию. В Баренцевом море корветы погранохраны гоняют от российских берегов норвежских браконьеров, а на Дальнем Востоке, в Беринговом море – до зубов вооруженных американцев и британцев. Там на китобойных и зверобойных шхунах и пароходах нередко имеются пушки, а у каждого члена экипажа – револьверы, винтовки или карабины. Вот где идут настоящие сражения необъявленной войны с убитыми и ранеными, ибо пойманным с поличным двуногим хищникам грозит по десять лет русской каторги. Обстановка в районе Командорских островов такая горячая, что уже к началу 1908 года знаменитые «Аскольд», «Богатырь», «Новик», а также восстановленный «Варяг» были переданы из Императорского Флота в морские силы пограничной стражи Дальнего Востока, вынужденной оберегать не только свои, но и японские воды.

Но вернемся в Севастополь. Первыми Северную бухту еще с вечера покинули тихоходные канонерки, которым до района развертывания в окрестностях Зонгулдака на двенадцатиузловом ходу предстояло идти семнадцать часов. Следом за ними в море вышли минные крейсеры, которым для патрулирования был назначен участок прибрежной акватории Трабзон-Синоп, а уже за ними базу покинул броненосный отряд и сопровождающие его «соколы». Флаг свой командующий Черноморским флотом нес на самом мощном броненосце «Князь Потемкин-Таврический». Последним мимо Константиновской батареи прошел броненосец «Ростислав», и наступила тишина. Флот ушел на войну. Все в городе русских моряков понимали, что эта война, в отличие от предшествующих – решающая и окончательная. Теперь в случае успеха передовой базой флота станет уже Константинополь, а Черное море превратится во внутреннее русское озеро, в силу чего Севастополь уйдет в глубокий тыл.

3 сентября 1908 года, около полудня. Болгария, Константинопольское направление.

Ровно в пять часов тридцать минут утра фронтовую тишину расколол сокрушительный грохот артиллерийских залпов. Фракийская наступательная операция началась. Мортиры и гаубицы, построенные еще к прошлой русско-турецкой войне, не заморачиваясь кризисом среднего возраста, выбрасывают по заранее разведанным целям снаряд за снарядом, и от их ударов содрогаются крепостные укрепления. И не только содрогаются. Русские одиннадцатидюймовые мортиры – это, конечно, не германские «толстушки Берты» (вес снаряда примерно в три раза меньше), но и турецкие укрепления – тоже не предел фортификационной стойкости.

Там, куда падают тяжелые, налитые тротилом бомбы, вздымаются султаны черного дыма и летят во все стороны камни и бревна. Расчет турецкого командования, превратившего этот город в важный опорный пункт, зиждился на неприступности укреплений, контролирующих транспортные пути, что ведут к Стамбулу. Об эту твердыню должны были разбиться тысячи атак, здесь должно было лечь бесчисленное множество русских и болгарских солдат. И теперь под градом тяжелых бомб все эти расчеты обращаются в прах. Царь Михаил навез сюда столько тяжелых осадных мортир (совершенно ненужных в других местах), что способен вбить эту крепость в прах прямо вместе с ее гарнизоном. Русским артиллеристам категорически запрещено вести огонь только по одному объекту: железной дороге, проходящей через Адрианополь-Эдирне к Стамбулу. Это хозяйство нам самим еще потребуется.

Болгарские солдаты в окопах первой линии и русские на исходных позициях тоже наблюдают это светопреставление. Им только что, задолго до обычного времени, раздали горячий завтрак из полевых кухонь, подошедших из тыла – и теперь они, работая ложками, со всем удобством наблюдают за творящимся светопреставлением. А ложечки-то, по крайне мере, у русских солдат, хайтек: нержавеющая сталь, выпускаемая на одном из императорских металлургических заводов. Ложки из этой стали, украшенные личным вензелем императора и российским двуглавым орлом, выдают солдатам, матросам и крестьянам-переселенцам на земли Дальнего Востока и Сибири. Мелочь, а приятно. Солдатики берегут такие ложки как зеницу ока, чтобы забрать их на дембель, а потом на зависть всем хвастаться этим девайсом в родной деревне. Но сейчас они, не отрывая глаз от огненного шоу, со здоровым оптимизмом отправляют в рот одну ложку каши за другой.

Чтобы соблюсти все политесы этого жеманного века, еще первого сентября в Стамбул послу Зиновьеву (не путать с известным большевиком) была отправлена особая депеша, содержание которой он в тот же день объявил Ахмеду Тевфик-паше: «Иду на вы третьего числа сентября месяца. Михаил». Сразу после этого заявления русский посол и его сотрудники сели на специально зафрахтованный пароход и покинули берега Босфора, как положено в таких случаях, а Ахмед Тевфик-паша пошел на доклад к султану. Как там все было, история умалчивает, но голову этому человеку так и не отрубили: то ли Абдул-Гамид понимал, что даже самый лучший министр иностранных дел не в силах отвратить неизбежное, то ли в этот день султану попался особо забористый гашиш, который сделал его добрым.

С этого момента в Стамбуле и вообще в Османской империи все ответственные лица должны были уяснить, что для них настают последние дни. У Турции не было не то чтобы союзников, но даже стран-симпатизантов, готовых оказать государству осман моральную поддержку, а держава русского царя, бросившая вызов Повелителю Правоверных, была сильна как никогда. Только что в считанные дни она разломала на куски Австро-Венгерскую империю, и вот ее полки, еще не остывшие от прежней драки, блестя штыками, встают под стенами Стамбула. Но никто не представлял, что все произойдет именно таким образом. Про Бельфор в турецкой армии все были наслышаны, но никто не думал, что у русских найдутся средства повторить подвиг германских камрадов. Но, как бы то ни было, яркая и шумная бомбардировка тяжелыми мортирами главного опорного пункта османской армии имела отчасти и отвлекающий характер.

В других местах, где турецкие позиции (не такие хорошо укрепленные, как в Адрианополе-Эдирне) обстреливались из дивизионных и корпусных гаубиц, полковой артиллерии, а также ротных и батальонных минометов; зрелищность этого процесса была не такой яркой, но эффект оказывался неизменно уничтожающим. Часа через два после начала обстрела по всему фронту, когда в главной твердыне все еще грохотало и подпрыгивало, пушки на флангах стихли – и русские солдаты, поплотнее затянув на подбородках ремешки новомодных касок, густо полезли из окопов, блестя на утреннем солнце щетиной отточенных штыков. А следом за русскими из окопов полезли болгарские солдаты, только штыки на их винтовках Манлихера (наследие проавстрийского режима князя Фердинанда) были не игольчатыми, а ножевыми. А все остальное – точно такое же, разве что за исключением касок, «мода» на которые до Болгарии еще не дошла.

При этом, поддерживая атакующих огневым шквалом, огонь продолжали вести только ротные и батальонные минометы, а артиллеристы начали сворачивать свои позиции и брать орудия на передки – с тем, чтобы двинуться вперед вслед за пехотой, поддерживая ее при любой попытке противника оказать сопротивление. В соединениях постоянной готовности такие «стандарты» были отработаны на «отлично». Сказалась подготовка армии к определенной дате, которая и решит будущее всего мира. В противном случае поддержание армии в постоянном состоянии высокой алертности было бы чрезвычайно дорогим занятием – таких затрат не выдержит ни один вменяемый бюджет.

С левого фланга, от Малко-Тырново на Лозенград-Кыркларели, наносит свой удар первая армия генерала Третьякова при поддержке маневренной бронегруппы из двадцать первого века. При этом русские части входят в прорыв, а болгарские расширяют его горловину вправо и влево. С правого фланга, форсировав обмелевшую в конце лета Марицу, через Узенпрю на Бабаэски и далее опять же на Лозенград, наступает вторая болгарская армия Стефана Тошева, пятая армия генерала Плеве и вторая конная армия Брусилова. При этом русская кавалерия переправляется вброд, а русские и болгарские пехотинцы форсируют реку на лодках и по наплавным мостам. При этом болгарские войска опять же отжимают разорванный пополам турецкий фронт к Адрианополю-Эдирне и на юг, расширяя горло прорыва, а русские уходят вперед, разрезая пополам турецкие тылы.

В районе Лозенграда две ударные группировки русской армии должны сомкнуться и разгромить дислоцированные там турецкие резервы. Часть турецких аскеров отступит вглубь Фракии, и их должна гнать и рубить кавалерия и бронегруппы, ибо ни от тех, ни от других на своих двоих аскерам не убежать. Другая часть разгромленной группировки будет отходить на Адрианополь-Эдирне, по которому в стиле «бери больше – кидай дальше» молотят русские осадные мортиры. Этих к месту последнего упокоения, толкая в спины острыми штыками проводит русская пехота. Впрочем, до избиваемой крепости не должен добежать ни один аскер, ибо между ней и Лозенградским направление состоится еще один прорыв фронта, на этот раз частями второй армии генерала Иванова. Задача этой армии – взять крепость Адрианополь-Эдирне в ближнюю осаду и подготовить ее штурм.

В самом Лозенграде, как докладывает разведка, никаких особых укреплений нет, турецкая артиллерия расположена на господствующих высотах вокруг города и, по мнению тамошнего командующего Абдулла-паши, этого достаточно для обороны. Каменистый грунт не располагает к отрыванию окопов, уж больно это трудоемко без динамита и специальной техники, поэтому османские аскеры для защиты от пуль складывают невысокие стенки – где высотой по колено, а где по пояс, – и расчищают за ними место, где они залягут, отстреливаясь от наседающих гяуров. Страусиная позиция, особенно в свете того, что с полевых аэродромов в ближних тылах русско-болгарской армии уже поднимаются в воздух жужжащие «утята» и «ишачки». «Утенок» на рассеянную пехоту способен оказывать только моральное воздействие, что, однако, не исключает атаки мелкими бомбами открыто стоящих турецких пушек. Зато «ишачок» при низковысотной штурмовке может запросто простегать из курсового пулемета залегшую стрелковую цепь, чем вызовет небывалое «оживление» у малограмотных и суеверных османских аскеров.

Но это не все. Одновременно с началом наступления на вершине фракийского выступа у самого его основания третья болгарская армия и шеста армия генерала Реннекампфа форсировали Марицу в ее нижнем течении и начали свое продвижение к Чаталжинской линии, в обход основной и резервной группировки турецкой армии. При этом утром второго дня наступления, когда русско-болгарская группировка достигнет траверза Галлиполийского полуострова, от нее отделится шестнадцатый армейский корпус, в задачи которого входит последовательное овладение европейским, а потом и азиатским берегом пролива Дарданеллы. С моря ее в этом будут поддерживать дальнобойные десятидюймовые орудия линейных крейсеров адмирала фон Эссена, рассчитывающего быть у места событий ровно через шесть суток – то есть ровно в тот момент, когда туда должны подойти армейские части.

Выполнить эту задачу несложно. Турецких частей на полуострове считай что и нет, поскольку султан соскреб воинские части со всей Турции, чтобы прикрыться ими в Стамбуле, да и личного состава на береговых батареях тоже осталось только половина. Лучших из лучших артиллеристов забрали на Чаталжинский рубеж, потому что прежде у сербов и болгар флота в Средиземном море не было вовсе, а греческий флот турки уже немножко били (правда, греки уверены, что все было наоборот). Впрочем, если навстречу русским убийцам торговли выползет турецкий антиквариат времен прошлой войны, то существовать допотопным турецким крейсерам «Мессудие» и «Ассари Тевфик», и также новенькому броненепалубнику американской постройки «Меджидие» останется ровно до того момента, пока русские артиллеристы не возьмут их под накрытие. Но это едва ли случится, ведь ходить в самоубийственные атаки совсем не в турецких традициях.

8 сентября 1908 года, Болгария, Одрин (Адрианополь-Эдирне), крепость.

Генерал-полковник Вячеслав Николаевич Бережной.

Четверо суток сплошной, ни на минуту не прекращающейся бомбардировки крупнокалиберными орудиями сделали свое дело. Турецкие укрепления были разбиты, но, самое главное, в прах был вбит боевой дух турецких аскеров, которые думали, что заняли неприступную позицию, а вместо того оказались в роли безнаказанно расстреливаемой мишени. Уже на вторые сутки боев крепость оказалась в плотной осаде, все передовые укрепления и окопы оказались разрушены тяжелыми бомбами и занимавшие их турецкие части под натиском не знающих пощады болгарских солдат вынужденно отступили под защиту цитадели, а русские войска, обошедшие османскую твердыню с обеих сторон, непрерывным потоком устремились вглубь Фракии. На этом этапе турецкая армия утратила контроль за железной дорогой, которая в те времена проходила по правому берегу Марицы, а не через центр города как сейчас. Прошел еще один день, и грохот тяжелых осадных орудий раздался со стороны бывшего тыла. С этого момента территория крепости простреливалась насквозь, и не было в ней ни одного безопасного места.

А русская осадная артиллерия, в которой, помимо мортир, имелись одиннадцатидюймовые дальнобойные осадные пушки-гаубицы, не знала пощады. Огромное количество войск, которое турецкое командование нагнало в крепость с целью усиления обороны этого ключевого пункта, возымело, скорее, прямо противоположное действие. Каждая мортирная бомба, упавшая на территорию крепости, множит список потерь, а если она пробивает свод каземата, в который аскеры в поисках безопасности набиваются как сельди в бочку, и рвется внутри, то убитых и раненых считают сотнями. Из корзины привязного аэростата русскому артиллерийскому наблюдателю крепость видна как на ладони, поэтому и мортирные бомбы падают не куда попало, а точно в цель. И этот прицельный расстрел опускает дух турецких солдат ниже плинтуса. Зачем их пригнали сюда воевать с этими русскими шайтанами, наверное, не знает и сам султан. Будь эти войска в чистом поле – после такой показательной порки они побежали бы куда глаза глядят, но в осажденной крепости бежать оказалось некуда.

Еще сильнее дух турецких войск упал тогда, когда стало известно о замыкании кольца окружения, а также разгроме и полном уничтожении Лозенградской группировки турецкой армии. Разбегающихся по окрестностям перепуганных аскеров кавалеристы Брусилова ловили как кроликов: такое ужасное впечатление на этих суеверных людей произвели наши аэропланы, стрекочущие в небесах будто кузнечики. Это было последней каплей, подтолкнувшей командующего гарнизоном Шукри-пашу, нет, не к капитуляции, а к попытке прорыва в направлении на Люлебугаз, на соединение с основными силами. Но и эта попытка не удалась. Как оказалось, всего за двое суток русские вырыли окопы и разместили в них пулеметы (существенно помогли саперы с пироксилиновыми шашками) – так что атакующих османских аскеров встретила буквально стена огня. Несколько атак, усыпавших землю телами в синих мундирах, показали, что надежду на прорыв османам лучше отставить. Прорваться тут можно только в Джанну – к стройным гуриям, или в Джаханнам – к толстым волосатым чертям. Это кому что по чину.

Но до штурма дело все равно так и не дошло. Крепость выкинула белый флаг после того, как одна из бомб угодила в артиллерийский погреб. Бумкнуло не так уж и сильно (Лондонский метеорит был не в пример шумнее), но Шукри-паша понял, что если он продолжит упрямиться, мы найдем способ вбить его вместе с гарнизоном в землю по самые брови. В плен сдались сто двадцать тысяч аскеров и офицеров (в основном старших возрастов), а также два десятка генералов. Я бы сказал, что этим людям сильно повезло. Право штурмовать крепость Одрин выговорили себе болгары, пообещав при штурме не оставлять в живых ни одного османского аскера или офицера. Но я-то человек не злой и, как бы там ни было, не хочу ненужных турецких и болгарских смертей. И к гадалке не ходи, что, будучи загнанными в угол, турки сумели бы нанести болгарам серьезные потери. Но я нашел способ передать эту информацию Шукри-паше, и тот принял ее к сведению, выбросив белый флаг при первом же оправдывающем поводе, несмотря на приказы своего командования стоять насмерть.

При личной встрече этот персонаж, неплохо владеющий языком английских франков (для турок старой школы все европейцы – франки) наговорил мне много льстивых слов. Оказывается у меня, человека, который и мухи зря не обидит, тут уже сложилась определенная репутация – примерно такая же, как когда-то была у Суворова и Скобелева. Мол, я – генерал-смерть, посланец Азраила. Пришел, увидел, и сразу всех похоронил. С чего бы это он взял? Все битвы, которые я тут провел, отличались крайне малым количеством потерь у противника, по крайней мере, пленных австро-венгров при прорыве через Татры было в разы больше, чем убитых или раненых. Правда, мы прошли через все заслоны как раскаленный нож сквозь масло, но это не из-за моей безжалостности и кровожадности, а по причине хорошей подготовки личного состава и мощного хорошо продуманного вооружения.

У нашего молодого дарования – юноши, немного мистически настроенного – есть теория, что это так действует тень моего двойника из другого мира – того самого, где двойник вашего покорного слуги достиг необычайных высот в истреблении серых полчищ полоумного придурка Адика, пришедшего войной на нашу землю. Ну что же – теория не хуже иных прочих. Однажды мне даже приснился сон: запыленные колонны танков в раскраске цвета хаки, почему-то больше похожие на послевоенные Т-44, бугристые от их плиток активной брони, покрывающих их, мчали куда-то на юг по выжженным жарким июльским солнцем дорогам Украины – так, что пыль, вздымаемая лязгающими гусеницами, застилала горизонт…

Кстати, об Адике. Сейчас этому персонажу должно быть девятнадцать лет и он безуспешно пытается поступить в Венскую Художественную Академию… По счастью, не мне решать вопрос о том, стоит ли убивать этого молокососа только за то, что он – Адольф Гитлер. Думаю, что Дед (Тамбовцев) и товарищ Антонова разберутся в этом деле лучше меня. А я сейчас стою среди руин крепости, смотрю на эскортируемых нашими солдатами бесчисленных турецких пленных и думаю о том, что мы не только сбили с петель дверь к османскому Стамбулу, но и с мясом вырвали запирающий ее замок. Сейчас осадные орудия, сокрушившие турецкую твердыню, уже разбирают, чтобы затем по частям погрузить в железнодорожные вагоны. Не исключено, что они пригодятся нам в битве за Чаталжинскую линию или в самом Стамбуле, который турки сейчас спешно укрепляют. А перевезти такую бандуру – дело непростое, ведь одиннадцатидюймовая мортира в сборе весит двадцать шесть тонн, а пушка-гаубица – все восемьдесят пять.

А вот идет Георги Вазов – военный министр Болгарии, а вместе с ним адмирал Ларионов, малолетний царь Борис и приехавший сюда специально по такому поводу демократический премьер Болгарии Александр Малинов. Этот тип кажется мне несколько облагороженной и, бесспорно, более умной версией господина Керенского. По крайней мере, и тот, и другой способны часами толкать перед публикой цветистые речи ни о чем. Вот и сейчас господин Малинов встал в позу, красуясь будто петух на заборе, и начал вещать.

– И вслед за Македонией древний Одрин наконец вернулся в состав Болгарской державы, восстановив ее исконную целостность! – сказал он. – Благодарим вас за это. Болгары никогда более не забудут этот великий день и своих русских братьев, которые помогли им поставить окончательную точку в пятивековом османском иге…

– Но-но, господин Малинов! – сказал я, сбивая спесь с этого франта, – не забывайте, что Россия оказывает вам подобную помощь уже во второй раз. Про первый случай вы забыли довольно быстро, и некоторые из вас вместо любви и благодарности к России стали испытывать к ней лютую ненависть. Поблагодарите лучше ваш собственный народ, ваших солдат, которые бились с турками не жалея своего живота, поблагодарите тех, кто уже навсегда лег в эту землю за вашу свободу, а отнюдь не меня. А я обойдусь и без ваших благодарностей.

Юный болгарский царь с легкой усмешкой посмотрел на своего премьера.

– В таком случае, господин Бережной, – сказал Борис, за последнее время хорошо подтянувший русский язык, – позвольте мне лично выразить вам признательность за то, что благодаря вашему военному искусству и помощи вашего императора, болгарские солдаты, сражавшиеся за эту твердыню, понесли совсем небольшие потери. Также я хочу поблагодарить вашего императора за переданную в состав Болгарии провинцию Добруджа с древним городом Кюстендже (Констанцей). Я понимаю, что вы, русские, решаете на этой войне свои задачи, но они никак не противоречат задачам Болгарского государства, которое при вашей помощи становится сильным, богатым и процветающим. Также хочу поблагодарить и наших сербских братьев: они не только встали с нами в один строй в борьбе против турок, но и не стали претендовать на то, что им не принадлежит и никогда не принадлежало. Македонский вопрос мог поссорить наши народы, а он их навсегда подружил.

А вот эта шпилька, пожалуй, в адрес королевича Георгия, – тот в ответ уже готов наговорить малолетнему монарху дерзости. Но я сбиваю горячего сербского принца с темпа, незаметно толкнув локтем под ребро.

– Некоторые в Болгарии уже видят ее империей, поглотившей все земли Балканских народов, – сказал я, – и точно такие же придурки имеются и в Белграде. При этом греки, многократно битые во всех видах, раскатывают губу на наследство державы Александра Македонского и Византийской империи, а разгромленные сейчас турки еще долго будут грезить о воссоздании османского могущества времен султана Сулеймана Великолепного. Так вот, пытаться воплотить все эти мечты сразу и каждую из них по отдельности – это все равно что попытаться натянуть сову на глобус: и глобус сильно испачкается, и сове тоже будет плохо. Мы по возможности воплотили в жизнь девиз Балканского Союза, чтобы все сербское стало сербским, а болгарское болгарским, и теперь присутствующим здесь молодым людям – карты в руки, чтобы граница между Сербией и Болгарией навсегда стала границей дружбы.

– Да, это так, – коротко сказал адмирал Ларионов, – и тот, кто нарушит эту дружбу, пусть потом не жалуется и пеняет только на себя.

– А я скажу, что мы, сербы, это маленькие русские, – решил высказаться Георгий, – а вот болгары все же себе на уме. Но один умный человек правильно сказал, что Македония в составе Сербии ее ослабит, а в составе Болгарии – только усилит. Взамен Македонии нам от разбитой вдребезги Австро-Венгрии разрешили забрать себе все сербские куски, и они тоже усилят нашу державу. Так что, брат мой Борис, мир?

– Мир, брат мой Джорджи, – улыбнулся Борис, – я тоже чувствовал нечто подобное, только не знал, как об этом сказать. А главное, что турки – это общие древние враги наших народов, и мы с тобой окажемся среди тех, кто засыплет бешеное животное в его могиле.

– Приятно смотреть на столь трогательное единодушие, – сказал генерал Вазов, – но как у военного инженера, глядящего на сотворенное вокруг безобразие, у меня возникает мысль, что после того, что произошло с Бельфором или Одрином, крепости навсегда отходят в предания глубокой старины.

– Не совсем так, – пожал я плечами, – какое-то время они еще потрепыхаются, превратившись в неприступные рубежи долговременной обороны, вроде Великой Китайской Стены, протянувшейся на сотни и тысячи километров. А быть может, если политики хорошо сделают свою работу, строительство таких стен в объединенном мире потеряет всякий смысл, потому что созданный при нашем участии Континентальный Альянс превратится в одну большую крепость. И я на это, откровенно сказать, надеюсь.

– Аминь, – сказал адмирал Ларионов, – да будет так.

10 сентября 1908 года. Утро. Зона Черноморских Проливов, на траверзе Галлиполийского полуострова, дальний броненосный рейдер «Гангут».

лейтенант-артиллерист Исороку Такано (Ямамото).

Уже почти семь месяцев жизнь лейтенанта Такано связана с русским кораблем по имени «Гангутъ». Причем большую часть этого времени отряд адмирала фон Эссена провел в море, лишь иногда на короткий срок заходя в базу, чтобы всего через пару дней, приняв на борт топливо и продукты, выскочить обратно на просторы океанских вод. За это время старшие сыновья «кораблей-демонов» успели побывать в водах Атлантики и Северного Ледовитого океана, находясь в постоянной готовности к получению боевого приказа. Время было суровое, предвоенное, команда на начало боевых действий могла прийти в любой момент. Краткосрочный заход в Порт-Баренц на Груманте (исключительно с целью ознакомления с арктическими водами таких новичков как лейтенант Такано, служивших прежде только в теплых южных морях) – и тут же дальний переход через Атлантический океан с севера на юг и демонстрация флага в районе мыса Доброй Надежды.

Потом была короткая якорная стоянка у открытого всем ветрам побережья Германской-Юго-Западной Африки с целью принять на борт запасы продовольствия и питьевой воды. Затем отряд крейсеров адмирала фон Эссена совершил рывок через Южную Атлантику к мысу Горн и произвел демонстрацию флага вдоль судоходных трасс у атлантического побережья Южной Америки с заходом в Буэнос-Айрес (Аргентина), Рио-де-Жанейро (Бразилия), Сан-Луис (Бразилиа), Парамарибо (Голландская Гвиана) и Каракас (Венесуэла). Смотрите, американские сукины дети: вот большая дубина, которая переломает все ваши игрушки в случае, если ваш американский папочка поведет себя неправильно. После этого южноамериканского вояжа был заход в передовую базу русского императорского флота на острове Сент-Томас (Антильские острова) и недельная якорная стоянка в заливе Магенс, расположенном прямо напротив столицы острова Шарлотты-Амалии. Этот залив и прибрежные территории были арендованы русским императорским флотом на девяносто девять лет, а буде датчане пожелают продать эту свою колонию, у России должно быть преимущественное право выкупа.

Неделя отдыха в компании местных податливых девок всех цветов кожи пролетела как одна минула – и вот отряд адмирала фон Эссена снова с море. На этот раз (дело было как раз перед пролетом лондонского метеора) настала очередь немного пугнуть североамериканцев, возомнивших себя хозяевами Западного полушария. Сначала – визит на Кубу, где еще не остыли воспоминания об испано-американской войне, а потом рейдеры разошлись веером, желая одновременно окучить как можно больший участок побережья. «Гангуту» выпало крейсирование у побережья Мексиканского залива, что он и делал, регулярно показываясь на расстоянии прямой видимости у Галвестона (Техас), Нового Орлеана (Луизиана), Мобила (Джорджия) и Тампы (Флорида). Отчаянно дымящие трубами американские крейсера пытались отогнать незваных пришельцев, но те с легкостью увертывались от их неловких наскоков, продолжая маячить в виду американского побережья. И от этой настойчивости некоторым людям в Вашингтоне становилось нехорошо, хотя рядовые американцы почти не заметили этой демонстрации. Ведь русские крейсера никого не топили и даже не задерживали для осмотра, они просто были.

Как раз в это время, в июле-августе, в Штатах разгорелась предвыборная кампания 1908 года, в которой от республиканской партии выдвигался «преемник» Теодора Рузвельта Уильям Тафт, а от демократов – дважды экс-кандидат на предыдущих выборах Уильям Дженнигс Брайан. Это была чисто внутриамериканская грызня, не способная изменить внешнюю политику и позицию САСШ на международной арене, а потому послание с предложением «вести себя прилично» предназначалось сразу представителям обеих партий. Императору Михаилу и его советникам из будущего были отвратительны оба участника этих петушиных боев.

Совсем другое дело – англичане, примерно в то же время сменившие свою ориентацию в политическом пространстве. Весьма неуклюжая провокация с убийством принца Георга, которая должна была отвратить Великобританию от Континентального Альянса, на самом деле привела к противоположному результату. Установив, что следы в этом деле ведут не в Санкт-Петербург, а за океан, агенты Скотланд-Ярда (на тот момент весьма почтенная организация) вцепились в него как терьеры, унюхавшие лису. И расследование, долго не продлившееся, привело их прямо в Белый дом к президенту Тедди Рузвельту. Впоследствии это дело станет причиной многих потрясений для Америки, ибо британский диктатор адмирал Фишер распорядился поступить с американскими кузенами по принципу «око за око», отдарившись чем-нибудь равноценным. А то взяли, понимаешь, моду убивать британских принцев…

Впрочем, лейтенанту Такано эта история по большей части неизвестна, да и не интересуется пока он такими тонкостями, тем более что основные события в Америке произойдут позже, ближе к началу ноября. А пока, закончив крейсировать в американских водах, отряд контр-адмирала Эссена вновь собрался в заливе Магенс. Снова был недельный отдых, после которого русские рейдеры получи приказ возвращаться в европейские воды, но не на Балтику или в северные моря, как ждали многие, а в теплое Средиземное море. И снова поход в бескрайней синеве вод, под таким же синим небом, вдали от всяких берегов, когда кажется, что в мире не осталось ничего, кроме воды. Конец маршрута, как ни странно, упирался в британскую военно-морскую базу на Мальте, где крейсера еще раз приняли провизию и пресную воду, забункеровались мазутом, после чего выступили к Дарданеллам.

Это были как раз те сентябрьские дни, когда решалась последняя на этом этапе великая мебельная перестановка. Русские армии взломали турецкую оборону во Фракии и устремились к Константинополю. При этом один из армейских корпусов русской армии свернул на Галлиполийский полуостров и наступал в направлении Дарданелл по суше, не обнаруживая на своем пути значимых воинских контингентов. И тут наконец лейтенанту Токано довелось пострелять не по буксируемым щитам, а по настоящим турецким миноносцам, в предрассветный час вышедшим в атаку на русские рейдеры, как раз подходящие к Дарданеллам. Тревожный крик наблюдателя и пронзительный ревун боевой тревоги, в неурочный час срывающий команду с коек молодой японский офицер запомнит надолго… Как-никак, это его первый настоящий бой.

Башня лейтенанта Токано открыла огонь одной из первых. Сыто чавкнули затворы, принимая в себя унитары из кранцев первых выстрелов. Очередь! Два высоких всплеска встали левее юркой темной черточки, несущей смерть их кораблю, и с некоторым недолетом. Гильзы, звеня и воняя сгоревшим порохом, покатились по полу башни, а лейтенант Токано сухим и размеренным голосом диктовал поправки наводчику Евстигнееву. Очередь! Носовую часть турецкого миноносца подкинуло пенным всплеском от разорвавшейся под водой гранаты, и тут же второй снаряд попал в корпус прямо под единственной дымовой трубой. Багровая вспышка, облако густого черного дыма, смешенного с клубами пара – и под яростный крик «ура!» миноносец замедляет ход, ложится на борт и быстро тонет, показывая ржаво-алое брюхо.

Пытаясь найти взглядом следующую цель, лейтенант Токано видит, что море все покрыто всплесками от двухпатронных очередей, потому что в отражении атаки принимает участие противоминная артиллерия всех пяти кораблей, и транспорты снабжения по интенсивности стрельбы не отстают от старших братьев. Поняв, что внезапной атаки не получилось, турецкие миноносцы (все шесть уцелевших из девяти) обращаются в бегство, и за одним из них тянется хвост жирного черного дыма от пожара, бушующего в одной из угольных ям… Но прежде чем поступила команда дробить стрельбу, шальная граната рвется под кормой еще одного турецкого миноносца, своротив набок и заклинив перо руля, в результате чего тот начинает описывать по поверхности моря размашистые окружности. Подранка затаптывают под воду совместными усилиями, более надеясь на теорию вероятности, чем на индивидуальную меткость, ибо корректировать стрельбу по всплескам в такой суете невозможно. Затоптали, после чего наконец задробили[28] стрельбу. По итогам отражения атаки башня лейтенанта Такано последовательно получила благодарность от старарта «Гангута» кавторанга Зурубаева, командира корабля каперанга Колчака и командира отряда крейсеров контр-адмирала фон Эссена.

Но это было только начало. Едва солнце поднялось чуть повыше над горизонтом, рейдеры встали на якоря у восточной оконечности острова Чекгеада и не спеша, с корректировкой с привязного аэростата, принялись бомбардировать десятидюймовыми фугасами улучшенной аэродинамики форты Эртогрул и Седдульбахир, прикрывающие вход в Дарданеллы со стороны европейского берега. И возразить туркам было нечего: русские корабли расположились на расстоянии в полтора-два раза превышающем дальнобойность устаревших турецких орудий, выпущенных на заводах Круппа в семидесятых-восьмидесятых годах девятнадцатого века. Так продолжалось полтора или два часа, пока стрельбу не было приказано задробить – и тогда оглушенные огневым ударом форты (разрушения в которых были незначительны) внезапной атакой с тыла захватила подошедшая русская пехота.

Почти сразу после этого ожил форт Кум-кале, расположенный на азиатском берегу напротив форта Седдульбахир, начав в упор бомбардировать захваченную русскими твердыню. По нему тут же открыла огонь шрапнелями русская полевая артиллерия, к которой через некоторое время присоединились продвинувшиеся к югу крейсера-рейдеры. Форт «Орхание» огня пока не открывал, потому что цели на европейском берегу пролива находятся для его орудий в мертвой зоне. Но и ему перепала порция «ласки». Турецкие форты при входе в Дарданеллы представляют собой открытые земляные и бетонные сооружения, орудия в которых стояли в бетонированных двориках, разделенных насыпными траверсами. Вся это конструкция (два форта на европейском берегу и два на азиатском) была рассчитана на непосредственную оборону пролива, когда противник, не глядя по сторонам, лезет в его горло.

Именно так, с наскоку, в нашем прошлом в Дарданеллы 18 марта 1915 года попыталась прорваться англо-французская эскадра – в результате она понесла тяжелые потери и не выполнила задачу. Правда, в тот раз основной ущерб союзникам нанесли расположенные в глубине пролива дополнительные батареи и набросанные перед самым прорывом неуправляемые минные заграждения. Но на данный момент ничего подобного нет, потому что все силы турок сосредоточены на обороне Стамбула со стороны Фракии. Дарданеллы прикрывают только внешние форты с устаревшей артиллерией и крепостное, то есть электроуправляемое, минное поле в глубине пролива. Дополнительных минных заграждений нет в том числе и потому, что турки сами интенсивно пользуются этим путем, а на внезапный визит «Измаилов» никто не рассчитывал. И теперь под градом десятидюймовых фугасов и трехдюймовых шрапнелей турки расхлебывают последствия своей самонадеянности. С другой стороны, имея фронт во Фракии сразу и против Болгарии, и против Российской империи (чего в пятнадцатом году нашей истории не было и близко), они не имеют ни дополнительных солдат, ни дополнительных орудий для укрепления обороны Дарданелл.

Но главные события происходили совсем в другом месте. Пока 45-я пехотная дивизия захватывала форты на европейской стороне Дарданелл, в его глубине две другие дивизии 16-го армейского корпуса – 41-я и 47-я – практически не испытывая сопротивления, форсировали пролив на захваченных на месте рыбачьих лодках. На азиатском берегу русские войска заняли город Чанаккале (и отключили крепостное минное поле), после чего 47-я дивизия осталась контролировать этот город, а 41-я двинулась по азиатскому берегу к формам «Кум-Кале» и «Орхание». С этого момента судьба Дарданелл была предрешена.

12 сентября 1908 года, около полудня. Фракийский фронт, Константинопольское направление, Чаталжинский рубеж.

Русская армия подошла к Чаталже в результате неудержимого девятидневного наступления. С высоты птичьего полета, на которой обычно летают поддерживающие русское воинство «ишачки» и «утята», видно, как пыль длинными рыжими хвостами поднимается из-под множества сапог шагающих по выжженным дорогам русских и болгарских солдат. Пылят колеса обозных и санитарных повозок, и копыта тысяч коней движущейся в авангарде конной армии генерала Брусилова. И нет силы, способной остановить или хотя бы задержать это движение.

Резервная армия турок, сконцентрированная в районе Люлебугаза, узнав, что фронт даже не прорван, а буквально сметен начавшимся русским наступлением, вместо нанесения контрудара стихийно развернулась и, не слушая командиров, бросилась под защиту Чаталжинских укреплений. Драться против численно превосходящих русских в чистом поле казалось им форменным самоубийством, и известие о еще одной русской армии (Реннекампф), заходящей им в тыл, только увеличивало вспыхнувшую панику. Напрасно французские советники, пару лет назад появившиеся в османской армии, пытались остановить это стремительное движение. Все, чего они добились – это обидных слов о бездомных франкских собаках, чья страна совсем недавно капитулировала перед кайзером Вильгельмом, ну а особо настойчивым османские аскеры попросту перерезали горло. Драпали бы, как все, в сторону Стамбула – остались бы живы.

Или не остались бы – ведь почти никто из беглецов, запрудивших дороги от Люлебугаза к Стамбулу, не достиг вожделенной безопасности. Сначала безоглядно отступающую массу аскеров настигли стремительные и неуязвимые бронегруппы – турки брызнули от них во все стороны как грязь из-под колеса; а потом то, что осталось, втоптали в землю безжалостные кавалеристы Брусилова; и только немногие аскеры, бросив оружие, подняли руки и сдались в плен. И теперь они, растерянные и понурые, под конвоем бредут навстречу наступающему потоку русских солдат – туда, где их погрузят в вагоны и отправят в далекую Сибирь, а за их спинами все сильнее разгорается яростный грохот Чаталжинского сражения.

Эту укрепленную линию построили еще к прошлой русско-турецкой войне, но тогда русская армия проскочила ее с налету, ибо у осман не нашлось нужного количества солдат, чтобы защищать этот рубеж. Европейские дипломатические демарши оказались намного эффективнее. Но теперь, сорок лет спустя, укрепления Чаталжи – это последнее, что отделяет Стамбул от ярости неутомимо шагающих к нему русских и болгарских солдат. Но сераскир (главнокомандующий турецкой армией Мехмед-Реза-паша), как и другие грамотные турецкие офицеры, обучавшиеся в германских военных школах, понимает, что вся эта оборона – не более чем фиговый листок. Несмотря на то, что эту линию обороны неоднократно подновляли и усиливали, превратив в почти непреступное произведение фортификационного искусства, неприступность эта соответствует стандартам скорее девятнадцатого века. Но для современных европейских армий такие рубежи – не более чем временная задержка. О том свидетельствуют размолоченный в щебень суперпушками Круппа Бельфор и сокрушенная огнем русских гаубиц крепость Эдирне.

К тому же, при строительстве этого рубежа планировалось, что его фланги будет прикрывать турецкий флот, господствующий в Черном и Мраморном море. Сорок лет назад так и было. Россия в Черном море была, по выражению канцлера Горчакова, «обескровлена и обезжирена», а в Мраморном море ее военно-морских сил вообще не было. Но теперь это совсем не так. Три русских броненосца, в сопровождении эсминцев крейсирующие в виду Босфора, надежно заперли устаревший турецкий флот, в то время как множество других русских кораблей разбойничают вдоль черноморского побережья Анатолии. Они топят и захватывают суда под турецким флагом, препятствуя нормальному судоходству и даже рыболовству. В случае начала русского наступления не турецкие корабли будут бомбардировать из пушек атакующие войска, а, наоборот, русские броненосцы и канонерки подвергнут обстрелу крупными калибрами восточный фланг чаталжинской линии и помогут ее прорыву, не дожидаясь, когда из-под Эдирне подтянут монструозные мортиры и гаубицы, разрушившие эту крепость.

А недавно случилась еще одна незадача для осман. Смяв ослабленную оборону Дарданелл, русские внезапно овладели проливом, впустив в Мраморное море три своих суперкрейсера-убийцы. В пруд, полный жирных ленивых карпов, внезапно заплыл голодный крокодил. С того момента, как эти корабли займут свои позиции на западном фланге чаталжинского рубежа, любая его точка может подвергнуться бомбардировке пушками главного калибра с русских кораблей. При этом для турецкого флота безопасная акватория сузилась до якорной стоянки в бухте Золотой Рог, и попытка выйти хоть в ту, хоть в другую сторону может считаться самоубийством.

На фоне врага, подступившего, несмотря на все усилия, к самому Стамбулу, события на Кавказе кажутся легкими неприятностями. Там перешли в наступление две русские армии, сейчас без особой спешки продвигающиеся на Трабзон и Эрзерум, а армяне, приживающие в пределах Османской империи, подняли очередное восстание, желая воссоединиться со своими братьями в России. У повстанцев, к превеликому удивлению местного турецкого начальства, нашлись грамотные офицеры, получившие образование в русских военных училищах, а также солидные запасы оружия и боеприпасов.

Сил, оставленных турецким командованием на Кавказском направлении, недостаточно даже для простого усмирения восставших, а не то что для противостояния русскому наступлению. Но, планируя свои действия, сераскир полагал, что Турция без Великой Армении, Месопотамии (Ирака), Сирии и Аравии – это все еще Турция, а вот без Стамбула с сохранением всего прочего – уже нет. И теперь, когда меньше чем за десять дней русские сожрали две трети от всех войск, собранные турецким главнокомандующим во Фракии, и, все еще сильные и полные задора, подступают к стенам Стамбула, возникает вопрос: а что будет после того, как берсерки царя Михаила прорвут этот последний рубеж и ворвутся в Стамбул?

К намекам о всеобщей резне христиан на подконтрольной османам территории русский царь оказался удивительно глух, отказываясь урезать свои аппетиты. Несмотря на все разговоры о газавате и желании погибнуть в статусе борца за веру, султан Абдул-Гамид ужасно боится умирать. Этот старый бабуин сорок лет властвовал над страной, обобрал ее до нитки в свою пользу, довел до состояния унизительной дряхлости, когда османскую армию один на один побили болгары – и теперь он должен сойти во тьму под насмешки сильных, проклинаемый и оплевываемый бессильными. Уже сейчас понятно, что Абдул-Гамид – это последний турецкий султан, поэтому многие авторитетные люди, вне зависимости от их национальности и вероисповедания, не высказывая своих намерений вслух (ибо так запросто можно лишиться головы), начинают просчитывать варианты, на каких условиях они перейдут на сторону победителя.

Революция младотурок, начавшаяся было перед самой войной, не сгинула бесследно вместе с Энвер-беем и другими его соратниками по Западной армии, а расползлась вширь и притаилась. Падение Стамбула, означающее крах режима прямого султанского правления, выпустит на волю самые деструктивные настроения, которые разнесут остатки Османской империи в клочья. Тогда восстанут все народы Турции, а не только армяне приграничных с Россией территорий. Будь на троне более вменяемый правитель, он бы уже сейчас запросил у русского царя мира на любых разумных условиях… Но нынешнего султана никто вменяемым не назовет, а это значит, что ужасный конец турецкой державы неизбежен. Все, на что можно надеяться, это не более чем временная отсрочка, связанная с необходимостью подтянуть к Чаталже осадную артиллерию…

Впрочем, русское командование не видело в отсрочке никакой необходимости. Взлом последнего оборонительного рубежа перед Стамбулом по плану генерала Бережного и адмирала Ларионова должен быть произведен исключительно при помощи огня морской и армейской артиллерии, без участия осадных гаубиц и мортир. Все необходимо закончить еще до начала осенних дождей. Одновременно в тылу Чаталжинской позиции планировалась высадка морского десанта, который окончательно опрокинет правый фланг турецких войск и позволит русским армиям широким обходным маневром взять врага в кольцо, не позволив ему отступить в Стамбул. И той группировки османских войск, что там уже есть, и так более чем достаточно для создания изрядной головной боли. Морская пехота, которая провернет это лихое дело, уже погружена на десантные транспорты и разные вспомогательные суда, в любой момент готовые выйти в море. А что касается султана Абдул-Гамида, то его к началу Босфорской наступательной операции следует снять с карты и отправить к высшему судии объясняться за множество своих преступлений. Для этого у русского командования тоже все уже готово. Необходима только последняя отмашка императора Михаила.

12 сентября 1908 года, поздний вечер. Санкт-Петербург. Зимний дворец. Готическая библиотека.

Присутствуют:

Император Всероссийский Михаил II;

Замначальника ГУГБ – генерал-лейтенант Нина Викторовна Антонова;

Будущий наместник Зоны Проливов – подполковник ГУГБ Мехмед Ибрагимович Османов.

– Итак, господа, – сказал император, окидывая своих собеседников тяжелым взглядом, – дело в Проливах вышло на финишную прямую. Уже завтра начнется завершающий этап операции, и в связи с этим у меня к вам есть один вопрос. Должны ли мы во избежание негативных нюансов превентивно лишить жизни турецкого султана Абдул-Гамида, или есть возможность оставить все как есть, избежав при этом тяжких последствий в виде ожидаемого нами геноцида христианского населения?

– Избежать геноцида или его попыток вряд ли удастся, – покачал головой будущий наместник Зоны Проливов. Турки вполне успешно резали иноверцев до султана Абдул-Гамида, при нем и после него, в том числе и при так называемых «демократических» режимах. Что поделать, если такой метод борьбы за идейную чистоту рядов был изначально заложен в код турецкой нации, и за время существования османского государства уверенность в праве на резню неверных только окрепла. Ликвидировав нынешнего султана, можно добиться только увеличения меры хаоса и дезорганизации в турецком обществе, которое через некоторое время и без султана Абдул-Гамида отреагирует на события привычным для него образом, то есть устроив безобразнейшую резню неверных. При этом большая часть людей, считающих себя правоверными, не подозревает, что неверными пророк Мухаммед называл не людей Книги, христиан или иудеев, а разного рода язычников-идолопоклонников…

– Вам ли не знать, уважаемый Мехмед Ибрагимович, что наклеить политический ярлык «идолопоклонник» – занятие не из сложных, – парировала Антонова, – достаточно того, что христиане осмелились поместить в своих храмах скульптурные и живописные изображения людей. Ну а большинство турок, которые кинутся резать своих соседей-иноверцев, будут думать при этом не о вопросах веры, а о том, как бы присвоить себе их дома, сады и поля, женщин, детей и прочее движимое и недвижимое имущество. Вы уж меня простите, но как были ваши соплеменники бандитами и грабителями пятьсот лет назад, так ими и остались. И именно из этого факта мы и должны исходить в своих расчетах.

– Не за что мне вас прощать, уважаемая Нина Викторовна, – вздохнул подполковник Османов, – так есть. Века побед, когда Османская империя в громе пушек подминала под себя все новые и новые христианские народы, сделали турок чванливыми и жестокими, а их тягу к жизни за счет ограбления иноверцев – неистребимой. И даже тяжелейшие поражения последнего столетия, когда турецкое государство выживало только при европейской поддержке, лишь озлобили турецкую нацию, но не сделали ее умнее. И я не знаю, что тут и в самом деле можно поделать, потому что события вроде геноцида армян пятнадцатого года нашей истории или резни понтийских греков, случившейся уже при Ататюрке, кажутся мне неизбежными…

– Аминь, Мехмед Ибрагимович, – с некоторым раздражением сказал император Михаил, – большая часть из того, что вы сказали, нам была известна и прежде. Поэтому, начиная подготовку к войне за отвоевание Проливов, мы сознательно шли на риск подобного развития событий. Нас волнует другое. Если эта резня случится на территории, которая по итогам Ревельской конференции отходит к Российской империи, едва ли мы, не потеряв лица, сможем простить жестоких убийц и, как и прежде, позволим им жить в наших владениях. И в то же время наш русский культурный код, в отличие от турецкого, не предусматривает для себя возможности истребления или изгнания целых народов. То, что там, в вашем прошлом, делал милейший Сосо, находясь в ипостаси товарища Сталина, все же являлось вынужденным перегибом, обусловленным обстоятельствами тяжелейшей войны за будущее всех народов России. И ведь он не поставил к стенке поволжских немцев, крымских татар, кавказских горцев, калмыков и многих других, а просто выселил их туда, где они уже не могли навредить его державе. Но мы бы не хотели, чтобы у нас возникла потребность применять такие меры внутри уже нашей державы, ибо они разрушительно действуют на мироощущение нашего народа. И не принять их тоже будет нельзя, потому что бездействие в таких случаях куда хуже, чем действия, предпринятые под давлением внешних обстоятельств. Надеюсь, вы меня понимаете, господин Османов?

– Понимаю, Михаил, – кивнул тот, – и могу сказать, что это ваше пожелание реализовать значительно проще, чем не допустить резни и геноцида, так сказать, вообще. Просто операция в Проливах должна быть настолько стремительной, чтобы после устранения султана в Стамбуле никто ничего не успел понять, а бои шли бы уже на его улицах. При таком образе действий в любом случае может погибнуть немало неверных и правоверных, но это уже будет не геноцид, а, как говорили наши заклятые «друзья» американцы, «сопутствующие потери»…

– Ну, уже легче, – вздохнул Михаил. – Но нас все равно беспокоит тот факт, что если Австро-Венгрию мы разобрали на запчасти почти бескровно для обеих сторон, то с Турцией так не получится. Если Фракийскую операцию можно сопоставить с приграничным сражением в Галиции и на Карпатах, то освобождение Константинополя обещают превратиться в яростную бойню, когда русская и турецкая кровь потечет по улицам рекой. Боюсь, что после такого сражения город можно будет сносить и строить заново на том же месте. И в то же время мы не видим никакой возможности обойтись без столь жестоких мер, ибо в первую очередь для нас важно устранение перманентных угроз нашему государству, а уж во вторую очередь мы должны думать об остальном.

– Кисмет, – сказал подполковник Османов, – или, как говорил Марк Аврелий: «делай что должно и да свершится что суждено». Но мы все сейчас в одном положении. В самом начале, когда историю требовалось сбить с гибельной колеи, мы все твердо знали, что делать надо, а что нет. Потом, когда мы сумели обеспечить боковой сдвиг и развитие событий пошло параллельно нашей истории, мы знали, чего на самом деле делать нельзя, а о том, что делать необходимо, только догадывались. Теперь, после выхода на траекторию свободного полета, мы только предполагаем и догадываемся и о том, что сделать необходимо, и о том, что делать ни в коем случае нельзя. Знание о нашем прошлом мире нам уже ничем не помогает.

– Согласен с вами, – кивнул император Михаил, – никаких привязок к вашему прошлому отныне быть не может, и готовых решений тоже. Поэтому я спрашиваю вас не как пришельца из будущего, а как преданного нам русского офицера, и в то же самое время этнического турка и правоверного магометанина. Вопрос Проливов решить необходимо, тут двух мнений быть не может, но как уменьшить то количество крови, что должно пролиться во время этой операции?

– Если вы хотите знать мое личное мнение, – сказал подполковник Османов, – то султан Абдул-Гамид вызвал в своих подданных такую ненависть, что по его смерти старого вампира вряд ли кто будет оплакивать. Кроме того, вопрос престолонаследия в Османской империи находится в весьма неурегулированном состоянии и решается в основном путем заговоров и переворотов. Сейчас наследником султана считается, несмотря на наличие взрослых дееспособных сыновей, его единокровный младший брат Мехмед Решад. Этот человек настолько тучный, что его едва ли смогут опоясать мечом Османа, и настолько легкомысленный, что вовсе не интересуется делами государственного управления. Да и не дают ему ничем интересоваться. Абдул-Гамид – настолько подозрительная сволочь, так боится свержения путем переворота, что даже запретил своему брату разговаривать по телефону. В нашем прошлом сверг Абдул-Гамида избранный после младотурецкой революции парламент, провозгласивший султаном Мехмедом Пятым его брата-наследника. И этот же парламент девять лет спустя, когда Мехмед Пятый умер, провозгласил султаном Мехмедом Шестым Мехмеда Вахиддердина, еще одного единокровного брата нынешнего султана. Но дело в том, что здесь и сейчас никакого парламента в Османской империи нет, Абдул-Гамид правит в режиме личной власти, так что совершенно непонятно, кто будет решать вопрос престолонаследия, если и сам султан, и его наследник разом отойдут в иной мир. В спокойное время этот вопрос со временем как-нибудь решился бы, при относительно небольших репутационных и человеческих издержках. Но если султан и его наследник будут уничтожены одновременно с операцией по прорыву наших войск через Чаталжинскую линию и высадкой Босфорского десанта, то сумятица, вызванная этими смертями, может оказать решающее влияние на успех операции по захвату Константинополя. Также одновременно с султаном и наследником желательно ликвидировать главнокомандующего турецкой армией сераскира Мехмеда Реза-пашу, потому что в таком случае рассыплется вся структура армейского командования и государственного управления. Не будет ни султана, который смог бы назначить нового главнокомандующего, ни главнокомандующего, который на армейских штыках смог бы привести к власти нужного ему принца. А потенциальных султанов в Стамбуле как тараканов за печкой…

– Ваша точка зрения мне понятна, – кивнул император Михаил, – а теперь мне хотелось бы понять, как на такую ликвидацию отреагируют наши союзники по Континентальному Альянсу. Убийство французскими агентами императора Франца Фердинанда вызвало в европейских странах весьма резкую и однозначную реакцию.

Генерал Антонова пожала плечами.

– Не думаю, что кайзер Вильгельм и король Эдуард поставят на одну доску австрийского императора и турецкого султана, варвара и дикаря. – сказала она. – Когда на Ревельской конференции решалась судьба Австро-Венгрии, им было важно, чтобы милейший Франц Фердинанд и его наследники не остались бездомными и безработными. От расчлененной империи им обязательно должна была достаться определенная доля. Когда они узнали, что вы собираетесь оставить этому семейству Чехию, Венгрию и Хорватию, то сразу успокоились и сняли возражения. Об Османской империи разговор был совершенно иной. Наши европейские партнеры сразу и безоговорочно согласились с полным расчленением и уничтожением турецкого государства и не возражали против упразднения титулов турецкого султана и халифа, повелителя правоверных. Для них Турция – не европейское государство, монархи которого пользуются правом неприкосновенности, а бычья туша, предназначенная к расчленению на колонии, вроде убиенной англичанами африканской империи Ашанти…

– Возможно, Нина Викторовна, вы и правы, – сказал император Михаил, – а вы, Мехмед Ибрагимович, скорее всего, правы на все сто двадцать процентов. Поэтому своим монаршим произволом за многократно высказанные угрозы проведения геноцида христианского населения я приговариваю султана Абдул-Гамида, а также всех, кто окажется рядом с ним, к смертной казни через авиабомбовый удар. Операцию считаю возможным приурочить к началу прорыва через Чаталжинский рубеж, когда турецкий главнокомандующий приедет во дворец к своему повелителю делать экстренный доклад. Надеюсь, Мехмед Ибрагимович, у вас в Стамбуле найдется соответствующая агентура, которая четко и своевременно подаст сигнал о том, что все приговоренные в сборе?

– Такие люди найдутся, – подтвердил подполковник Османов, – и у них имеется вся необходимая аппаратура, чтобы сразу по прибытии сераскира во дворец Йылдыз предупредить об этом генерала Хмелева на аэродроме в Каче. А дальше – все в руках Всевышнего.

– Аминь, Мехмед Ибрагимович! – торжественно произнес император Михаил. – Значит, быть посему!

13 сентября 1908 года, утро. Фракийский фронт, Константинопольское направление, Чаталжинский рубеж.

Едва от лучей восходящего солнца зарозовели перистые облака, как в небо по всей линии соприкосновения русских и турецких войск поднялись привязные аэростаты артиллерийских корректировщиков, и через несколько минут раздался сокрушительный грохот артиллерийской канонады. Трехдюймовые и четырехфунтовые (87-мм) пушки с невероятной частотой выплевывали осколочные гранаты в сторону турецких фортов и редутов, стремясь хотя бы прижать турецкую пехоту к земле и парализовать ее волю. А на флангах в это частое крещендо вплетался густой бас морских орудий главного калибра и частый кашель пяти- и шестидюймовых гаубичных дивизионов, временно сведенных в две артиллерийские группировки прорыва. Русские войска распределены крайне неравномерно: в центре – редко, на флангах, где им обеспечена поддержка морской и гаубичной артиллерии – очень плотно.

Со стороны Черного моря по турецким позициям ведут огонь восемь двенадцатидюймовых орудий броненосцев «Князь Потемкин-Таврический» и «Три Святителя», четыре десятидюймовых пушки броненосца «Ростислав», а также шестнадцать шестидюймовок среднего калибра (не пропадать же добру) со всех этих кораблей. Местность на причерноморском фланге, выделенном для наступления первой армии генерал-лейтенанта Третьякова, имеет крайне неудобный для наступления всхолмленный рельеф, в который вписаны занятые турецкими солдатами земляные редуты и форты. Пространство перед редутами, как в средние века, окопано противоштурмовыми рвами и дополнительно оплетено колючей проволокой. Правда, этот неровный рельеф с большим количеством мертвых пространств создает неудобства не только атакующим, но и обороняющимся. Ведь не обязательно же бросаться на редут в штыки, иногда достаточно под прикрытием артиллерийского огня подлезть с восьмисантиметровым минометом в какую-нибудь щель в непосредственной близости от вражеских укреплений и начать забрасывать внутрь одну стальную рыбку за другой. И тут уже туркам небо покажется с овчинку.

Со стороны Мраморного моря к берегу в районе залива Буюкчекмерже подошел отряд адмирала фон Эссена, с ходу отсалютовав по врагу из всех двадцати семи десятидюймовок главного калибра. Одновременно открыли огонь и пятидюймовки универсального калибра, предназначенные для подавления точечных целей визуально наблюдаемых командирами башен. Получив приказ подавлять любое видимое движение турецких войск, лейтенант Такано и его коллеги не станут стрелять по паре одиночных аскеров, а вот контратакующий турецкий табор (батальон) непременно навлечет на себя град пятидюймовых осколочных гранат. Но первой жертвой неистовой ярости «Измаилов» пали земляные редуты турок, перекрывавшие дорогу, которая проходила по дамбе, что отделяет залив Буюкчекмерже от одноименного озера. Земляные укрепления защищают от снарядов морской артиллерии (даже универсального калибра) не лучше, чем фиговый листок от пули, выпущенной в упор из винтовки Мосина – поэтому турки, которым повезло выжить в самом начале обстрела, побежали вглубь своей обороны ко второй линии редутов.

Как только стало понятно, что противник оставил позиции, «Измаилы» перенесли огонь на укрепления турок вдоль русла речки Карасу, а второй гвардейский корпус из состава пятой армии, продвинувшись вперед, занял разрушенные укрепления и расположенный за ними городок, после чего дамбу на предмет поиска заложенных минно-взрывных устройств стали осматривать саперы. Именно здесь, у берега Мраморного моря, имевшего более-менее пологий рельеф, планировалось пустить в дело бронегруппы и добиться прорыва Чаталжинского рубежа и выхода в тыл всей группировки. Удар на причерноморском фланге, южнее озера Деркос, при этом носил вспомогательный характер, там русская пехота действовала мелкими группами, стараясь с наименьшими потерями при поддержке минометов, гаубиц и морских орудий вытеснить турок из их укреплений в возвышенно холмистой местности. В то же время еще дальше на север, на узком заболоченном перешейке, отделяющем это озеро от берега Черного моря, русские саперы клали гать, чтобы дать конной армии Брусилова пройти в обход главной турецкой позиции и соединиться с высаживаемым у самого горла Босфора морским десантом. Турецкие редуты, перекрывающие этот перешеек с восточной стороны, смело артиллерийскими снарядами кораблей с той же безжалостной эффективностью, как и прибрежные укрепления со стороны Мраморного моря.

В первоначальном замысле европейских фортификаторов, проектировавших и строивших эту линию, оборона низменных прибрежных участков возлагалась на турецкий флот, которому предписывалось насквозь простреливать две этих полоски земли и тем самым не допустить прорыва русских на этих направлениях. В 1878 году, найди турки войска для обороны Стамбула, все так и было бы. Похожая картина сложилась бы при войне Османской Империи с Болгарией один на один, но в данном случае, когда место турецких кораблей заняли русские, ежик оказался вывернут наизнанку, мехом внутрь. Уже к десяти часам дня прорывы, обозначившиеся на флангах, приняли угрожающий для турок характер, что вынудило их организовать несколько массированных контратак, которые на местности, простреливаемой корабельной артиллерией не привели ни к чему, кроме увеличения потерь. Еще совсем немного – и после того как огнем корабельной артиллерии турок оттеснят от линии железной дороги, неприступный центр чаталжинской позиции окажется в полном окружении, безо всякой возможности повлиять на обстановку.

И примерно в то же время на песчаных пляжах в десяти километрах западнее горла Босфора и в двадцати километрах к северу от окраин Стамбула, вне досягаемости береговых батарей, началась высадка морского десанта, поддержанного огнем канонерок и артиллерией больших десантных транспортов. Первыми к берегу подошли стопятидесятитонные номерные миноносцы и сыпанули на берег морскими пехотинцами авангарда, которые быстро захватили прибрежный плацдарм. Немногочисленные аскеры редифа старших возрастов (третий сорт не брак), охранявшие берег в этом месте, отступили под натиском орущих: «полундра!» шайтанов, почти не оказывая сопротивления. Сработали то ли размалеванные устрашающим гримом лица, то ли весомые аргументы в виде шквального огня из пистолетов-пулеметов[29].

Потом, сразу после отпрянувших обратно в море миноносцев, к берегу подошли десантные транспорты и, широко раззявив свои пасти, высадили две бригады морской пехоты. После завершения этой операции их винты, вывернув лопасти на реверс, завращались вновь – и оба БДК уползли обратно в море, чтобы, вернувшись в Бургос, забрать следующие две бригады для доставки на плацдарм. На полном ходу они могли обернуться часов за восемь.

И обстановка, складывающаяся на Чаталжинской линии, и, главное, десант у Босфора – все это до предела встревожило турецкое командование. Пока что аскеры, в основном прибывшие с азиатского берега, продолжают драться и не бегут сломя голову от русских шайтанов и лязгающих металлом бронированных чудовищ… Но пройдет совсем немного времени – и ими овладеет паника и отчаяние. Дошло уже до того, что сераскиру пришлось отдать приказ, чтобы каждый офицер с револьвером стоял позади стрелковой цепи, чтобы собственноручно застрелить любого аскера, который попробует убежать с поля боя. А если часть отступит без приказа, то расстрелять должны уже офицера. Иначе армия, деморализованная и разложенная младотурецкой пропагандой, воевать не будет. Но даже с этими мерами необходимо срочно давать команду отводить Чаталжинскую группировку, чтобы усилить ею гарнизон Стамбула. В противном случае эти войска окажутся выключенными из войны и погибнут не только бесславно, но еще и бесцельно. Однако дать разрешение на отступление такого масштаба может только сам султан, поэтому, собрав все бумаги, Мехмед Реза-паша сел в коляску и поехал во дворец Йылдыз на доклад к Повелителю Правоверных. Обратно он уже не вернется…