Царь Ирод

И тут в мозг Ирода, как игла, впилась мысль, что все эти логические построения могут рухнуть, если Октавиан вдруг решит объявить, что его нахождение на троне является незаконным, и вернуть власть ее законным обладателям — Хасмонеям. Но на тот момент благодаря опять-таки усилиям Ирода в живых оставался только один муж из этой династии — бывший царь Гиркан, которому было уже 82 года.

«Как только Октавиан начнет приводить государственные дела в порядок, Гиркан немедленно предъявит свои права на трон, напомнив, что всегда был верен Риму и из рук Юлия Цезаря получил титул этнарха, “главы всего еврейского народа”, то есть не только в Иудее, но и за ее пределами. Но поняв, что есть законный претендент на престол, Октавиан решит, что я ему не нужен, и поспешит расправиться и со мною, и с моей семьей. Гиркан — это слишком опасно. Старику пришло время умереть» — такие или приблизительно такие мысли крутились в голове Ирода в те дни.

Крупнейший исследователь эпохи Ирода Авраам Шалит считает, что история с Гирканом доказывает, что уже в 30 году до н. э. паранойя Ирода вошла в ту стадию, когда она превращается в параноидальную шизофрению с бредом и манией преследования.

То, что возможность предъявления Гирканом претензий на власть являлась не более чем бредовой идеей, очевидно. Гиркан и в молодости не особенно стремился царствовать, никогда не скрывал своей неспособности к государственным делам и уж тем более не стал бы предъявлять подобных претензий в глубокой старости, на пороге смерти.

И все же говорить о том, что Ирод принял решение об устранении Гиркана, страдая тяжелым психическим заболеванием, будучи не в состоянии отвечать за свои поступки, значило бы снять с него всякую ответственность за очередное преступление. Нет, все последующие события доказывают, что он в те дни вполне владел собой и мог бы при желании остановиться, убедив самого себя в ложности и нелепости такой версии. Мог — но не захотел.

Иосиф Флавий приводит две версии событий, предшествующих гибели Гиркана.

По первой, виновницей всего вновь была Александра, убежденная, что Ирод не успокоится до тех пор, пока не убьет последних Хасмонеев, включая ее и дочь (что было чистой правдой). Александра стала уговаривать отца бежать к Малху, чтобы спасти жизни ее, Мариамны и детей Мариамны от Ирода. После долгих колебаний Гиркан уступил настояниям дочери и написал тайное письмо царю Малху с просьбой прислать отряд всадников, который мог бы сопроводить его с семьей к Мертвому морю, до самой границы Набатеи.

Это послание Гиркан попросил доставить Малху своего старого и, как он считал, верного слугу Досифея. Выбор этот был обусловлен еще и тем, что семья Досифея стала одной из жертв репрессий Ирода и старый слуга, по логике вещей, должен был его ненавидеть.

Однако Гиркан в своей наивности снова ошибся. Досифей уже давно понял, что куда безопаснее и выгоднее служить Ироду, а не Гиркану. Что же касается репрессий, то достаточно вспомнить эпоху сталинизма и то, какую преданность Сталину проявляли многие члены семей «врагов народа». Так что особо удивляться тому, что Досифей поспешил передать письмо Гиркана Ироду, не стоит.

Последний поблагодарил Досифея за верность, снял с письма копию, а затем велел снова запечатать и передать его по назначению.

Малх не замедлил с ответом, что готов предоставить Гиркану и его родне убежище и выслать эскорт, который обеспечит ему безопасное бегство. Письмо снова попало к Ироду, после чего он немедленно приказал арестовать Гиркана и отдать его под суд синедриона.

Но разумеется, это отнюдь был не прежний, славящийся своим правосудием иерусалимский синедрион. Как уже говорилось, сразу после прихода к власти Ирод разогнал этот высший судебный орган страны, казнив большую часть судей. После этого он сформировал новый синедрион из своих марионеток, дрожавших перед ним от страха и одновременно благодарных ему за высокое назначение. Справедливостью в этом суде и не пахло — члены нового синедриона выносили те решения, которых ждал от них Ирод, а в данном случае желание царя было совершенно недвусмысленным.

Поэтому суд был скорым — Ирод обвинил Гиркана в измене и контактах с врагом, а когда Гиркан начал отпираться, предъявил суду письмо Малха как доказательство и смертный приговор стал неизбежен.

По второй версии, Ирод заподозрил Гиркана в контактах с Малхом и во время пира спросил, не получал ли тот от царя Набатеи каких-либо писем. Гиркан по своему простодушию признался, что недавно получил от Малха письмо с приветом и четырех арабских скакунов в подарок. Этого было достаточно, чтобы Ирод обвинил Гиркана в государственной измене, получении взятки от врага и отдал его под суд.

Но в любом случае, как видим, судьбу Гиркана решал суд. И это тоже понятно: являя собой архетип тирана, Ирод, как и любой диктатор, тщательно заботился о соблюдении всех условностей правосудия. Создание такой иллюзии было крайне важно и для того, чтобы убедить народ, что он по-прежнему живет в «правовом государстве», и лично для самого Ирода. Как любому параноику ему необходимо было чувствовать себя правым во всех своих подозрениях, и потому он всегда упорно искал и с помощью извращенной логики успешно находил доказательства своей правоты.

Если все исследователи вслед за Флавием сходятся во мнении, что суд над Гирканом был фарсом, то некоторые также считают, что он изначально был построен на ложных обвинениях. Не было, по их мнению, никакой переписки Гиркана с Малхом, а представленные Иродом суду письма были не чем иным, как подделкой.

Само обвинение было инспирировано Иродом с учетом того, что после недавней кровопролитной войны с арабами смертная казнь за сношения с арабским царем будет воспринята народом как вполне справедливое наказание. Народ должен был поверить в эту версию, так как многие еще помнили, как Гиркан в свое время искал убежища в Набатее во время своего бегства от брата Александра, а затем привел к стенам Иерусалима арабское войско. Ну а о том, что Гиркан сделал это по прямому наущению отца Ирода Антипатра, напоминать народу было совсем не обязательно.

Избавившись от Гиркана и связанных со стариком страхов, Ирод стал собираться на встречу с Октавианом, который в те дни находился на Родосе, готовясь к вторжению в Египет. При этом Флавий мельком упоминает, что еще до отбытия на Родос Ирод вместе с новым правителем Сирии Квинтом Дидием остановил отряд гладиаторов, направлявшийся из Малой Азии в Египет в помощь Антонию. Антоний тогда нуждался в каждом солдате, и то, что Ирод не только сам не прислал армию патрону, но и не дал добраться до него нескольким сотням хорошо обученных воинов, было одновременно и предательством Антония, и заявлением о поддержке Октавиана.

Ирод, напомним, успел лично познакомиться с Октавианом во время своего визита в Рим в 40 году до н. э. и, безусловно, уже тогда понял, что он за человек и как надо действовать, чтобы попытаться завоевать его симпатию. Конечно, тот факт, что он познакомился с ним, будучи представленным Антонием, теперь сильно мешал, но попробовать стоило.

Тщательно продумав все детали встречи с правителем Рима, Ирод, как обычно, подготовился ко всем возможным сценариям, в том числе и к собственной казни.

Мать, сестру и всех своих детей, включая сыновей Аристобула и Александра, а также дочь Шломцион, которых родила ему Мариамна, он отправил в заранее хорошо укрепленную и подготовленную к длительной осаде Масаду. Заботу об этой части семьи он поручил младшему брату Ферроре.

Мариамну же вместе с матерью он отослал в крепость-тюрьму Александрион, объяснив свое решение тем, что они все равно не могут ужиться под одной крышей с его сестрой и матерью.

Жена и теща были доверены двум ближайшим царедворцам Ирода — еврею Иосифу и итурейцу Соэму. При этом Ирод наказал им оказывать всяческий почет обеим женщинам и выполнять их малейшие прихоти. Но в случае, если он не вернется с Родоса, добавил Ирод, следует немедленно убить обеих и сделать все, чтобы царская власть перешла в руки его детей и Ферроры — дабы Александра не могла провозгласить себя царицей и свести счеты с его родственниками.

Едва ступив на берег Родоса, Ирод демонстративно снял с себя корону, но остался в пурпурном царском плаще. В таком виде он появился перед Октавианом и произнес речь в лучших римских традициях, которая, как и его речь перед войском, заслуживает того, чтобы быть приведенной здесь целиком — в изложении того же Флавия, разумеется:

«Я, Цезарь, возведенный Антонием в цари над иудеями, делал, откровенно сознаюсь, все от меня зависящее для того, чтобы быть ему полезным. Не скрою и того, что ты во всяком случае видел бы меня вооруженным на его стороне, если бы мне не помешали арабы. Но я по мере моих сил послал ему подкрепления и многотысячное количество хлеба. Еще больше, даже после поражения при Акциуме [Акции], я не оставил моего благодетеля: не имея уже возможности быть ему полезным в качестве соратника, я был ему лучшим советником и указывал на смерть Клеопатры как на единственное средство возвратить себе потерянное; если б он решился пожертвовать ею, то я обещал ему деньги, надежные крепости, войско и мое личное участие в войне против тебя. Но страстная его любовь к Клеопатре и сам Бог, осчастлививший тебя победой, затмили его ум. Так я побежден вместе с Антонием, и после его падения я снял с себя венец. К тебе же я пришел в той надежде, что мужество достойно милости и в том предположении, что будет принято во внимание то, какой я друг, а не чей я был друг» (ИВ. Кн. 1. Гл. 20:1. С. 87).

Это была поистине достойная речь. В ней все было почти правдой, а то, что могло не быть таковой, было невозможно проверить, например действительно ли Ирод когда-нибудь решился посоветовать Антонию избавиться от Клеопатры. В ней было подчеркнуто, что Ирода нельзя упрекнуть ни в предательстве, ни — в силу обстоятельств — в чрезмерной помощи Антонию. В ней была тонкая лесть с намеком на то, что сам Бог благоволит Октавиану, были предложение верности и полная готовность покориться его решению. В ней была ненависть к Клеопатре, которую Август ненавидел не меньше, и одновременно объективная оценка ее роли в падении Антония. Это была речь независимого, знающего себе цену человека и преданного вассала одновременно.

И Октавиан, которому еще только предстояло стать Августом, сумел оценить ум и ораторский талант гостя из Иудеи.

«На это император ответил: “Тебя никто не тронет! Ты можешь отныне с еще большей уверенностью править своим царством! Ты достоин властвовать над многими за то, что так твердо хранил дружбу! Старайся же теперь быть верным и более счастливому другу и оправдать те блестящие надежды, которая вселяет мне твой благородный характер. Антоний хорошо сделал, что больше слушался Клеопатры, чем тебя, ибо благодаря его безумию мы приобрели тебя. Ты, впрочем, кажется, уже начал оказывать нам услугу: Квинт Дидий пишет мне, что ты ему послал помощь против гладиаторов. Я не замедлю официальным декретом утвердить тебя в царском звании и постараюсь также в будущем быть милостивым к тебе, дабы ты не горевал об Антонии”.

После этих дружелюбных слов Октавиан возложил диадему на царя и о дарованном ему царском достоинстве объявил в декрете» (ИВ. Кн. 1. Гл. 20:2–3. С. 87–88).

Лишь в одной просьбе Август не пошел навстречу Ироду: он отказался сохранить жизнь Александру, присланному Антонием уговорить Ирода сохранить ему верность. Александр был казнен, но не думается, что Ирод сильно переживал по этому поводу.

Он возвращался в Иудею победителем. Поездка на Родос для него самого стала подтверждением его гениальности как политика, и Ирод верил, что эту победу должны по достоинству оценить и Мариамна, и народ. Спустя несколько недель он уже готовился к встрече направлявшегося в Египет через Иудею Августа и устроил ему торжественный прием с самыми высочайшими почестями, которые только можно было представить в то время.

Императору и его свите был предоставлен дворец в 150 комнат. В течение всего времени пребывания римлян в гостях у Ирода военные смотры сменяли пиры, а пиры — охотничьи забавы и прогулки по стране, во время которых Ирод ехал рядом с Августом в сопровождении своего личного эскорта из 150 отборных всадников в дорогом облачении.

Все это время занявшая морское побережье армия Августа вдоволь обеспечивалась всем необходимым и, кроме того, ей были предоставлены все припасы для грядущего похода. Даже такое холодное сердце, как у Августа, не могло не быть тронуто подобным приемом. Вдобавок Ирод присовокупил к тем подаркам, которые привез на Родос, еще 800 талантов — астрономическую сумму, составлявшую, возможно, весь годовой доход Иудеи. Даже приближенные Ирода шептались, что царь этим подарком разорил страну, и Август не скрывал, что он растроган щедростью царя-клиента.

Затем Ирод, как и полагалось, проводил патрона до границы с Египтом и пожелал ему победы, в которой никто и не сомневался.

Египетский поход, как известно, и в самом деле был недолгим, так как никто даже и не пытался оказывать римлянам сопротивление: Антоний покончил с собой, а вскоре после оказавшихся бесполезными попыток очаровать Августа за ним последовала и Клеопатра.

Ирод на правах друга Августа тут же поспешил в Египет, чтобы поздравить победителя. При этом он рассчитывал, что император вернет ему отобранные когда-то Клеопатрой земли. Эти надежды оправдались с лихвой: Август включил в новые границы Иудейского царства не только утраченные области, но и считавшиеся спорными Самарию, Гадару и Гиппос, а к возвращению Ироду отторженного у него Яффо присовокупил еще три приморских города — Газу, Анфедон и Стратоно-ву крепость. Это означало, что Ироду удалось восстановить Иудейское царство пусть не в тех границах, в которых оно находилось во времена царей Давида и Соломона, но уж точно в границах периода расцвета Хасмонейской династии, и это было, вне сомнения, одним из самых выдающихся его достижений.

Вдобавок Август передал в подарок Ироду отряд личной гвардии Клеопатры, состоявший из четырехсот галатов. Сам этот подарок означал, что отныне Ирод становится важнейшим для Рима правителем на Востоке.

Большего в его положении, когда Рим был всем миром, а почти весь мир — Римом, и в самом деле пожелать было нельзя.

Наконец, в Египте в числе прочих слуг Клеопатры к Ироду присоединился учитель детей царицы Николай Дамасский. В течение более чем четверти века Николаю предстояло играть роль личного секретаря, историографа, учителя философии, друга и советника Ирода. Преданность, с которой Николай служил Ироду, зная все его пороки и недостатки, заслуживает всяческого уважения. Беда заключалась в том, что Ирод не всегда прислушивался к советам Николая, а в некоторые решающие минуты волею судьбы и самого Ирода тот оказывался слишком далеко от царя…

Глава третья. «ЛЮБОВЬ БЫЛА НЕ ИЗ ЛЮБЫХ…»

Проводив Цезаря Октавиана до Антиохии, Ирод вернулся в Иудею и первым делом поспешил в Александрион — к Мариамне.

Ему не терпелось рассказать жене о своих успехах и положить к ее ногам царство, которому он вернул прежние размеры и величие.

Да, конечно, Иудея формально была под властью Рима, но близкие отношения с Октавианом давали надежду на то, что он сможет проводить вполне самостоятельную политику. Главное заключалось в том, что Иудея, словно во времена Давида и Соломона, снова становилась ключевым государством Ближнего Востока. Теперь этим царством они будут править вдвоем — как правили Египтом Антоний и Клеопатра, которая (и после ее смерти Ирод готов был это признать), несмотря ни на что, все же была великой женщиной.

Притворись Мариамна любящей супругой, учитывая ту страсть, какой пылал к ней Ирод, она с легкостью могла бы им манипулировать. Возможно, Мариамна даже добилась бы, чтобы муж отдал приказ о казни ее главной «врагини» — золовки Саломеи.

Но в том-то и дело, что Мариамна была не из тех женщин, которые готовы играть в подобные игры с опостылевшим мужем. Воспитанная в строгих еврейских традициях, она и помыслить не могла об адюльтере, но при этом и не желала «изображать любовь». После убийства брата и казни деда, после двукратно отданного приказа убить ее в случае его смерти (а итуреец Соэм разболтал ей об этом приказе, так же как до него это сделал Иосиф) в ее душе не осталось никаких чувств к мужу, кроме ненависти. Тем не менее, помня о супружеском долге, она в ту ночь отдалась Ироду, но была безучастной к его ласкам, и у царя после близости осталось на душе ощущение, будто он спал с трупом. Вместе с тем Ирод знал, что Мариамна отнюдь не была фригидной, так как, несмотря на всю сложность их отношений, было немало ночей, когда ему удавалось довести жену до экстаза.

Холодность Мариамны поселила в его сердце страшное подозрение о неверности жены, но в тот день он не сказал ни слова и сумел сдержать душившую его ревность.

Однако это была, возможно, одна из последних их совместных ночей, так как, в очередной раз забеременев, Мариамна вообще перестала подпускать к себе мужа, сначала ссылаясь на недомогание, а затем, уже на более поздних месяцах беременности, открыто заявляя, что не желает делить ложе с убийцей брата и деда. Ирод этот довод принимать отказывался; он просто не умещался у него в голове — ему хотелось, чтобы в качестве царицы Мариамна была похожа на Клеопатру, а Клеопатру такие пустяки, как убийство близких родственников ради власти, никогда не смущали.

Александра первой поняла, какую опасность таит такое поведение дочери. Она прекрасно знала, в каком раздражении обычно пребывает неудовлетворенный мужчина, на какие неадекватные поступки он может быть способен, а уж что касается Ирода, то он, вне сомнения, был способен на все. Несколько раз Александра пыталась убедить дочь изменить отношение к мужу, но все было тщетно.

Кипрос и Саломея, разумеется, мгновенно узнали о напряженности в отношениях Ирода с женой и тут же стали всячески оговаривать невестку, уверяя, что она за его спиной спит чуть ли не со всеми слугами во дворце, а заодно вынашивает тайные планы убийства супруга.

Слова эти, безусловно, падали на благодатную почву, так как патологической ревности почти всегда сопутствуют подозрения, что объект ревности строит против ревнивца (или ревнивицы) всяческие козни, вплоть до планов убийства.

Спустя положенные девять месяцев Мариамна родила дочь. Ирод назвал новорожденную Кипрос — в честь недавно умершей матери. Это решение, с одной стороны, выглядит вполне логичным, но с другой — оно было призвано еще раз подчеркнуть, что Ирод больше не собирается считаться ни с мнением, ни с чувствами жены. Довольно было того, что трех предыдущих детей он назвал именами, принятыми у Хасмонеев: сыновей — Александром и Аристобулом, а дочь — Шломционой!

Сразу после родов Ирод разлучил Мариамну с дочерью и отправил ее к кормилице. То же самое он уже проделал с тремя другими детьми, направив позднее сыновей на учебу в Рим — чтобы они не нахватались в Иудее мятежного хасмонейского духа.

Все, таким образом, шло к печальной развязке, и развязка наступила.

В тот роковой день Ирод явился во дворец среди бела дня и, сгорая от страсти, еще раз попытался примириться с женой. Однако Мариамна вновь отказалась разделить с ним ложе и повторила уже не раз произнесенные ею слова о том, что не желает спать с тираном и убийцей. Скандал между супругами на этот раз вышел таким бурным, что его звуки долетели до покоев Саломеи и та решила, что настало самое подходящее время окончательно оговорить невестку в глазах брата и избавиться от нее.

Вызвав к себе виночерпия, Саломея велела ему предстать перед царем с кубком вина и признаться, что… царица Мариамна просила напоить царя этим вином, утверждая, что добавила в него некий любовный напиток. Однако, дескать, он, виночерпий, сомневается в том, что именно добавила царица в вино, и потому счел нужным известить об этом царя.

Эта ложь сработала: Ирод заподозрил, что Мариамна собиралась его отравить.

Тем не менее он удержался от того, чтобы сразу обвинить жену, а для начала приказал арестовать и пытать ее личного евнуха, которому, как он знал, Мариамна доверяла свои самые сокровенные тайны.

Бедняга евнух, несмотря на адские муки, ничего не мог сказать палачам о подмешанном в вино любовном напитке (так как попросту ничего об этом не знал). Зато он поведал, что Мариамна давно уже ненавидит мужа и эта ненависть только усилилась, когда итуреец Соэм рассказал ей о наказе Ирода, данном ему перед отъездом на Родос.

Рассказ о Соэме стал для Ирода однозначным доказательством того, что Мариамна изменила ему с итурейцем — иначе, по логике Ирода, тот никогда не выболтал бы этой тайны. Поэтому Соэм был немедленно казнен. Но больше всего, в самое сердце, Ирода поразили слова евнуха об огне ненависти, который пылает в душе Мариамны. Он-то все это время пытался уверить себя, что речь идет об обычном женском притворстве и жеманстве!

Однако, как и Гиркана, Ирод не мог предать Мариамну смерти без суда. При этом он прекрасно понимал, что если суд будет основываться на еврейском праве, то судьи, какими бы покорными они ни были, оправдают царицу, так как еврейский закон требует не менее двух свидетельских показаний, подтверждающих, что обвиняемая в прелюбодеянии женщина в течение достаточно долгого времени находилась в некоем помещении наедине с мужчиной при запертых дверях.

Поэтому Ирод потребовал, чтобы дело Мариамны рассматривалось на основе римского права, а сам суд был приравнен к римскому «семейному совету». В качестве прокурора (и «отца семейства») в суде выступал сам Ирод.

Правила игры требовали, чтобы судебное разбирательство выглядело справедливым и бесстрастным, однако на этот раз Ироду изменила выдержка. Не особенно затрудняя себя приведением доказательств (которых, по сути дела, и не было), он требовал для жены смертной казни. Судьи, разумеется, поспешили повиноваться, но в итоге решили не спешить с приведением приговора в исполнение, а пока отправить Мариамну в тюрьму.

Возможно, они опасались, что в случае немедленной казни любимой жены Ирод вскоре пожалеет о своем поспешном решении и тогда вся тяжесть его гнева обрушится на них. При этом они наверняка помнили рассказ «Книги Эсфири» о том, как персидский царь Ахашверош (Артаксеркс) сначала приказал казнить свою любимую жену Вашти, а затем горько сожалел об этом.

Так Мариамна получила отсрочку. Но ненадолго: Саломея тут же поспешила укрепить брата в его «справедливом решении», вновь и вновь напоминая о «преступлениях подлой изменницы», которые в устах прирожденной интриганки обрастали все новыми и новыми подробностями. С помощью этого нехитрого приема она однажды довела Ирода до очередной вспышки гнева, и тот отдал приказ о немедленной казни Мариамны.

Та выслушала приговор с ледяным спокойствием и шла на казнь с поразившим всех поистине царским достоинством.

Но в тот самый момент, когда Мариамну уже подводили к эшафоту, с криком: «Я же тебе говорила!» — из толпы выбежала Александра и вцепилась дочери в волосы. Уже после того как стражники оторвали мать от дочери, Александра продолжала изрыгать проклятия в адрес Мариамны.

— Я тут ни при чем! Ни при чем! — вопила Александра. — Это все она! Поделом ей! Так следует поступать с женщиной, дерзившей мужу, который ее так любил!..

У многих из присутствующих эта сцена вызвала отвращение — они видели во всем происходящем лишь очередное проявление ханжества пожилой тещи царя. Но были и те, кто понял, что Александра от страха находится на грани помешательства. Она осознала, что вот-вот подойдет и ее очередь, и теперь пыталась убедить Ирода, что если Мариамна и в самом деле пыталась его отравить, то это было без всякого ее ведома, и вдобавок она пыталась убедить дочь изменить отношение к мужу.

Но Мариамна продолжала молча, с гордой усмешкой идти к эшафоту, не обращая внимания ни на перешептывание толпы, ни на истерические вопли матери. Наконец она взошла на помост и палач накинул ей на шею удавку…

«Таким образом умерла Мариамна, этот высочайший идеал женской целомудренности и великодушия. Впрочем, ей недоставало сдержанности, и в характере ее в слишком сильной степени замечалась некоторая неуживчивость. Красотой своей и умением с достоинством держать себя она превосходила всех своих современниц; это и явилось главной причиной того, что она недостаточно любезно встречала царя и относилась к нему с недостаточной предупредительностью; пользуясь всегда любовью со стороны царя и не имея повода предполагать с его стороны какой-либо неприятности, она позволяла себе с ним слишком много. А так как ее угнетала судьба, постигшая близких ей людей и она нисколько не стеснялась высказывать ему это прямо, то она в конце концов навлекла на себя вражду матери и сестры царя и даже самого Ирода; относительно последнего между тем она всегда была уверена, что он оградит ее от всяких неприятностей» (ИД. Кн. 15. Гл. 7:6. С. 118).

Так пишет Флавий, но за этими строками легко угадывается текст Николая Дамасского, всячески пытавшегося обелить Ирода в этой истории. Нет никакого сомнения, что Мариамна никогда не только не полагалась на милосердие мужа, а, скорее наоборот, напрашивалась на казнь.

Трагическая история Мариамны, как известно, легла в основу сюжета многих произведений литературы и искусства, но в том-то и дело, что на ее казни эта история не закончилась.

Согласно Талмуду, Ирод еще семь лет, то есть вплоть до 22 года до н. э., отказывался хоронить Мариамну, а велел поместить ее тело в ванну с медом и «приходил к ней».

Последние слова многими толковались по-разному. По самой невинной версии, Ирод время от времени просто приходил полюбоваться красотой жены, которую не смогла отнять даже смерть. По другой — он приказывал отмывать труп от меда и предавался некрофилии, находя теперь в покорности мертвой жены особое удовлетворение, тем более что и при жизни она нередко была столь же безучастной в минуты близости.

Версия эта широко обсуждается во всех исследованиях об Ироде, однако отметим, что почти все раввинистические авторитеты подчеркивают, что далеко не все приводящиеся в Талмуде истории следует понимать буквально — многие из них носят характер притчи. Так, в том же Талмуде, в трактате «Бава Батра», утверждается, что Мариамна (без упоминания ее имени) вообще никогда не была женой Ирода, предпочтя такому замужеству самоубийство.

Вот как пересказывается эта история в известном сборнике талмудических преданий X. Н. Бялика и И. X. Равницкого:

«Ирод был слугой царствующего дома Асмонеев [Хасмонеев], и полюбилась ему юная царевна. Однажды услышал он вещий голос: “Рабу, который ныне изменит, будет удача”. Встал Ирод и убил всех членов Асмонеева рода, оставив в живых одну упомянутую царевну. Поняв намерение Ирода, царевна взошла на кровлю дома и громким голосом провозгласила:

— Кто придет и скажет, что он — из рода Асмонеев, тот раб лживый, ибо из рода этого оставлена была в живых единственная отроковица, и та бросилась с кровли на землю.

И с этими словами царевна бросилась с кровли и убилась насмерть»[50].

Смысл этой легенды понятен: отрицая, что брак с царевной из рода Хасмонеев вообще имел место, Талмуд отрицает и право Ирода на царскую власть по праву преемственности и объявляет его обыкновенным узурпатором.

Но даже если отставить в сторону вопрос, был или не был Ирод некрофилом, бессмысленно отрицать, что казнь Мариамны стала для него тяжелым ударом. Обострив паранойю, она вдобавок ввергла его в тяжелую депрессию. Царь пытался забыться в попойках и оргиях, отказывался признать смерть жены и не только говорил о ней как о живой, но и велел слугам громко звать ее к пиршественному столу — так, чтобы она могла услышать и прийти. Однако самое главное заключалось в том, что Ирод забросил в те дни все государственные дела, составлявшие до того смысл его существования, — вдруг оказалось, что править царством без Мариамны ему неинтересно. По некоторым намекам можно предположить, что утрата Мариамны сказалась на его сексуальности — женщины на какое-то время перестали его интересовать. Не исключено, что он решил последовать римским обычаям и предавался сексуальным забавам с юными слугами и евнухами. При этом формально у него оставались еще две жены — одна из них приходилась ему племянницей, а другая — кузиной. Однако ни одна из этих женщин не подарила ему детей, и история не сохранила для нас их имен.

В эти горькие для Ирода дни 28 года до н. э. в стране разразилась эпидемия некоего инфекционного заболевания, унесшего жизни десятков тысяч людей. В конце концов болезнь добралась и до царского дворца, начав косить придворных. Это бедствие, как нетрудно догадаться, было воспринято народом как наказание Свыше за злодейскую казнь ни в чем не повинной Мариамны.

Флавий называет это заболевание чумой, но следует помнить, что чумой тогда называлась любая эпидемия. Сам Ирод в дни распространения болезни поспешил уехать в Самарию — якобы на охоту, но, по версии Флавия, исключительно потому, что искал уединения, так как само общение с людьми стало для него невыносимым.

Впрочем, не исключено, что Ирод просто решил покинуть главный очаг эпидемии, чтобы избежать заражения. Но видимо, к тому времени он уже и сам был носителем вируса и в Самарии по истечении инкубационного периода свалился со страшными головными болями, высокой температурой и периодическими помрачениями рассудка.

Но все это не что иное, как симптомы энцефалита, и, вероятнее всего, именно это вирусное заболевание, приводящее к воспалению мозга, и стало причиной эпидемии в Иудее.

Даже в наши дни энцефалит характеризуется довольно высоким уровнем смертности, а в ту эпоху он был практически неизлечим, и потому неудивительно, что врачи в итоге начали сомневаться, что царю вообще удастся выздороветь.

Когда слухи о том, что царь находится при смерти, дошли до Иерусалима, Александра решила, что Бог наконец услышал ее молитвы. Последняя из женщин, несших в себе чистую кровь Хасмонеев, она — если верить Флавию — вступила в переговоры с офицерами дворцовой стражи, настаивая, что в случае кончины Ирода они должны поддержать в борьбе за престол законных наследников царя, то есть сыновей Мариамны. Себе же Александра уготавливала роль регентши при внуках. Нетрудно догадаться, какая участь ждала в случае подобного поворота событий сестру и брата Ирода. Понятно также, что, выслушав Александру, командиры Иерусалимского гарнизона поспешили известить о ее планах Ирода и эта весточка подействовала на него лучше любого лекарства.

Охватившая все существо Ирода ярость придала ему сил, и он поспешил в Иерусалим, где отдал приказ немедленно казнить тещу — без всяких ненужных игр в правосудие.

Смерть Александры означала окончательную расправу с домом Хасмонеев — теперь, кажется, из этого царского рода не осталось ни одного представителя даже женского пола.

Правда, как вскоре выяснилось, это все же было не совсем так.

* * *

Хотя последствия болезни все еще давали о себе знать, по возвращении в Иерусалим Ирод с утроенной энергией вернулся к государственным делам. При этом его настроение было непредсказуемым. Он то снова впадал в депрессию и меланхолию, жалуясь ближайшему окружению на то, что никто его не любит и не понимает, то предавался безудержному веселью, много и с удовольствием шутил, а также раздавал придворным щедрые подарки. Но затем столь же внезапно его охватывала вспышка дикого гнева, и тогда царь становился агрессивным и начинал подозревать всех в заговоре. Такие колебания настроения обычно классифицируются психиатрами как циклотимия — один из видов психического аффективного расстройства.

Этим состоянием Ирода и решила воспользоваться Саломея, чтобы на сей раз раз избавиться от своего второго мужа Костобара и сочетаться законным браком с новым любовником.

Костобар был одним из военачальников армии Ирода. Идумей по происхождению, он пользовался особым расположением царя. В дни решающей осады Иерусалима в 37 году до н. э. Ирод сначала велел Костобару проследить за тем, чтобы никто из верных сторонников Антигона и представителей династии Хасмонеев не покинул осажденного города, а затем поставил его во главе карательного отряда, проводившего аресты и казни противников режима. Если пытаться проводить исторические аналогии, то Костобар играл в те дни роль председателя ВЧК Феликса Эдмундовича Дзержинского.

Назначая его на этот пост и отдавая соответствующие распоряжения, Ирод сделал особый упор на то, что все до единого члены семьи Хасмонеев должны быть уничтожены.

Но, как известно, даже в сердце у такого профессионального карателя, каким, судя по всему, был Костобар, может порой проснуться жалость. Когда он явился в дом родственника Хасмонеев Вавы (правильнее Бабы), Костобар убил и самого хозяина, и всех взрослых членов его семьи, но… пожалел маленьких сыновей Вавы, решив утаить их от Ирода.

Это было тем более легко, что Ирод вскоре назначил Костобара правителем Идумеи, куда тот и увез спасенных детей. Ирод знал, что мальчикам удалось выжить, несколько раз объявлял их поиски, но Костобар продолжал хранить свою тайну.

Тут надо заметить, что, будучи потомком идумейских жрецов, поклонявшихся богу Косо, Костобар[51] считал переход идумеев в иудаизм ошибкой. Он жаждал возвращения своего народа в лоно язычества и обретения им хотя бы призрачной политической независимости.

Лелея эти планы, Костобар вступил за спиной Ирода в переговоры с Клеопатрой — в надежде, что та добьется у Антония передачи Идумеи под власть Египта. В сущности, одного этого было достаточно, чтобы Ирод казнил Костобара, но к тому времени на него «положила глаз» любвеобильная Саломея. Она не только вымолила у брата прощение для любовника, но, как уже рассказывалось, чтобы соединиться с ним, оклеветала своего мужа и дядю Иосифа, а заодно с ним и Мариамну.

Однако к 28 году до н. э. Костобар успел Саломее изрядно поднадоесть. Чтобы вступить в новый брак, она направила мужу разводное письмо. Но по еврейским законам женщина вообще не имеет права на такой шаг — развод вступает в силу лишь когда разводное письмо вручает жене муж. Костобару же, видимо, не очень хотелось расставаться с ролью царского шурина, и потому он не спешил дать жене развода, а Саломея, соответственно, не могла вступить в новый брак.