Царь Ирод

Так же как Ирод подстроил убийство Аристобула, инсценировав его как несчастный случай, Годунов подстроил убийство царевича Димитрия, убрав с дороги еще не обладавшего, как и Аристобул, властью, но крайне опасного соперника.

Итоги правления Годунова, кстати, тоже похожи на итоги правления Ирода: несмотря на то что он проявил себя талантливым государственным деятелем, народ не понял и не оценил его и продолжал относиться как к узурпатору.

Наконец, к Ироду вполне можно отнести и слова последнего пушкинского монолога Годунова:

Я подданным рожден, и умереть Мне подданным во мраке б надлежало; Но я достиг верховной власти… чем? Не спрашивай…[47]

Все эти параллели почти не оставляют сомнений, что великий поэт был знаком с «Иудейскими древностями» Иосифа Флавия. Это тем более вероятно, что первый перевод «Иудейских древностей», выполненный священником Михаилом Самуиловым, вышел в 1818 году, и это событие не могло пройти мимо внимания девятнадцатилетнего поэта. Кроме того, Пушкин упоминает Флавия в стихотворении «Клеопатра» — правда, явно что-то путая и называя еврейского историка римским воином, жившим во времена египетской царицы.

* * *

Если притворная скорбь Ирода и могла кого-то обмануть, то только не Александру. Она с самого начала была убеждена, что Ирод является если не непосредственным убийцей, то организатором убийства ее сына. И в поисках справедливости Александра, разумеется, написала письмо Клеопатре, в котором подробно рассказала о случившемся и умоляла царицу использовать все свое влияние на Антония, чтобы Ирод предстал перед судом и был казнен за свое злодеяние.

Надо заметить, что за две с лишним тысячи лет до появления Интернета люди умели писать письма так, чтобы они трогали душу. А Клеопатра была женщина не только чувственная и чувствительная, но и одновременно крайне расчетливая. Она мгновенно поняла, что если удастся добиться осуждения Ирода, то у нее появится шанс прибрать к рукам Иудею — так же как она уже прибрала к тому времени к рукам целый ряд мелких государств Леванта.

Возмущенная рассказом Александры об обстоятельствах смерти Аристобула, Клеопатра попыталась использовать все свои чары, чтобы уговорить Антония наказать Ирода.

Сама не так давно с милой непринужденностью отправившая на тот свет всех своих родственников, Клеопатра была убеждена, что у воссевшего на трон выскочки Ирода не было никакого права поднимать руку на юношу, в жилах которого текла царская кровь.

— Неужели ты позволишь этому варвару без роду без племени, который носит корону только по твоей воле, попирать все законы?! Если он поднял руку на настоящих царей, то он не остановится и рано или поздно поднимет ее на меня и тебя! — вновь и вновь повторяла Клеопатра. И, надо заметить, была совершенно права, так как недалек был день, когда Ирод начнет замышлять покушение на ее жизнь.

Однако большинство исследователей сходятся во мнении, что слишком сильно преувеличивать влияние Клеопатры на Антония тоже не стоит. Да, он любил эту женщину, выполнял многие ее прихоти, подчас многое ей обещал, но, как и подавляющая часть мужчин, вовсе не считал должным претворять все эти обещания в жизнь.

Кроме того, на дворе стоял 35 год до н. э. Антоний не так давно вернулся из бесславного Парфянского похода, в котором положил 30 тысяч воинов, и в те дни усиленно готовился к реваншу.

Таким образом, ему было, с одной стороны, не до дрязг, происходящих при иудейском дворе, а с другой — Ирод то и дело посылал ему дорогие подарки и прекрасно справлялся с обеспечением спокойствия на южных границах империи. Избавляться от столь талантливого царя-клиента сейчас, что бы он там ни сделал, было по меньшей мере неразумно, а потому можно с уверенностью сказать, что Антоний изначально не собирался наказывать Ирода.

Тем не менее, следуя настояниям Клеопатры, он направил Ироду письмо с требованием явиться к нему в расположенную на сирийском побережье Средиземного моря Лаодикею (Латакию) и в этом райском уголке отчитаться о причинах гибели Аристобула. Нет никаких сомнений, что Клеопатра прочла это письмо перед отправлением. Она, вероятно, и потребовала внести в него слова, что если убийство Аристобула было совершено с ведома Ирода, то он поступил совершенно незаконно.

Письмо это произвело странное впечатление на Ирода. Как умный и искушенный политик, он понимал, что Антонию нет никакого смысла смещать его с трона, тем более что и заменить его было некем — не слабовольным же Гирканом! И в то же время, как следует из текста Флавия, он явно впал в панику и стал готовиться к худшему — к тому, что Антоний может его казнить или лишить престола. Однако, как уже говорилось, жизнь без царской власти была для Ирода уже просто непредставима, и на всякий случай он приготовился сражаться не на жизнь, а на смерть, для чего отдал приказ укрепить Масаду. Перед самым отъездом (а ослушаться Антония он, понятное дело, не мог) Ирод вызвал к себе дядю Иосифа, который был одновременно и его шурином — овдовев, Иосиф женился на сестре Ирода Саломее, хотя был старше племянницы на 38 лет. Поручив Иосифу управление всеми делами царства, Ирод заодно наказал в случае, если он не вернется живым из Лаодикеи, убить Мариамну — одна мысль, что другой мужчина будет обладать его женой, была для него нестерпима. И уж тем более его жгла мысль, что этим мужчиной может стать Антоний, которому Деллий рассказал о красоте Мариамны.

Не исключено, учитывая натуру Ирода, что в его извращенном мозгу сразу сложилась следующая схема: все уже решено, его приглашают в Лаодикею, чтобы казнить за убийство Аристобула. При этом Антоний получит в наложницы Мариамну, а Клеопатра присоединит к Египту Иудею и исполнит свою романтическую мечту о восстановлении империи Птолемеев в ее «исторических границах».

Повторим, большинство исследователей утверждают, что у Ирода не было причин опасаться встречи с Антонием, и умом он это понимал, но не мог сладить с собственными внутренними страхами.

Однако раввин Иегонатан Файнтох в статье «Легенды о царе Ироде и их скрытый смысл» выдвигает несколько иную версию, связанную с происхождением Ирода. Он напоминает талмудическую легенду, согласно которой отец Ирода Антипатр был рабом Хасмонеев, а значит, рабами были и все его отпрыски. То, что Ирод происходил из семьи прозелитов, пишет далее рав Файнтох, не было препятствием для его воцарения — Ирод был евреем, а любой свободный еврей по закону теоретически мог стать царем. Но при этом остается вопрос: мог ли стать законным царем бывший раб, да еще и отобрав трон у своего господина? Не приравнивался ли такой раб по римским законам к бунтовщику и не подлежал ли он смерти?

Если семья Ирода и в самом деле принадлежала к вольноотпущенникам Хасмонеев, то это многое меняло. Сам Ирод этот факт (если, повторим, он имел место) никогда не афишировал, и Антоний мог об этом не знать. Но вот Александра в письме Клеопатре могла об этом упомянуть, и тогда последняя не преминула бы разыграть эту карту — вот что, по мнению рава Файнтоха, могло смертельно напугать Ирода, собиравшегося к Антонию[48].

Во всяком случае, после отъезда Ирода в Лаодикею Иерусалим жил надеждой, что Антоний свершит справедливый суд и в Иудею тиран вернется в гробу. Эта надежда, видимо, и породила стремительно распространившиеся слухи о том, что Антоний казнил Ирода самой позорной из всех казней — отрубив ему голову.

Напуганные и воодушевленные этими слухами одновременно, Мариамна и Александра бросились к Иосифу, умоляя его отвезти их в расположение римского гарнизона — на тот случай, если в городе вспыхнет бунт, и чтобы они могли добраться до Антония, где Александра при поддержке Клеопатры надеялась обрести звание царицы. Или — в качестве варианта — «подарить» подруге Иудею, обеспечив себе и дочери безмятежное существование в Риме.

Надо заметить, что у Иосифа, не очень ладившего с молодой племянницей-супругой, за время отлучки Ирода сложились довольно теплые отношения с Мариамной и Александрой. В порыве откровения он даже рассказал им о приказе Ирода убить в случае его казни Мариамну — якобы для того, чтобы доказать, как сильно любит ее муж. Но Мариамна восприняла это распоряжение Ирода совершенно иначе — как еще одно доказательство его эгоизма и безжалостности.

Между тем поездка Ирода в Лаодикею, вопреки его опасениям, оказалась удачной.

«Прибыв к Антонию, — сообщает Флавий, — Ирод быстро склонил его на свою сторону теми дарами, которые привез с собой из Иерусалима, а дружественным разговором вскоре достиг того, что Антоний перестал сердиться на него и прежние наветы Клеопатры на него совершенно утратили всякую силу. При этом Антоний выразился в том смысле, что нехорошо привлекать царя к ответственности за то, что происходит у него в царстве (в таком случае он сам не желал бы быть царем), ибо те, кто предоставил царю его власть, должны предоставить ему и полное право пользоваться ею. Вместе с тем он сказал, что не позволит более Клеопатре (видимо, на замечание Ирода, что та слишком много себе позволяет. — П. Л.) вмешиваться в дела правителей».

Время пребывания в Лаодикее запомнилось Ироду как чрезвычайно приятное: целые дни он проводил в пирах и разговорах с Антонием, обращавшимся с ним как с равным.

Таким образом, эту битву Клеопатра (а вместе с ней и Александра) проиграла. Ирод возвращался в страну, обласканный Антонием и, как никогда прежде, уверенный в прочности своих позиций. Правда, к этой победе примешивалась и капля горечи: Антоний, видя, в каком состоянии пребывает Клеопатра от еще большего его сближения с Иродом, вместо ожидаемого наказания посоветовал последнему сделать своей возлюбленной «маленький подарок», чтобы та успокоилась.

«Маленьким подарком» оказались Келесирия и окрестности Иерихона с их финиковыми пальмами и бальзамными деревьями, на основе смолы которых производился известный на весь античный мир целебный (и крайне дорогой) иудейский бальзам. Не желая совсем дарить ненавистной египтянке столь ценную территорию, Ирод тут же упросил отдать окрестности Иерихона ему в аренду в обмен на 200 золотых талантов в год.

Обо всем этом Ирод и сообщал в письме жене, которое пришло в тот самый момент, когда Александра и Мариамна умоляли Иосифа помочь им бежать к римлянам.

Судя по всему, Ирод пробыл в гостях в Лаодикее долго — вплоть до 34 года до н. э., когда Антоний снова двинулся на Парфию и Армению. А по возвращении домой первыми, кто поспешил сообщить Ироду о происходившем во время его отлучки, стали самые близкие ему люди — мать Кипрос и сестра Саломея.

Увы, как это часто бывает, отношения Мариамны со свекровью и золовкой, мягко говоря, оставляли желать лучшего. Говоря же прямо, Кипрос и Саломея откровенно ненавидели и Мариамну, и Александру. Эта ненависть началась еще тогда, когда они вынуждены были вместе коротать время в Масаде, а затем в Самарии, пока Ирод добывал себе престол.

В Иерусалиме же отношения между женщинами еще больше ухудшились, так как Александра не упускала случая напомнить новым родственницам, что она царская дочь, а они «беспородные дворняги». К тому же сестра Ирода, видимо, уже давно мечтала избавиться от постылого престарелого дядюшки-мужа.

Неудивительно, что Саломея поспешила доложить брату, что за время его отсутствия Иосиф и Мариамна стали любовниками и вдобавок царица вместе со своей мамашей собирались бежать то ли к Антонию, то ли в Рим и требовать там себе царство.

Вне сомнения, Саломея придумала историю о связи своего мужа с Мариамной, прекрасно рассчитав, что этот рассказ вызовет у брата приступ патологической ненависти, которая, как известно, является лишь еще одним симптомом паранойи.

Достаточно задуматься, чтобы понять: юная красавица Мариамна вряд ли могла отдаться старому, некрасивому Иосифу, годившемуся ей в дедушки.

Иосиф, в свою очередь, никогда не осмелился бы посягнуть на честь племянника, да еще такого, как Ирод.

Элементарная логика подсказывала, что речь идет о навете. Но в том-то и дело, что мышление параноика не подчиняется логике. Охваченный патологической ревностью, он не в состоянии внимать доводам разума, никакие доказательства невиновности партнера и клятвы верности его не убеждают — наоборот, он упорно ищет доказательства измены. Прямым следствием этого болезненного состояния является и проявление агрессивности как по отношению к партнеру, так и к воображаемому сопернику.

Возможно, Саломея рассчитывала, что в таком состоянии брат расправится и с собственной женой, и с ее мужем. И все же в какой-то момент сила любви (или страсти) Ирода к Мариамне оказалась сильнее ревности.

Увидев жену, он почувствовал прилив желания, но, пересилив себя, все же спросил, правда ли, что они с Иосифом стали любовниками. Мариамна в ответ стала все отрицать и клясться в своей полной невиновности.

Ирод, жаждавший услышать именно эти слова, привлек к себе жену и стал шептать ей на ухо самые обжигающие слова любви, какие он только знал, моля о прощении за то, что оскорбил ее своим недоверием. Но когда он, как казалось, окончательно потерял голову от желания, Мариамна отстранилась от мужа и спросила, действительно ли он отдал указание Иосифу убить ее в случае его гибели в Лаодикее. И если это правда, то можно ли назвать его чувства любовью?

Эти слова подействовали на Ирода, как холодный душ, убив желание и мгновенно отрезвив его. Оттолкнув жену, он заявил, что это и есть доказательство ее измены — если бы Мариамна не сошлась с Иосифом, тот никогда не выболтал бы ей его тайного приказа.

В тот же день дядя Иосиф был удавлен без всякого суда и следствия, даже без возможности сказать что-либо в свое оправдание. Александру же Ирод велел заточить в самую мрачную темницу страны, по иронии судьбы носившую ее имя — Александрией.

И это было только начало.

Глава вторая. НА ВОЙНЕ КАК НА ВОЙНЕ

В 34 году до н. э. Антоний отправился в новый поход против парфян, точнее, против армянского царя Тиграна III, и Клеопатра вызвалась провожать любовника до Евфрата.

Однако, расставшись с Антонием, она отнюдь не поспешила вернуться в Египет, а отправилась осматривать свои новые левантийские владения. Побывав в Апамее и Дамаске, царица решила заглянуть в гости к Ироду. Последнему пришлось стиснуть зубы и принять ее со всеми подобающими почестями.

Между тем высокая гостья повела себя более чем странно. Изо дня в день она только и говорила о том, что вот теперь она женщина одинокая, которой так не хватает мужской ласки, а у такого видного мужчины, как Ирод, тоже, видимо, не все ладится в семье. А ведь вместе они могли составить прекрасный тандем, и тогда она посодействовала бы еще большему возвышению царя Иудеи.

Если верить Флавию, эти попытки его соблазнить еще больше оттолкнули Ирода от Клеопатры, которую он ненавидел и за вызов в Лаодикею, и за то, что она отторгла у него лучшие земли. Теперь же он убедился, что у этой женщины нет ни стыда, ни совести, и она готова с легкостью изменить даже тому, кому вроде бы клялась в любви и была обязана всем своим величием.

Тогда, дескать, Ирод окончательно осознал, насколько Клеопатра опасна для Антония, и, желая избавить патрона от такой женщины, стал обдумывать план ее устранения. В конце концов, несчастные случаи происходят в нашем мире не только с красивыми юношами, но и с молодыми женщинами — они тоже могут утонуть, вылететь из несущейся по горной дороге колесницы, выпасть из окна высокой башни, да мало ли что еще может с ними случиться? Однако, когда Ирод поделился этими планами со своими советниками, те стали горячо его отговаривать.

Антоний, замечали они, не поверит в то, что в Иудее с царственными особами так часто случаются всякие несчастья, и уж точно не поймет, что Ирод решил устранить Клеопатру ради его же блага. Напротив, боль от потери усилит его любовь к этой женщине, и он сделает все, чтобы рассчитаться с ее убийцей. Ироду не оставалось ничего другого, как согласиться с резонностью этих доводов и отказаться от планов, так гревших ему сердце. Поэтому Клеопатра покинула Иудею живой и здоровой, осыпанной дорогими подарками, и Ирод лично провожал ее до границы с Египтом.

Спустя несколько месяцев Антоний с триумфом вернулся из похода, подарив плененных сыновей армянского царя и богатую добычу Клеопатре и официально провозгласив ее своей супругой.

Дальше начинаются те самые драматические события римской истории, которые привели в итоге к гибели Антония и Клеопатры и провозглашению императором Цезаря Октавиана Августа.

Вот как они выглядят в сухом изложении вузовского учебника римской истории:

«Эти действия Антония вызвали крайнее раздражение римлян.

Особенно их возмутило официальное объявление о браке Антония с египетской царицей. Октавиан всячески усиливал эти настроения. Со своей стороны сторонники Антония в сенате упрекали Октавиана в устранении от власти Лепида и других самовольных поступках. В 32 году до н. э. Октавиан, окружив сенат своими воинами, потребовал от сенаторов вынесения специального решения против Антония. Одновременно он разрешил всем сочувствующим Антонию покинуть Рим. Разрешением Октавиана воспользовались оба консула и свыше трехсот сенаторов. Вслед за этим римский сенат объявил войну царице Клеопатре за присвоение ею римских владений, а так как Антоний выступил на защиту своей союзницы и жены, то и он был объявлен “врагом республики”.

Враждующие римские военачальники начали собирать свои союзные силы. Антоний совместно с Клеопатрой двинулся с армией и флотом к западным берегам Греции, откуда они рассчитывали переправиться в Италию. Армия и флот Октавиана, руководимые его ближайшим другом, талантливым военачальником Марком Випсанием Агриппой, опередила противника и встретила его у побережья Эпира — возле Амбракийского залива»[49].

Ирод впоследствии, как мы увидим, утверждал, что поддерживал Антония и сохранял ему верность почти до конца. Он действительно исправно посылал Антонию деньги и продовольствие. Но вот незадача: в то самое время, когда Антоний «собирал свои союзные силы» и необычайно нуждался в каждом солдате, Ирод не только не явился к нему на помощь лично, но и не прислал ни одного солдата, так как именно в это время затеял войну с набатейским царем Малхом.

При этом у Антония не было повода упрекнуть Ирода в измене: формально инициатива начать войну исходила от Клеопатры, требовавшей уплаты налогов с присвоенных ею земель на Западном (территория Иудеи) и Восточном (территория Набатеи) берегах Иордана.

Ирод, будучи официальным арендатором этих земель, исправно выплатил причитающиеся Клеопатре деньги, однако Малх налоги платить отказался.

По мнению и Ирода, и Клеопатры, это был достаточный повод для войны — получалось, что Ирод, чтобы покрыть убытки, должен увеличить налоги со своих подданных, что привело бы к еще большей ненависти к нему со стороны населения. Клеопатра же почти не скрывала, что в зависимости от исхода войны намерена окончательно присоединить к Египту территорию проигравшей стороны.

И все же дело было не только в Клеопатре.

Ирод не забыл и не простил ни Малху, ни его подданным событий 40 года, когда он всего лишь настаивал на возвращении старого долга и получил поворот от ворот Набатеи. Теперь, когда он прочно утвердился во власти и Иудея процветала, пришло наконец время для сведения старых счетов.

Флавий датирует начало войны между Иудеей и Набатеей годом 187-й Олимпиады, то есть примерно июлем 32 года до н. э. — как раз тем самым временем, когда Октавиан бросил открытый вызов Антонию.

Выйдя из Иерусалима, Ирод двинулся в Самарию, а оттуда к Ципори, повсюду, где только можно, проводя массовую мобилизацию местных жителей в армию. Собрав таким образом огромное войско, он перешел через Иордан и вышел к Диосполису, где его уже ждал Малх, не менее тщательно подготовившийся к войне.

Началась битва, в которой евреи одержали безусловную победу и заставили арабов отступить вглубь страны, на восток — к Канне.

К этому времени в армии Ирода началось головокружение от успехов.

Ирод собирался сначала разбить лагерь, создать, как и полагается, ставку главнокомандующего и вообще действовать по всем правилам военной науки. Между тем большинство его командиров рвались в бой, считая, что арабы почти повержены и незачем тратить время на подобные пустяки. Не желая противостоять этому настроению армии, Ирод отдал приказ о начале сражения и лично в полном боевом снаряжении повел войско в атаку.

Дальше произошло, в общем-то, банальное и предсказуемое с точки зрения военной науки событие. Под напором еврейской армии набатеи начали отступать, а евреи, само собой, стали их преследовать, все больше и больше углубляясь на территорию противника. Они уже изрядно устали и считали себя победителями, когда сидевший в засаде с несколькими тысячами бойцов смотритель за землями Клеопатры в Набатее Афинион неожиданно ударил по ним с тыла.

Флавий пишет об этом ударе как о вероломном, так как Афинион в силу своего статуса должен был соблюдать нейтралитет. Однако это утверждение выглядит спорным: как-никак Афинион был ставленником Клеопатры во владениях именно Малха, а не Ирода.

После удара Афиниона паника охватила уже евреев, которые бросились бежать, теряя по дороге сотни и тысячи товарищей по оружию. Но так как евреи не создали нормального лагеря, в котором можно было занять оборону, перегруппироваться и подготовиться к новой атаке, то выходило, что отступать им попросту некуда.

Ирод, похоже, с остатками армии и сам бежал с поля боя, хотя прямо об этом ни в одном источнике не сказано.

Потери евреев оказались огромными, но тем не менее Ирод отнюдь не собирался отказываться от сведения счетов с набатеями. Собрав армию заново, он перешел к тактике Маккавеев в период войны с греками: время от времени стал совершать набеги на города и села арабов, а также на набатейские гарнизоны, атакуя их преимущественно с гор.

В 31 году до н. э. в Иудее произошло страшное землетрясение, унесшее жизни более тридцати тысяч человек. Бойцы Ирода при этом почти не пострадали, так как располагались в полевом лагере, в палатках, на открытой местности, а не в каменных домах. Но землетрясение унесло жизни их близких, и многие начали дезертировать — чтобы восстановить жилища своим семьям.

Арабы не замедлили воспользоваться ослаблением Иудеи и напали на страну, грабя, убивая и уводя в рабство ее жителей, а также оккупируя прилегающие к Иордану районы.

Ирод, оказавшись в отчаянном положении, направил к Малху послов, чтобы начать переговоры о мире, но Малх не стал даже слушать парламентеров Ирода, а велел… принести их в жертву набатейским богам, будучи при этом прекрасно осведомлен, что человеческие жертвоприношения считаются у иудеев самым отвратительным проявлением язычества.

Убийство парламентеров у всех народов и во все времена считалось преступлением, которому нет прощения, и с этого момента стало ясно, что говорить с арабами о мире бессмысленно — они понимают только язык войны.

Все происходившее было страшно само по себе, но, пожалуй, самое страшное заключалось в том, что и армия, и народ Иудеи в целом были совершенно деморализованы. По стране поползли слухи, что землетрясение не что иное, как кара Божья за кровавое правление Ирода.

Но, как ни странно (а может, и наоборот, вполне логично) Ирод пришел к выводу, что именно сейчас самое время дать генеральное сражение арабам. Собрав всю свою армию, он произнес перед ней речь, которая, судя по произведенному ею впечатлению, была подлинным образцом ораторского искусства. Иосиф Флавий приводит два варианта этой речи на основе неких «мемуаров» Ирода и сочинений Николая Дамасского. Однако трудно поверить, что она была столь длинной и витиеватой, какой предстает в «Иудейских древностях», — как известно, сила оратора в значительной степени кроется в его лаконичности, афористичности и ясности аргументации. Поэтому наиболее реальным представляется укороченный вариант речи Ирода, приводимый в «Иудейской войне»:

«Страх, охвативший всех вас, кажется мне далеко не основательным. Что кары небес повергли нас в уныние — было естественно, но если человеческие гонения производят то же самое действие, так это обличает отсутствие мужества. Я так далек от мысли после землетрясения бояться неприятеля, что, напротив, более склонен верить, что Бог хотел этим бросить арабам приманку, дабы дать нам возможность мстить им. Ведь они напали на нас, надеясь не столько на свои собственные руки и оружие, сколько на те случайные бедствия, которые нас постигли. Но та надежда обманчива, которая опирается не на собственные силы, а на чужое несчастье, потому что несчастье или счастье не представляет собой нечто устойчивое в жизни; напротив, счастье колеблется туда и назад. Это вы можете видеть из имеющихся пред нами свежих примеров. Нас, победителей в предыдущих битвах, неприятель теперь победил, и, по всем вероятиям, он, убаюканный мыслью о победе, теперь потерпит поражение; ибо слишком большая самоуверенность ведет к неосторожности, боязнь же учит быть предусмотрительным; оттуда же и бодрость духа, которая внушается мне нашей боязливостью. Когда вы были чрез-чур смелы и напали на неприятеля против моего желания, Афенион получил возможность осуществить свою измену. Но нынешняя ваша робость и кажущееся малодушие гарантирует мне победу. Оставайтесь в этом настроении вплоть до начала боя; но в самом сражении вы должны возгореться всем пылом вашего мужества и показать этому безбожному племени, что никакое несчастье, будь оно от Бога или от людей, не в состоянии сокрушить храбрость иудеев, пока еще искорка жизни тлеет в них. И что никто из нас не даст тем арабам, которых так часто вы чуть ли не пленными уводили с поля сражения, сделаться господами над вашим имуществом. Не поддавайтесь только влиянию безжизненной природы и не смотрите на землетрясение как на предвестие дальнейших бедствий! То, что происходит в стихии, совершается по законам природы, и, кроме присущего им вреда, они ничего больше не приносят человеку. Голод, мор и землетрясение еще могут быть предвещаемы менее важными знамениями, но сами эти бедствия имеют свои собственные ужасы своим пределом, ибо какой самый большой вред может нанести нам самый победоносный враг, чем тот, который мы уже потерпели от землетрясения? С другой стороны, неприятель получил великое предзнаменование своего поражения — знамение, данное ему ни природой, ни какой-либо другой его силой: они против всех человеческих законов жестоким образом умертвили наших послов и такие жертвы посвятили божеству за исход войны! Да, они не уйдут от великого ока Божия и не избегнут Его победной десницы. Они немедленно должны будут дать нам удовлетворение, если только в нас еще живет дух наших предков и если мы подымемся на месть изменникам. Пусть каждый идет в бой не за свою жену и детей, даже не за угрожаемое отечество, а в отмщение за убитых послов. Они лучше, чем мы, живые, будут направлять войну. Я, если вы будете лучше повиноваться мне, буду предшествовать вам в опасности! Вы знаете хорошо, что ваша храбрость непоборима, если сами не повредите себе необдуманной поспешностью» (ИВ. Кн. 1. Гл. 19:4. С. 84–85).

Согласитесь, это был поистине блистательный «спич», вызывающий в памяти речи Цезаря, Петра I, Наполеона и всех прочих великих политиков и полководцев, умевших внушить своим солдатам, что не может быть ничего лучше, чем умереть ради ордена в петлице. Можно лишь поразиться, с каким мастерством, используя приемы софистики и парадоксального мышления, Ирод убеждает здесь армию, что все воспринимаемое как кара Божья на самом деле является предзнаменованием победы; как умело он пробуждает ненависть к врагу, напоминая о его злодеяниях и внушая мысль о справедливости этой войны. Одновременно, как и положено в такого рода выступлениях, он взывает к национальной гордости евреев, напоминает о победах предков и — что крайне важно — позиционирует себя именно как еврея, как «своего среди своих».

Вместе с тем эта речь, безусловно, представляет собой жизненное кредо Ирода. Из нее ясно следует, что он никогда не полагался на случай, а в ходе войны всегда учитывал не только соотношение сил, диспозицию и т. д., но и особенности психологии противника и старался предугадать, как именно последний поведет себя в той или иной ситуации. Учитывая психологию и глубокую религиозность своих соплеменников, он не раз взывает к Богу, но если вслушаться в эту речь, то из нее следует, что сам Ирод был… вероятнее всего, атеистом, последователем греческих и римских философов-материалистов, и в первую очередь Тита Лукреция Кара (около 99–55 до н. э.). Не исключено, что с их сочинениями Ирод познакомился еще в детстве, когда отец нанимал ему учителей-эллинистов. Но не здесь ли следует искать объяснение той легкости, с какой Ирод убивал людей? Не пришел ли он самостоятельно к мысли Достоевского о том, что «если Бога нет, то все дозволено»?!..

Воодушевив солдат, Ирод двинулся на этот раз в поход с юга, перейдя Иордан в районе Филадельфии (Рабат-Амона, современного Аммана — столицы Иордании).

Сторожевые посты набатеев немедленно передали весть об этом в столицу, и многотысячная арабская армия во главе с военачальником Элтемом поспешила навстречу противнику.

Две армии расположились в широкой трансиорданской долине друг против друга, а между ними оказалась небольшая заброшенная крепость. Даже не крепость, а скорее крепостушка, сторожевой пост, который мог быть отличным командным пунктом и местом, где можно было собрать и перестроить армию в случае отступления.

Обе стороны мгновенно оценили все преимущества этой крепости и вступили за нее в сражение. Сначала они осыпали друг друга градом стрел, а затем сошлись в жестокой рукопашной схватке.

Численное преимущество было на стороне арабов, но тут и сыграл свою роль психологический фактор. Ирод, как и обещал, скакал впереди своей армии, всем своим видом выражая уверенность в победе и, хотя ему уже шел пятый десяток, демонстрируя в ближнем бою удивительную ловкость, силу и выносливость. Одновременно он продолжал руководить сражением, отдавая приказы и выравнивая линию боя там, где она начинала «прогибаться». По словам Флавия, ярость и неустрашимость Ирода повергли арабов в ужас, а их предводитель Элтем, растерявшись, словно впал в прострацию и, по сути, прекратил командовать армией.

Последствия такого оцепенения набатейского военачальника не заставили себя долго ждать. Если поначалу обе стороны несли в схватке большие, но в целом равные потери, то затем наступил перелом — и арабы побежали. Солдаты Ирода догоняли отступавших и разили их мечами. Вдобавок бегущие набатеи в панике топтали друг друга, так что их суммарные потери составили в том бою около пяти тысяч человек.

Оставшиеся 11 тысяч заперлись в той самой крепости посреди поля, никак не рассчитанной на такое огромное количество людей и не имеющей запасов ни воды, ни продовольствия. Понятно, что Ирод поспешил окружить это укрепление со всех сторон, превратив его в смертельную ловушку.

Голод и ужасающая жажда начались в крепости почти мгновенно, и вскоре арабы выслали парламентеров, чтобы начать переговоры об условиях капитуляции. Трудно сказать, на что они рассчитывали, зная, что Малх совсем недавно убил послов Ирода. Возможно, они искренне полагали, что главным для Ирода являются деньги и, услышав, что осажденные готовы заплатить 50 талантов, царь Иудеи пойдет на их условия.

Ирод не уподобился Малху и не убил послов, но и выслушать их он тоже отказался, так что они вернулись в крепость с пустыми руками.

Прошло еще несколько дней — и обезумевшие от голода, а еще больше от жажды воины стали сами выбегать из крепости и сдаваться на милость победителей, умоляя дать им глоток воды. Им и в самом деле давали напиться, после чего хладнокровно перерезали горло — и таких жертв голода и жажды набралось около четырех тысяч человек.

Увидев, что Ирод отказывается брать пленных, оставшиеся в крепости семь тысяч человек решились на отчаянный прорыв блокады. Изначально это был бой, в котором у арабов не было не только ни малейшего шанса победить, но и вообще выжить.

Спустя еще несколько дней Малх капитулировал, признав за Иродом право на отторжение небольшого участка земли в районе Иордана и выплатив всю задолженность, после чего Ирод с триумфом вернулся в Иерусалим.

Таким образом, он заставил набатеев сполна рассчитаться и за недавние поражения, и за страх и унижение, пережитые им десять лет назад, когда он бежал от парфян и Антигона.

Но странное дело: эта арабо-иудейская война происходила как раз тогда, когда у мыса Акция Октавиан нанес сокрушительное поражение Антонию. А битва у Филадельфии произошла ранней весной 30 года до н. э. — незадолго до летнего вторжения Октавиана в Египет, когда уже было ясно, что дни Антония и Клеопатры сочтены.

Все это невольно наводит на мысль, что Ирод и Малх затеяли эту войну не только из-за невыплаченной дани и старых счетов, но и для того, чтобы не присоединяться ни к одной из сторон в той битве, которую римляне вели друг с другом и исход которой был вначале непредсказуем. Не исключено, что Ирод со своей огромной интуицией предвидел поражение Антония и не хотел, чтобы у Октавиана появился повод обвинить его в том, что он сражался против него.

Как бы то ни было, вернувшись в Иерусалим, Ирод стал пристально следить за происходящим в регионе и обдумывать, как могут развернуться события, после того как Октавиан станет единовластным правителем Рима.

В том, что последний сразу после победы начнет расправляться с союзниками Антония, Ирод не сомневался. Но его опыт правителя, самого не раз прибегавшего к репрессиям, подсказывал, что новый абсолютный властелин Рима не станет уничтожать всех без разбора, ведь ему будет нужно на кого-то опираться в регионе. А стало быть, он начнет не только казнить, но и миловать — даровать прощение тем, кто не особенно усердствовал в помощи Антонию или по меньшей мере не поднял меча против него.

Ирод как раз был среди последних, а значит, если он выберет правильную линию поведения, то сумеет сохранить и жизнь, и власть. Но дальше ждать было невозможно — надо было присоединяться к Октавиану и присягнуть ему на верность именно сейчас, пока тот еще не вторгся в Египет и не стал единоличным властителем всей империи.