Царь Ирод

И вот тогда-то она явилась к Ироду и, рыдая, рассказала, что решила расстаться с мужем, так как тот вместе со своими друзьями Антипатром, Лихимахом и Досифеем вынашивает заговор, и вообще ее благоверный Костобар уже давно прячет от Ирода последних Хасмонеев — сыновей Вавы.

Выслушав сестру, Ирод велел немедленно казнить всех — и детей Вавы, бывших в ту пору уже подростками, и Костобара с тремя его близкими друзьями. И вот после этого с Хасмонеями и в самом деле было покончено.

Все историки отмечают, что казнь сыновей Вавы была проявлением совершенно бессмысленной жесткости — никакой реальной опасности для власти Ирода они не представляли и ничем иным, как мучающим его маниакальным страхом перед Хасмонеями, это злодеяние объяснить нельзя.

В убийстве сыновей Вавы, возможно, следует искать один из источников евангельской легенды об избиении младенцев.

Ирод и в самом деле был одержим поиском и убийством всех, кто мог претендовать на звание «царя иудейского», но эти претензии он относил, как мы видим, исключительно к потомкам Хасмонеев, а никак не царя Давида.

* * *

В дни, когда Ирод спасался от эпидемии в Самарии, произошло еще одно чрезвычайно важное и для него лично, и, как потом оказалось, и для истории событие. Уступив настояниям врачей и друзей, утверждавших, что «клин клином вышибают», он женился на самаритянке Малфаке.

Сам по себе этот брак был вызовом евреям — те, как уже было сказано, считали самаритян инородцами и не вступали с ними в родственные отношения. Нарушив это табу, Ирод еще больше восстановил против себя население Иудеи.

Но, видимо, Малфака вернула Ироду вкус к женщинам, так как вскоре он берет себе еще двух жен.

Первая из них была уроженкой Иерусалима, но звалась так же, как покойная египетская царица — Клеопатра (видимо, дало о себе знать тайное подавленное желание Ирода обладать египетской царицей).

Вторая была дочерью прибывшего из Александрии Симона, сына Воэта (Шимона бен Боэта), принадлежавшего к сословию священников-коэнов. Эту девочку также звали Мариамна, она отличалась необычайной красотой и таким образом, вероятно, напоминала Ироду казненную жену.

Остановка была за двумя обстоятельствами. Во-первых, Симон не обладал достаточно знатным происхождением, чтобы стать зятем царя, а во-вторых, Мариамне было всего 12 лет, а может, и того меньше. Во всяком случае, в тот момент, когда она приглянулась начавшему проявлять замашки педофила Ироду, у нее еще не начались месячные.

Первую проблему Ирод решил просто: он отстранил с должности первосвященника Иисуса, сына Фавита, и назначил на этот пост Симона, сына Воэта, положив таким образом начало новой династии первосвященников. Что касается второй проблемы, то она, похоже, не только не волновала Ирода, но и, напротив, распаляла его.

Во всяком случае, свадьба царя с дочерью нового первосвященника была пышной и запомнилась жителям Иерусалима надолго.

А Ирод уже был одержим новыми грандиозными планами.

Глава четвертая. ВРЕМЯ СОБИРАТЬ КАМНИ

Патологический страх и непомерное тщеславие, жажда всенародного признания и сохранения о себе памяти в веках — вот где следует искать истоки того «строительного бума», который наблюдался в Иудее в эпоху Ирода. В этом смысле он опять-таки был похож на многих великих властителей различных времен. Достаточно вспомнить Фаросский маяк, построенный по указанию Птолемея, собор Василия Блаженного или здание МГУ в Москве, являющиеся детищами Ивана Грозного и Иосифа Виссарионовича Сталина, и многие другие великие памятники архитектуры.

Если Ирод и в самом деле чем-то отличался от других тиранов, то, пожалуй, тем, что вслед за библейским царем Соломоном сделал возведение новых дворцов, крепостей и городов едва ли не смыслом своей жизни, вкладывая в строительство значительную часть доходов страны.

У нас нет сведений о том, насколько активно он занимался строительством в молодости, в бытность правителем Галилеи, Келесирии и Самарии, однако известно, что еще до приобретения царского титула по его указанию были значительно укреплены крепости Масада и Александрион, причем последняя была оснащена высокой башней, с которой окрестности хорошо обозревались на много километров вперед.

Уже в 40 году до н. э., во время осады царского дворца Хасмонеев, Ирод осознал все его недостатки с военной точки зрения. Еще раз он убедился в этом в 37 году, когда перебрался в царскую резиденцию после победы над Антигоном.

Он жил в те дни в непрестанном страхе перед народным восстанием, и если бы оно произошло, дворец был единственным местом, где он мог бы укрыться. Это и побудило Ирода в 35 году до н. э. начать капитальную перестройку дворца Хасмонеев в «город в городе», в мощную крепость, которую он, чтобы польстить тогдашнему патрону, назвал Антонией.

Расположенная на скале, в северо-западной части Иерусалима, новая крепость буквально нависала над храмовым комплексом, поражая не только мощью, но и красотой двойных каменных стен, а также четырех высящихся по углам башен. Высота трех из них составляла 25, а четвертой — 35 метров.

Сам величественный вид Антонии словно призван был напомнить иерусалимцам о том, насколько новый царь превосходит в своем величии и могуществе предшественников-Хасмонеев.

Внутри Антонии можно было свободно разместить две тысячи воинов, и, судя по всему, именно в этой крепости на протяжении всего царствования Ирода базировался римский гарнизон. В перестроенном и значительно расширенном царском дворце располагались сотни залов и комнат, каждая из которых отличалась своими фресками и своим особым убранством. При этом немалая часть крепости была скрыта под землей — здесь располагались целые залы, огромные склады с запасами питья и продовольствия, позволяющие выдержать длительную осаду, а еще тюремные и пыточные камеры. Под землей же тянулся ход из Антонии на территорию Храма, который в случае войны должен был стать следующим форпостом обороны.

По версии некоторых историков, именно в Антонии состоялся суд над Иисусом, и — что уже известно совершенно точно — именно с территории Антонии в 70 году н. э. римляне ворвались в Иерусалимский храм.

Остатки этой крепости были обнаружены еще в XIX веке, но серьезные археологические раскопки в данном районе провести невозможно, так как на месте Антонии сегодня располагается католический монастырь Сестер Сиона. В связи с этим, хотя и существует общепризнанный макет-реконструкция Антонии, трудно сказать, насколько он соответствует реальному ее облику.

Впрочем, очень скоро Ирод решил, что и Антония ему не подходит, и приступил к строительству нового, еще более величественного царского дворца в южной части города, в районе Яффских ворот. Возможно, все дело было в том, что Антония слишком близко находилась к старому дворцу Хасмонеев. Вид из ее окон будил в Ироде неприятные воспоминания о прошлом и даже вызывал некоторые муки совести за уничтожение царской семьи. Но, разумеется, Ирод тут же находил себе оправдания, что это не он, а они, Хасмонеи, плели интриги и хотели его погубить. Он же лишь защищал свое законное право на власть, свою жизнь, а также жизнь своей семьи.

Правда, историки в такие психологические мотивы не верят. По их мнению, строительство нового дворца было обусловлено как непомерными амбициями Ирода, так и стратегическими соображениями: обзор из Антонии закрывался окружающими ее холмами, а это затрудняло прием сигналов из других крепостей. Да и вообще открывающийся из ее окон пейзаж не нравился царю.

Новый дворец также представлял собой «город в городе». Он был окружен мощной стеной высотой 15 метров и состоял из комплекса зданий с сотнями комнат и галерей, полы которых были выложены искусной мозаикой, стены либо расписаны фресками, либо облицованы мрамором и инкрустированы драгоценными и полудрагоценными камнями. При этом в каждой комнате можно было найти дорогую золотую, серебряную и стеклянную утварь.

Два основных крыла дворца Ирод назвал Кейсарионом и Агриппионом — в честь Цезаря Октавиана Августа и его ближайшего сподвижника, второго человека в империи — Марка Агриппы. Между различными зданиями дворца тянулись уютные скверы с беседками, множество купален и бассейнов, украшенных медными фонтанами со скульптурными композициями, из которых била вода.

На территории дворца располагалась также и огромная голубятня. Голубятни, кстати, тоже были одной из неотъемлемых примет многих дворцов Ирода, так как он, во-первых, считался большим любителем и ценителем этих птиц, а во-вторых, широко пользовался голубиной почтой. Судя по всему, увлечение голубями было связано с его идумейскими корнями и детскими воспоминаниями о родовом поместье в идумейской Мареше. Голубь считался у идумеев священной птицей, символом одной из богинь местного пантеона, и потому они слыли знатоками в разведении этого вида пернатых. Впрочем, с точки зрения иудаизма голубь является «чистой», пригодной в пищу и для жертвоприношений птицей, и потому никаких нареканий со стороны священнослужителей и народа это увлечение царя не вызывало.

Но больше всего потрясали современников в новом дворце Ирода три башни, воздвигнутые в северной части дворца.

Каждая из башен имела свой неповторимый облик. Одну из них, высотой свыше 30 метров, Ирод назвал в честь своего покойного брата Фазаилом — некоторые историки отождествляют ее с современной башней Давида, являющейся одним из символов Иерусалима, хотя это мнение далеко не бесспорно. Вторую башню Ирод назвал Гипикос — в честь погибшего в бою друга юности, а третью — Мариамной, в честь покойной жены. Как и полагается «женской» башне, она была чуть поменьше, но зато гораздо изящнее двух других, а ее верхние комнаты отличались особенно пышным убранством и обилием хранящихся в них драгоценностей. Не исключено, что именно в этой башне Ирод и хранил какое-то время законсервированное в меду тело любимой женщины.

Точная дата строительства этого дворца опять-таки неизвестна, но, видимо, оно было начато незадолго до казни Мариамны и завершено к 23 году до н. э.

Возможно, Ирод поначалу мечтал преподнести эту башню в подарок супруге и назвать ее именем, но в итоге она стала своеобразным памятником казненной царице и постоянным напоминанием Ироду о том, что именно он является виновником ее смерти.

В целом, если внимательно присмотреться к деятельности Ирода в Иерусалиме, то можно отчетливо заметить то, чего не хотели замечать жители Иудеи того времени: Ирод последовательно и планомерно превращал столицу своего царства не просто в город, а в то, что римлянами называлось полисом. Далеко не каждый город мог иметь статус полиса — для этого в нем должны были быть сосредоточены религиозные, политические, судебные, образовательные, культурные и прочие институты. Не могло быть полиса без гимнасия, театра, стадиона и т. д. Все это Ирод и возвел в Иерусалиме, постепенно превратив свою столицу в пятый по величине и значению город Римской империи.

* * *

Еще больший строительный азарт охватил Ирода в 27–26 годах до н. э., когда ему показалось, что власть его окончательно упрочилась и в стране наступила долгожданная стабильность.

Правда, меньше всего Ирод при этом полагался на то, что народ смирился с его властью. Репрессии продолжались, и для борьбы с любым инакомыслием Ирод создал тайную полицию, структура и методы которой вряд ли вызовут удивление у кого-либо из современных читателей, но вот в Древнем мире аналогов такой секретной службы, как у Ирода, кажется, не было.

Одновременно Ирод в те дни, судя по всему, был буквально одержим идеей привлечь к своей персоне и Иерусалиму внимание всего античного мира; превратить Иудею из глубокой сирийской провинции, каковой она воспринималась многими в Риме и Греции, в важнейший экономический и культурный центр Востока. Вся его деятельность свидетельствует о том, что он жаждал обратить время вспять и вернуть Иудейскому царству блеск и величие времен царя Соломона, с тем чтобы его сравнивали именно с этим легендарным монархом, а не с «ничтожными» Хасмонеями.

Для достижения этой цели в ту эпоху (как, впрочем, и в наши дни) не было лучшего способа, чем сделать страну местом проведения грандиозных международных спортивных состязаний и массовых зрелищ. Поняв это, Ирод немедленно приступил к строительству в столице гигантского стадиона, театра и амфитеатра.

Флавий называет эти сооружения «великолепными», но большинство исследователей сходятся во мнении, что все они были построены на основе типовых для того времени проектов знаменитого римского архитектора Витрувия. Подобные стадионы и амфитеатры имелись во всех крупных городах античного мира. Ирод решил нивелировать это впечатление за счет оригинальности и великолепия отделки экстерьера и интерьера иерусалимского спортивно-культурного комплекса, выложив внутренние и наружные стены мрамором, щедро перемежающимся с искусной мозаикой и позолотой.

Строительство стадиона и театра было завершено в поистине рекордные сроки, и, как вскоре выяснилось, не напрасно. В 27 году до н. э. сенат преподнес императору Гаю Юлию Цезарю Октавиану титул Августа («возвеличенного богами»), и Ирод одним из первых из царей-клиентов учредил в честь этого события международные спортивные игры, которые проводились раз в пять лет. Чтобы побороться за назначенные Иродом дорогие призы, на Иерусалимскую олимпиаду съезжались лучшие атлеты со всех областей империи.

«Празднования этих игр, — пишет Флавий, — он проводил с большой торжественностью, приглашая с этой целью зрителей из соседних стран и собирая весь [иудейский] народ на них. Также и борцы и всякие другие участники в состязаниях приглашались со всех концов земли, и они являлись в надежде на призы и на славу победы, причем тут участвовали крупнейшие корифеи своего дела. Ирод назначал выдающиеся призы участникам в гимнастических состязаниях, но также и знатокам музыки и танцев и тем побуждал также большие призы квадригам, парным экипажам и одиночкам; одним словом, все, что где бы то ни было выдавалось роскошью и блеском, он старался превзойти еще большей красотой. Кругом всего театра тянулись надписи в честь Цезаря и были воздвигнуты из червонного золота и серебра изображения трофеев его от тех народов, которых он победил на войне. Не было таких прекрасных и драгоценных одеяний и камней, которые не показывались бы зрителям на этих состязаниях. При театре имелся запас диких зверей, в том числе масса львов, отличавшихся чрезмерной силой или особенной редкостью. Этих зверей выпускали на бой как между собой, так и с присужденными к смерти людьми, причем иноземцам в одинаковой мере доставляли удовольствие как роскошь обстановки, так и волнение, вызываемое этими опасными зрелищами…» (ИД. Кн. 15. Гл. 8:1. С. 122–123).

Все это, возможно, произвело бы должное впечатление на греков и римлян, для которых подобные развлечения составляли неотъемлемую часть жизни. Но, роняет Флавий, «иудеи были непривычны к такого рода зрелищам». И это весьма мягко сказано.

В самих подобных забавах, в появлении спортсменов обнаженными на публике евреи видели прежде всего грубое проявление язычества, возвеличивавшего животную природу человека. Схватки же между зверьми и приговоренными к смерти преступниками представлялись им отголоском категорически запрещенных законом человеческих жертвоприношений. Ничего, кроме отвращения, такие игрища у жителей Иерусалима не вызывали, и их, как прозрачно намекает Флавий, приходилось едва ли не силой загонять в театр.

В народе росло возмущение. По мнению обладавших огромным авторитетом и не боявшихся открыто высказывать свое мнение лидеров фарисеев, Ирод творил то же самое, что творили в Иерусалиме греки во времена Антиоха Епифана, и, следовательно, пришло время повторить подвиг Маккавеев и покончить как с ним, так и с его приспешниками.

Первый скандал вокруг будущего театра-стадиона вспыхнул как раз из-за «изображений трофеев от тех народов, которых он победил на войне». Дело было, разумеется, не в том, что все войны, как мы помним, Ирод вел только с евреями, а затем с арабами, так что ни о каких побежденных им «народах» не могло быть и речи. Многие решили, что трофеи повешены на статуи, изображающие людей, создание которых запрещено третьей из Десяти заповедей.

Ирод, как мы еще увидим, и в самом деле позволял себе подобные нарушения, однако он ясно понимал, что в Иерусалиме подобное недопустимо. Чтобы пресечь возмущение народа, о котором он прекрасно знал по доносам сексотов, Ирод велел вызвать на стадион группу влиятельных граждан Иерусалима и продемонстрировать им, что никаких статуй под оружием нет — есть голые деревянные столбы. Что, впрочем, лишь вызвало новый спор — о том, нельзя ли считать изображение оружия предметом языческого культа.

Словом, ропот продолжался. В итоге, как пишет Флавий, «десять граждан составили заговор и поклялись подвергнуться любой опасности (в числе заговорщиков был также один слепой, которого принудили примкнуть тревожные слухи; хотя он и не был в состоянии принять в деле личное участие, однако он приготовился пострадать со всеми прочими, если бы заговорщиков постигла неудача; этим он немало содействовал подъему духа в остальных своих товарищах)» (ИД. Кн. 15. Гл. 8:1. С. 123).

Чтобы читатель понял, о чем идет речь, необходимо заметить, что десять человек, согласно иудаизму, образуют «минь-ян» — минимальный кворум, имеющий в числе прочего право вершить от имени общества суд и выносить приговор.

Таким образом, то, что Флавий называет «заговором», на самом деле было судом над Иродом с вынесением ему смертного приговора. Отсюда становится понятным, почему в этом деле принимал участие слепой — он не был способен действовать вместе с заговорщиками, но вполне мог играть роль «судьи».

План заговорщиков напоминал схему убийства Гая Юлия Цезаря. Они намеревались пронести на стадион под плащами кинжалы и поджидать Ирода возле царского входа к трибунам. Последняя деталь, кстати, свидетельствует, что все десятеро были знатными людьми и, видимо, лично знакомы с Иродом — простолюдинов к этому входу просто не подпустили бы. В момент появления царя они должны были внезапно напасть на него и попытаться убить, а если не получится, то по меньшей мере до своей гибели перебить как можно больше человек из царской свиты. Расчет, таким образом, строился на том, что даже при провале заговора гибель участников покушения станет сигналом к народному восстанию и приведет к свержению Ирода.

Однако, как мы уже упоминали, Ирод создал при своем дворе мощную тайную службу, один из агентов которой и поспешил сообщить Ироду о готовящемся на него нападении.

Ирод не стал дожидаться развития событий, а велел пригласить во дворец всех заговорщиков поодиночке (что еще раз доказывает, что они были вхожи во дворец и лично знакомы с царем). При входе их тут же разоружали и предъявляли обвинение в организации покушения на царя.

Больше всего Ирода поразило то, что когда заговорщики поняли, что разоблачены, ни один из них не попытался снять с себя вину или испросить прощение. Нет, они были настолько убеждены в своей правоте, что готовы были взойти на эшафот, но не отступиться от своих взглядов.

Но Ирод отнюдь не собирался подарить им легкую смерть — он приказал подвергнуть всех десятерых самым страшным пыткам до тех пор, пока они не умрут. Соглядатая же, доставившего ему сведения о заговоре, он, разумеется, велел щедро наградить.

Вскоре по Иерусалиму поползли слухи о страшной участи десяти мучеников, ставших жертвой доноса. История умалчивает о том, кто сообщил народу имя доносчика — возможно, это сделал кто-то из царедворцев, тайно ненавидящих Ирода, а может, и сам доносчик неосмотрительно похвастался царской наградой. Как бы то ни было, толпа набросилась на него на улице и в буквальном смысле слова разорвала на части, причем разрозненные куски его тела были брошены уличным собакам — так, чтобы он не удостоился даже человеческих похорон.

Возможно, в самой этой кровавой расправе участвовали немногие, но зато множество иерусалимцев спокойно стояли и смотрели, как вершится самосуд, не считая нужным вмешаться и остановить его — а это по еврейским законам тоже считается серьезным преступлением.

Узнав о случившемся, Ирод поспешил отдать распоряжение немедленно начать следствие и разыскать как тех, кто непосредственно участвовал в линчевании тайного агента, так и, по меньшей мере, часть из тех, кто выбрал роль равнодушного очевидца.

В городе начались аресты, но даже под пытками никто из арестованных не желал ни в чем-либо признаваться, ни кого-либо выдавать. Так продолжалось до тех пор, пока по подозрению в том, что они были свидетельницами самосуда, не были арестованы несколько женщин. Не выдержав пыток, они стали называть имена тех, кто в тот день стоял рядом с ними в толпе, и цепочка имен потянулась.

В конце концов, были установлены и имена линчевателей, и имена некоторых из очевидцев, и все они были отданы под суд. Решение суда (которое было, разумеется, инспирировано самим Иродом) потрясло народ. Впервые в истории еврейского правосудия (если, конечно, в данном случае вообще подходит это слово) было провозглашено, что сын отвечает за отца, и были казнены не только сами обвиняемые, но и их дети.

Массовые казни привели население в такой ужас, что на протяжении двух последующих десятилетий никто больше не решался не только совершить покушение на Ирода, но и даже помыслить об этом.

В стране установилась удушливая атмосфера всеобщего страха. В каждом городке, каждой деревне жили несколько агентов тайной службы, регулярно посылавшие в Иерусалим доклады о настроениях народа. Любые публичные сходки и собрания, даже массовые празднества были запрещены. Тайные соглядатаи Ирода шныряли повсюду — по городам, селам, дорогам. Да и сам Ирод по вечерам, когда спадала обычная для Иудеи дневная жара и открывались лавки и таверны, любил переодеться в простолюдина и погулять по Иерусалиму, прислушиваясь к тому, что говорит народ. Достаточно было просто подозрения в крамольных мыслях или шутки по поводу царя и его методов правления — и «злоумышленника» могли арестовать прямо на улице, доставить в Гирканию и подвергнуть пыткам. Если такие арестанты не умирали под пытками, то их либо казнили в той же Гиркании без всякого суда, либо приговаривали к принудительным работам — на все тех же начатых Иродом «стройках века».

Прямым следствием этого стало повальное недоверие людей друг к другу. Жители Иудеи боялись открыто говорить о том, что думают, опасаясь нарваться на агента секретной службы Ирода.

Чтобы убедиться в лояльности населения, Ирод дважды в течение своего правления требовал приведения всех жителей страны к присяге на верность: в 20 году до н. э. жители Иудеи должны были присягать на верность Ироду, а в 6 году до н. э. — на верность Ироду и римскому императору.

И все же некое «легальное диссидентство» в стране существовало. Прежде всего, его олицетворением были фарисеи, остававшиеся главными духовными и моральными учителями народа. Несмотря на то что они отказались присягать на верность Ироду, царь все же не решился их тронуть, понимая, что после этого мятеж станет неизбежным и в нем примет участие большая часть народа.

Кроме того, Ирод не тронул и ессеев — может, потому что считал их безобидными и безопасными для своей власти, а может, по той причине, что помнил о давнем предсказании ессея Манаима (Менахема) о том, что ему суждено стать «царем иудейским».

Очевидно, как и любого правителя, на руках которого была кровь тысяч и тысяч людей, Ирода мучил страх смерти, и, уже будучи царем, он велел разыскать и привести к нему Манаима, чья способность предвидеть будущее не вызывала у него теперь никаких сомнений.

На вопрос Ирода, есть ли у него в запасе еще хотя бы десять лет жизни, Манаим ответил, что царь может быть спокоен: у него есть еще и 20, и 30 лет жизни в этом мире, хотя и отказался назвать точную цифру.

Это предсказание, по всей видимости, успокоило Ирода, усилив его уверенность в себе, а заодно и обусловило его благосклонность к ессеям.

За годы нахождения на престоле Ирод и в самом деле построил множество крепостей и дворцов, причем точное время строительства многих из них остается неопределенным.

Трем новым крепостям он дал названия Антипатрида, Кипрон и Фасаилида — в честь покойных отца, матери и старшего брата. Одновременно он значительно укрепил и украсил новыми дворцовыми постройками Масаду, Гирканию и Иерихон.

Возможно, эти дворцы нельзя было отнести к жемчужинам архитектуры, но, судя по всему, каждый из них отличался изысканным вкусом, отлично вписывался в ландшафт, а его внутреннее устройство всегда учитывало местную розу ветров — так, чтобы даже в самую жару по залам гулял ветерок. Почти в каждом дворце обязательно имелись две большие пиршественные залы с богато отделанными стенами, просторная римская баня и большой бассейн — без бани и бассейна Ирод, судя по всему, жизни просто не мыслил. Ну и, само собой, во дворце были внутренние царские покои, комнаты для слуг и просторные апартаменты для гостей. Имена архитекторов этих дворцов до нас не дошли, но все историки сходятся, что Ирод принимал активное участие в планировании и строительстве каждого из них и, возможно, умел читать чертежи.

Значительная часть дворцов замысливалась как дачи, загородные резиденции царя, но в большинстве из них Ирод бывал крайне редко, в некоторых, возможно, вообще один-два раза в жизни.

Это, видимо, тоже один из признаков заболевания правителя паранойей, связанный, возможно, со стремлением создать как можно больше убежищ на случай мятежа, или проявление своего рода мегаклаустрофобии. Так, Ласло Белади и Тамаш Краус отмечают, что у Сталина «имелось множество дач в различных районах страны. Были среди них и такие, где он за свою жизнь побывал лишь один раз, но содержание персонала, обслуживающего эти дачи, никак не противоречило его пуританской морали». И как тут не вспомнить «Орлиное гнездо» и другие резиденции Гитлера!

Вместе с тем ошибаются те, кто считает, что это строительство было хаотичным и Ирод вел его, руководствуясь исключительно своими прихотями. Когда смотришь на карту расположения выстроенных им замков и крепостей, то понимаешь, что они возводились в соответствии с государственными интересами. Вместе они создавали прочную оборонительную сеть с отличной системой дорог и возможностью быстрой передачи сигналов из одного конца страны в другой. Римлянам еще предстояло запутаться в этой сети во время Великого еврейского восстания, на подавление которого у них уйдут долгие шесть лет.

Особое внимание Ирод в первые годы своего царствования уделял Иерихону, который по праву называли «зимней столицей» иудейских царей — сюда с наступлением в Иерусалиме холодов они отправлялись наслаждаться мягким, благодатным климатом Иерихонской долины.

Не желая жить в старом дворце Хасмонеев, Ирод один за другим построил в Иерихоне три новых дворца, каждый из которых был краше предыдущего.

Еще одним грандиозным проектом Ирода 20-х годов до н. э. стала коренная перестройка Самарии, древней столицы Израильского царства, переименованной им по греческому аналогу имени Августа в Себастию.

Себастия, с одной стороны, должна была играть роль второй столицы, места, где Ирод мог бы найти прибежище и опору в случае потери Иерусалима, а с другой… отвечала его тайной тяге к язычеству, к греко-римской культуре. Здесь он мог себе позволить то, чего никогда не мог позволить в Иерусалиме, — построить храм в честь Августа и Рима, установить на улицах статуи, без всякой опаски построить в городе стадион, амфитеатр и ипподром. И само собой, Ирод обнес город новой, куда более мощной, чем прежде, стеной. Жители Себастии и самаритяне в целом высоко оценили вклад Ирода в развитие их области и всегда демонстрировали ему свои симпатии и преданность, понимая, что лучшего еврейского царя для них просто не может быть.

* * *

Среди грандиозных построек Ирода многие забывают упомянуть возведенную им над пещерой Махпела величественную гробницу, где, согласно еврейской и арабской традиции, покоятся тела патриархов Авраама, Исаака и Иакова, а также их жен Сарры (Сары), Ревекки (Ривки) и Лии (Леи). Весь характер каменной кладки и архитектура здания свидетельствуют о том, что оно сохранилось в том виде, в каком было отстроено в I веке до н. э.

Хотя точная дата строительства мемориала неизвестна, историки считают его единственным дошедшим до наших дней в целости и сохранности памятнике иродианской эпохи. Мы можем только догадываться, что побудило Ирода таким образом увековечить память патриархов. По одной из версий, самим этим строительством он хотел напомнить, что родоначальник еврейского народа Авраам не был евреем от рождения — он стал им, сделав свой выбор в пользу монотеизма, то есть по большому счету был таким же прозелитом, как и идумеи, как сам Ирод. «Если вы не желаете признавать меня полноценным евреем, то тогда давайте откажитесь и от своего праотца Авраама, который заодно был и праотцем идумеев!» — словно говорил Ирод каждому, кто прибывал в Хеврон, эту колыбель нации и первую столицу царя Давида…

Строительная лихорадка Ирода была в самом разгаре, когда неожиданно грянула великая засуха и в Иудею пришел голод.

Глава пятая. ГОЛОДОМОР

С одной стороны, ничего необычного в том, что произошло, не было. Достаточно открыть Библию, чтобы убедиться, что засуха и голод — довольно частые гости в Земле обетованной. И праотец еврейского народа Авраам, и его внук Иаков в итоге вынуждены были вместе с семьями спасаться от этого бедствия в Египте, да и в более поздние времена евреи закупали там зерно.

Тем не менее наступивший при Ироде голод невольно вновь вызывает ассоциацию с фигурой Сталина (а также Мао Цзэдуна, Ким Ир Сена, Пол Пота и других «великих вождей»). Странное дело: голод и тирания всегда идут рядом. Сталинский голодомор, к примеру, объяснялся последствиями недавней коллективизации; у голода в Китае и Кампучии также в первую очередь была политическая подоплека, и потому трудно поверить Флавию, что единственной причиной обрушившихся на Иудею голода и эпидемий была засуха. Очень вероятно, что возникновению голода в немалой степени способствовала налоговая политика Ирода, которому требовались колоссальные средства на все его «стройки века», наем искусных камнерезов, художников, мастеров по выкладыванию мозаики и т. д. И это не считая тех «подарков», которые он должен был отсылать в Рим, чтобы не потерять расположение Августа и его ближайшего окружения. Так что тот факт, что Ирод обирал народ Иудеи, сомнений не вызывает. Просьба снизить налоги была первой просьбой, с которой обратились граждане к его наследнику Архелаю. О непомерности его поборов не раз говорили еврейские делегации, посланные в Рим вскоре после смерти Ирода с все той же целью — упросить о снижении налогов. Вместе с тем, как увидит читатель ниже, Ирод правил Иудеей, как креативный менеджер управляет доверенным ему филиалом крупной компании. Он всегда чувствовал, когда народ «доведен до ручки», и по меньшей мере дважды за свое царствование объявлял о снижении налогов — но не как о шаге, необходимом для спасения экономики, а как о своей особой милости.

И все же засуха и в самом деле имела место и явно нанесла колоссальный удар по сельскому хозяйству всего региона, так как аналогичная ситуация возникла в тот год и в Сирии, Набатее и других странах Ближнего Востока.

В эти дни Ирод и решил сыграть роль библейского Иосифа и завоевать наконец любовь не только своих подданных, но и всех окрестных народов.

Собрав все имевшиеся запасы золота и серебра, Ирод отправил их римскому наместнику Египта Петронию с просьбой… продать ему все предназначенные для внешней торговли запасы зерна. Присланная Иродом огромная сумма, да и давнее личное знакомство сделали свое дело — Петроний согласился на сделку. Так что когда другие правители Средиземноморья прибыли в Египет, чтобы закупить зерно, им всем было отказано — по причине обещанного Ироду эксклюзивного права продажи.

Получив зерно, Ирод предусмотрительно отложил необходимую часть в посевной фонд, а затем приступил к бесплатной раздаче хлеба нуждающимся. При этом те, кто был в состоянии позаботиться о себе и своих семьях, получали определенное количество зерна — в соответствии с числом своих домочадцев, а старики и больные — уже готовый хлеб. Были также пункты раздачи теплой одежды — в связи с тем, что порожденный засухой падеж скота привел к дефициту шерсти.

Затем Ирод решил поделиться (даром или нет — об этом ничего не сказано) огромным количеством купленного им хлеба с жителями Сирии и прибрежных средиземноморских государств, а во время посевной прислал им семена. Все это, безусловно, способствовало изменению к лучшему отношения к нему еврейского населения Иудеи, а также к значительному укреплению его позиций в регионе.

«Не было такого лица, постигнутого нуждой, которому он не помог бы сообразно средствам, — пишет Флавий. — При этом он оказал поддержку даже целым народам и городам, не говоря уже о тех частных лицах, которые впали в нужду вследствие многочисленности своих семей. Все, кто обращался к нему, получали просимое, так что по точному подсчету оказалось, что царь раздал иностранцам десять тысяч кор хлеба (кор равняется десяти аттическим медимнам), а своим подданным — около 80 тысяч. Эта заботливость и своевременная помощь царя настолько упрочили его положение среди иудеев и так прославили его среди других народов, что возникшая прежде к нему ненависть из-за введения новых порядков в царстве теперь прекратилась у всего народа, потому что царь своей щедрой помощью в столь опасную минуту примирил с собой всех. Слава его росла за пределами его владений, и казалось, что все это постигшее страну горе предназначено лишь для того, чтобы увеличить его популярность» (ИД. Кн. 15. Гл. 9:26. С. 126).

* * *

Разумеется, с этим панегириком в адрес Ирода можно поспорить. И уж что совершенно точно — «примирить с собой всех» ему не удалось. Не помогла даже объявленная после неурожая большая — на треть — скидка на все взимаемые налоги. Если благодаря благотворительности отношение народа к Ироду и в самом деле изменилось, то ненадолго. Это объяснялось и продолжением тайных и явных репрессий, и непомерными, несмотря на все скидки, поборами, и явным потаканием Ирода языческой культуре.

Между тем именно после окончания засухи — в 25–22 годах до н. э. — Ирод приступает к реализации своих самых грандиозных проектов.

Одним из них, вне сомнения, было строительство на месте небольшой Стратоновой крепости нового города Кейсария (в русских переводах она часто называется Цезарией) и прилегающего к нему грандиозного порта. Само имя города было, вне сомнения, еще одним проявлением «любви» и верноподданнических чувств Ирода к Цезарю Октавиану Августу.

И сегодня сотни тысяч туристов в год посещают развалины Кейсарии Ирода, чтобы полюбоваться раскопанными археологами остатками царского дворца, бани, ипподрома, храма Ромы и Августа и другими достопримечательностями. Но даже эти весьма впечатляющие археологические памятники не способны дать представление о том, насколько красивым, поистине поражающим воображение городом была Кейсария в эпоху Ирода. Достаточно сказать, что на ее берегу стоял маяк, соперничавший по своей красоте и размерам со знаменитым Фаросским маяком, а вход в гавань проходил мимо словно вырастающих из моря гигантских статуй, и еще издали подплывающие моряки могли полюбоваться сказочно красивым храмом Рома и Августа.

Впрочем, давайте снова предоставим слово Иосифу Флавию: «Найдя на берегу местность в высшей степени удобную для города и раньше называвшуюся Стратоновой башней, он (Ирод. — П. Л.) велел составить обширный план и приступил к постройкам, восстановил весь город, притом из белого мрамора, и украсил его роскошными дворцами и общественными зданиями. Самым же замечательным его сооружением, отличавшимся как величиной, так и массой употребленного на него труда, была обширная гавань величиной с Пирейскую, представлявшая собой отличную стоянку и двойной ряд пристаней. Сооружение это было особенно замечательно тем, что царь не имел нужных материалов на месте, но должен был с большими издержками доставлять их издалека. Город этот расположен в Финикии, по дороге в Египет, между Яффо и Дором. Это два приморских пункта, неудобные по своей доступности ветрам, которые наносят здесь песок на морской берег и затрудняют причал, так что в большинстве случаев купцам приходится становиться на якорь в открытом море. Желая изменить характер этой местности, царь назначил для гавани настолько обширное пространство, что тут могли укрыться целые большие флотилии, и с этой целью приказал бросить в воду на глубину в двадцать аршин огромнейшие камни. Большинство из них имело 50 футов в длину, не менее восемнадцати футов в ширину и около девяти футов в вышину. Впрочем, тут были камни и поменьше. Половина этого сооружения представляла собой оплот против набегавших волн (почему и называлась молом), а другая половина представляла собой каменную стену с башнями…» (ИД. Кн. 15. Гл. 9:6. С. 127–128).