Царь Ирод

Таким образом, когда члены иерусалимской делегации вместе с Иродом явились на аудиенцию к Антонию, Мессала уже успел переговорить с новым властелином Востока. Однако Антоний, уже принявший решение, захотел поиграть в объективность. Он выслушал обе стороны и затем с притворным интересом спросил у Гиркана: кто, по его мнению, более способен к управлению государством — братья Ирод и Фаза-ил или же он, Гиркан? И Гиркан, чувствовавший себя заложником Ирода, вынужден был признать, что в государственных делах братья-идумеи разбираются куда лучше, чем он.

Этого признания было более чем достаточно. Антоний огласил свой вердикт: он дарует Гиркану титул этнарха, то есть правителя нации, а тетрархами — четверовластниками — при нем назначает Ирода и Фазаила.

В сущности, это означало окончательное узаконение положения, при котором Гиркан становился марионеткой в руках братьев-идумеев. Члены иерусалимского посольства попытались было возразить, что окончательно привело Антония в ярость, и он приказал арестовать из них 15 человек как главарей заговорщиков, а остальных выгнать из дворца.

Самое странное, что даже после этого евреи не успокоились, и из Иерусалима к Антонию направилась новая, поистине огромная делегация в составе тысячи человек. Уже само по себе такое упорство свидетельствует о том, насколько сильно в Иудее ненавидели и опасались Ирода. Отслеживая перемещения одного из новых правителей Рима, делегация прибыла в Тир, где в тот момент находился Антоний, направлявшийся вместе с Гирканом и Иродом в Иерусалим. Когда стража преградила им путь во дворец, евреи подняли шум и стали требовать пропустить их внутрь, выкрикивая оскорбления как в адрес Ирода и Фазаила, так и в адрес римлян — так, во всяком случае, доложили Антонию.

Но, во-первых, Антоний совсем недавно получил от Ирода новую сумму денег. А во-вторых, к тому времени он уже был настолько очарован Клеопатрой, что до остального ему не было дела, и уж тем более не до глупых претензий вечно всем недовольных евреев. А потому, недолго думая, он приказал дворцовой страже… перебить бушующую на улице толпу.

Услышав этот приказ, Ирод и Гиркан содрогнулись: как бы далеки они ни были от народа, это все же были их соплеменники, с которыми даже Ирод вольно или невольно ощущал кровную связь. К тому же они прекрасно понимали, как будет встречено в Иерусалиме известие о таком побоище. Поэтому, выйдя на площадь перед дворцом, они стали уговаривать собравшихся проявить благоразумие и разойтись. Но появление ненавистного Ирода лишь еще больше раззадорило посланцев Иудеи; они пришли в неистовство.

В этот момент ворота дворца распахнулись и вышедшие из него легионеры начали хладнокровно рубить мечами безоружных людей. Объятая ужасом толпа бросилась врассыпную, но многим убежать так и не удалось. Когда все стихло, на площади перед дворцом лежали сотни трупов и бьющихся в предсмертной агонии раненых.

Известие об этом мгновенно докатилось до Иерусалима, и там начались антиримские волнения. В ответ Антоний отдал приказ казнить сидевших в его тюрьме 15 членов первой еврейской делегации.

Спустя еще несколько дней в Иерусалиме был устроен роскошный пир в честь назначения новых тетрархов.

В это самое время на границе Сирии вновь объявился старый и грозный враг Рима — Парфия.

Глава пятая. БЕГ

«К середине I века все значительные государства эллинистического Востока потеряли свою самостоятельность. Лишь Парфянское царство, выросшее и окрепшее в результате борьбы с эллинизмом, сохраняло свою независимость… Со времени похода Красса парфянский вопрос играет главную роль во внешней политике Рима на Востоке»[28], — сообщает старый добрый учебник Н. А. Машкина.

В 40 году до н. э. парфяне во главе с сыном своего царя Пакором и полководцем Варцафарном вторглись в Сирию, которую всегда считали несправедливо отнятой у них территорией. Большинство прибрежных городов попросту открыли им ворота, и путь в Иудею оказался свободен. Находившийся в Александрии и проводящий все время в пирах и в объятиях Клеопатры Антоний и не подумал хоть что-нибудь предпринять, чтобы остановить вторжение.

Если Пакор поначалу и сомневался, следует ли двигаться дальше или лучше поосновательнее закрепиться в Сирии, то все сомнения развеял появившийся в его стане Матитьягу Антигон. Он без труда убедил Пакора поддержать его в борьбе за власть над Иудеей, а взамен пообещал сразу после восхождения на иерусалимский престол выплатить Парфии тысячу талантов серебра и передать Пакору и его военачальникам в качестве рабынь 500 жен своих врагов, включая свою тетку, дочь Гиркана Александру, и прекрасную кузину Мариамну.

При этом Антигон заверил Пакора, что кампания будет легкой. В Иудее, пояснил царевич, к его небольшой армии присоединятся тысячи сторонников, и вместе с парфянской конницей численное преимущество над Гирканом и его тетрархами Иродом и Фазаилом будет столь огромным, что им не останется ничего другого, как либо погибнуть в бою, либо сдаться на милость победителей.

Так, в общем-то, вначале все и было. Едва Матитьягу Антигон появился в Галилее, как в его армию стали вливаться остатки рассеянных по горам и пещерам партизанских отрядов, горящих желанием свести счеты с римлянами.

Ирод поспешил выступить навстречу парфянам и мятежному царевичу, и в результате обе армии встретились возле городка Дрим, расположенного в живописной местности, славящейся дубовыми рощами.

В этой битве Ирод потерпел поражение, весьма больно ударившее по его самолюбию. Он стал непрерывно отступать, пока не оказался вместе с братом и Гирканом в царском дворце в Иерусалиме, осажденном со всех сторон скорее не армией, а народным ополчением Матитьягу Антигона.

Кольцо вокруг стен дворца сжималось, а численность ополченцев непрестанно увеличивалась, так как приближался праздник Шавуот[29], день дарования Торы, и в Иерусалим со всех концов страны устремились десятки тысяч паломников. Большинство из них пылали «праведным гневом» против римлян и их наймитов, а парфяне им виделись едва ли не освободителями.

Чтобы не дать этой толпе пойти на штурм дворца, Ирод предоставил охрану крепостной стены отрядам Фазаила, а сам во главе сохранивших ему верность отрядов идумеев и самаритян стал регулярно совершать боевые вылазки за пределы этих стен.

Действовал он просто: одни из многочисленных ворот крепостной стены внезапно распахивались, и оттуда вылетал отряд конницы во главе с Иродом. Разумеется, стоявшие под стенами необученные, а подчас и вооруженные только кольями ополченцы не могли противостоять профессиональным бойцам Ирода, виртуозно владевшим копьями и мечами. То, что происходило дальше, даже нельзя назвать битвой — это была самая обыкновенная резня. Неудивительно, что за несколько таких вылазок счет убитым сторонникам Матитьягу Антигона пошел на тысячи, что не могло не сказаться на их боевом духе.

Видя, что осада дворца затягивается, Матитьягу Антигон предложил Пакору выманить Ирода, Фазаила и Гиркана из дворца хитростью.

Следуя этому плану, Пакор направил во дворец парламентария с предложением начать переговоры… Нет, не о капитуляции, а об улаживании конфликта между Гирканом и Антигоном в их взаимных претензиях на власть. И Фазаил после некоторых колебаний согласился выслушать Пакора. Тот не замедлил явиться в царский дворец-крепость во главе отряда из пятисот всадников и был принят Фазаилом в качестве гостя.

Ирод, узнав об этом, был вне себя от возмущения. По его мнению, такие азиатские варвары, как парфяне, не заслуживали никакого доверия, и лучшее, что можно было сделать, — это пренебречь всеми законами гостеприимства и дипломатии и убить Пакора вместе со всеми его воинами, обезглавив таким образом армию основного врага.

Однако Фазаил решил не нарушать правил игры и встретил Пакора как почетного гостя.

Сейчас уже невозможно понять, каким образом Пакору удалось убедить Гиркана и Фазаила отправиться вместе с ним на переговоры в парфянский стан, но с историческими фактами не поспоришь — Гиркан и Фазаил приняли именно такое решение. Возможно, дело было в том, что они оба считали сложившуюся ситуацию безнадежной, так как запасы пищи и воды во дворце были на исходе. Ирод, безусловно, тоже понимал отчаянность их положения и все же верил, что существует другой, более оптимальный выход, чем довериться парфянам и обречь себя на верную смерть.

Вот так и получилось, что Фазаил с Гирканом выехали из дворца вместе с парфянами, а Ирод остался сидеть в осаде, усилившейся за счет двухсот оставленных Пакором всадников из числа его отборных воинов.

Парфяне поселили «гостей» в расположенном на берегу моря красивом и уютном замке Ахзив, а военачальник Варцафарн осыпал их подарками, всячески демонстрируя добрые намерения. Однако очень скоро Гиркан и Фазаил поняли, что Ирод был прав. По сути, они стали пленниками, так как по всему периметру замка стояла стража, не дававшая им покинуть его пределы. Им окончательно стало все ясно, когда старый знакомый Фазаила некий Офелий рассказал тетрарху о своем разговоре с местным богачом Сарамаллой, который, в свою очередь, поведал Офелию о тысяче талантов и пятистах женщинах, обещанных Антигоном парфянам, а также о том, что судьба Гиркана и Фазаила предрешена.

— То, что на вас пока нет кандалов, объясняется лишь тем, что парфяне решили повременить, пока они не выманят из дворца Ирода, — пояснил Офелий.

Иосиф Флавий утверждает, что после этого Офелий предложил Фазаилу помощь в организации побега, но тот отказался, заявив, что не может бросить в логове врага уже далеко не молодого Гиркана.

Гиркан тем временем поспешил найти среди охраны и прислуги замка нескольких евреев, которые согласились найти посланцев, готовых передать в царский дворец в Иерусалиме весточку, что они оказались в ловушке и что ни на какие посулы парфян покупаться не стоит.

Несколько таких посланцев были перехвачены в пути, но одному удалось выполнить задание и переправить письмо царя в руки его дочери. Александра тут же поручила Мариамне показать это послание Ироду.

Тут, пожалуй, стоит остановиться и заметить, что за время осады отношение Мариамны к своему самозваному жениху, видимо, несколько изменилось. Она не могла не оценить той смелости, с которой Ирод совершал вылазки в город, того хладнокровия, с которым он принимал решения, в то время как ее дед явно был в панике. Наконец, Мариамна обратила внимание и на мужскую красоту прирожденного воина, сочетавшуюся с острым, неординарным умом.

Была ли это любовь? Трудно сказать. Скорее та самая дождинка, которая еще не дождь, и снежинка, которая еще не снег…

Прочитав письмо Гиркана, Ирод горько усмехнулся: все вышло именно так, как он и предполагал. А между тем он уже нашел тот самый выход, который, как он помнил по урокам отца, существует из любого безвыходного положения.

В одну из ночей Ирод вместе с армией, челядью и домочадцами тайно сбежал из царского дворца, чтобы затем собрать всех бежавших у западных ворот Иерусалима и оттуда продолжить путь дальше.

Если верить Флавию, в ту ночь, оставшись никем не замеченными, дворец покинули около девяти тысяч человек. Но даже если считать эту цифру завышенной, столь массовый побег все равно не может не вызвать восхищения продуманностью плана и четкостью исполнения.

Безусловно, покидая дворец в наброшенной на доспехи женской одежде, воины Ирода пользовались темнотой, а также тем, что город был полон паломников и затеряться в толпе было несложно. Но ведь надо было еще собрать эту массу людей в условленном месте, снабдить ее лошадьми, фуражом, водой, продовольствием. И в том, что все это удалось, несомненно, еще раз проявился организаторский гений Ирода.

Среди прочих, кто бежал из царского дворца, были мать Ирода Кипрос, его сестра Саломея (Шломит), самый младший из братьев, а также невеста Мариамна и будущая теща Александра. Таким образом, Ирод лишил Матитьягу Антигона возможности выполнить свое обещание о передаче парфянам в рабыни дочери и внучки Гиркана.

Законной жены Ирода Дорис в этом списке женщин, как видим, не значится, из чего историки делают вывод, что Ирод расстался с ней еще до вторжения парфян.

Покинув Иерусалим, Ирод с домочадцами и воинами стал двигаться в сторону малой родины — Идумеи, жители которой, вне сомнения, видели в нем соплеменника и готовы были оказать всяческую поддержку. К тому же семейство Ирода все эти годы, по существу, продолжало править этой областью и обладало в ней немалыми богатствами. Иосиф Флавий сообщает, что по пути к Ироду присоединялись сотни и тысячи людей. Однако Я. Л. Черток в своих замечательных примечаниях к «Иудейской войне» спешит подчеркнуть, что эти сторонники Ирода были в массе своей идумеями или самаритянами — большинство еврейского населения поддерживало Матитьягу Антигона.

Обнаружив утром, что дворец пуст, Матитьягу Антигон поспешил занять царские апартаменты. Провозгласив себя царем Антигоном II, он открыл ворота города парфянской армии и направил погоню по следам Ирода. Одновременно он велел официально арестовать Гиркана и Фазаила и доставить их в кандалах в Иерусалим.

Ирод, вне сомнения, понимал, что Антигон отправится за ним по пятам, а потому с наиболее опытными воинами находился в арьегарде, прикрывая ехавших впереди женщин. Эта мера предосторожности вскоре пригодилась: примерно в 12 километрах от Иерусалима посланный Антигоном отряд нагнал Ирода. Между беглецами и их преследователями начался бой, в ходе которого Ирод сумел обратить противника в бегство и даже некоторое время его преследовал.

Читая исторические хроники, невольно можно подумать, что речь шла о грандиозной битве, в которой Ирод проявил себя великим полководцем. Однако на самом деле это была лишь небольшая стычка, в которой с обеих сторон участвовало не более трехсот всадников. Тем не менее во время этого боя Ирод, видимо, явно почувствовал смертельную опасность и считал, что только чудом остался в живых.

Иначе просто не объяснить, почему впоследствии в память об этом сражении он возвел на его месте Иродион — один из самых прекрасных своих загородных дворцов, а потом и сделал его местом своего последнего упокоения.

Вслед за этим в пути произошла еще одна неприятность: повозка, в которой ехала Кипрос, перевернулась, в результате чего мать Ирода получила серьезную травму, и Ироду сообщили, что она при смерти.

Услышав об этом, Ирод якобы выхватил меч и попытался заколоть себя, но тут подоспели несколько воинов и удержали его руку от рокового удара. Вскоре выяснилось, что жизни Кипрос ничего не угрожает, и Ирод упокоился.

Правдивость этой истории вызывает сомнение, и многие считают, что Ирод просто мастерски разыграл перед своим ближайшим окружением роль любящего сына. Другие не исключают, что Ирод и в самом деле был привязан к матери. Родители, как уже говорилось выше, были единственными людьми, которых он по-настоящему любил и жизнь которых хоть что-то для него значила. Эта любовь к родителям и близким родственникам, как некий последний островок человечности в их душе, кстати, тоже характерная черта диктаторов.

«Валентинов пишет, что Ленин, говоря о матери, своих близких, становился сентиментален. По его свидетельству, вечерами он любил подолгу рассматривать альбом с фотографиями своих родных»[30], — читаем мы у Волкогонова.

Но дело, видимо, заключалось не только в любви к матери. Ирод в те летние дни 40 года до н. э. был и в самом деле на грани нервного срыва, а возможно, и в глубокой депрессии. Он, до того считавший себя баловнем судьбы, стоявший в шаге от заветного царского трона, вдруг в одночасье оказался в роли гонимого и преследуемого беглеца, которого травят так же, как он сам не раз травил дичь на охоте или еврейских мятежников в горах Галилеи. Жизнь нанесла ему в последние месяцы слишком серьезные удары, и известие о трагическом происшествии с Кипрос было воспринято как еще один знак того, что Бог окончательно отвернулся от него.

Однако, успокоившись, Ирод продолжил путь и уже спустя несколько часов встретился с большим конным отрядом во главе с вышедшим из Идумеи навстречу ему младшим братом Иосифом. Братья обнялись, но не стали терять времени на сантименты, а сразу приступили к обсуждению плана дальнейших действий. Суммарно у них на тот момент было около десяти тысяч бойцов, и Иосиф был полон решимости дать бой парфянам и Антигону II на территории Идумеи. Но Ирод справедливо рассудил, что силы слишком неравны. Он с удовольствием укрыл бы все это войско в считающейся неприступной, стоящей на нависающих над Мертвым морем обрывистых скалах Масаде, но эта небольшая крепость вряд ли могла вместить больше тысячи человек. Поэтому Ирод велел большинству бойцов своей армии разбрестись в стороны и добираться небольшими группами домой, в Идумею, а отряду из восьмисот человек во главе с Иосифом засесть в Масаде вместе с женщинами и держать оборону, пока он вновь не подоспеет к ним на помощь.

Сам же Ирод с небольшим отрядом решил двинуться в Петру к набатейскому царю Малху, который в свое время одолжил у своего старого друга Антипатра немалые суммы и почему-то «забыл» их вернуть. Теперь Ирод решил напомнить царю, что долг платежом красен, получить эти деньги, накопившиеся на них проценты, а заодно попросить дополнительную ссуду и продать принадлежащую семье Ирода недвижимость в Набатее.

Часть этих денег он рассчитывал использовать, во-первых, на выкуп Гиркана и Фазаила, а остальное — на то, чтобы собрать армию, с которой можно было бы бросить вызов парфянам.

Но увы, доехать до Петры Ироду не удалось. Узнав о его приближении, Малх направил к нему гонцов с требованием немедленно покинуть пределы его страны — ссылаясь при этом на поставленный ему парфянами ультиматум, категорически запрещающий оказывать гостеприимство Ироду и его людям.

Возможно, так оно и было, хотя Флавий убежден, что Малху просто не хотелось возвращать долг.

В этот момент Ирод принял окончательное решение направиться в Рим и просить защиты и помощи в сенате — в благодарность за ту верность, которую он и его семья хранили Риму, независимо от того, кто там стоял у власти. Но путь в Рим лежал через Египет, которым правила коварная и сладострастная Клеопатра.

* * *

Тем временем в Иерусалиме ворвавшиеся в город парфяне предались грабежам и насилиям. Поначалу приветствовавшее их местное население очень скоро поняло, что они никакие не освободители, а жестокие оккупанты, которые не только ничем не лучше, но в чем-то куда хуже римлян. Разочарование населения Иудеи в парфянах было, впрочем, вполне предсказуемым.

Но самые печальные события развернулись в царском дворце, куда были доставлены Фазаил и Гиркан.

Когда они предстали перед новым царем Антигоном II, то, согласно «Иудейской войне», последний лично откусил рухнувшему перед ним на колени Гиркану уши. Версия «Иудейских древностей» менее кровожадна: в этой книге утверждается, что Гиркану «всего лишь» отрезали уши по приказу Антигона. Цель нанесения царю такого увечья понятна: Антигону важно было лишить Гиркана права когда-либо вновь стать первосвященником, так как Пятикнижие однозначно говорит, что коэн, имеющий какой-либо телесный изъян, лишен права служить в Храме, не говоря уже о том, чтобы быть первосвященником.

Что касается Фазаила, то Флавий приводит две версии его гибели.

Согласно первой, брат Ирода был попросту отравлен по приказу Антигона — во время очередной перевязки старой раны лекарь добавил в нее яд. По второй версии, поняв, что его собираются казнить, Фазаил решил не допустить такого унижения и покончил жизнь самоубийством. Но будучи связанным по рукам и ногам, он бросился на каменную стену и разбил голову. Его агония, видимо, длилась долго, так как какая-то женщина подошла к Фазаилу и успела сообщить, что Ирод сбежал и люди Антигона не смогли его настигнуть. «Теперь я умираю спокойно, ведь жив тот, кто отомстит за меня!» — такими якобы были последние слова Фазаила.

Известие о гибели брата настигло Ирода в Пелузии, в дельте Нила, откуда он собирался направиться в Александрию. Безусловно, это сообщение опечалило, но с другой стороны, Ирод почувствовал облегчение от того, что больше не было необходимости придумывать, как выкупить брата и он мог полностью сосредоточиться на собственной судьбе.

В Пелузии его нагнало послание от царя Малха, в котором тот выражал сожаление по поводу своего предыдущего письма и выказывал готовность принять Ирода и ссудить его необходимой суммой.

Но Ирод и не подумал отвечать Малху и тем более принять его приглашение. Во-первых, потому, что это могла быть ловушка с целью заманить его в Набатею и затем выдать Антигону. Во-вторых, Малх, а вместе с ним и весь его народ, в полном соответствии с симптомами паранойи, стали отныне для Ирода заклятыми врагами, с которыми не о чем разговаривать и которым можно только мстить. Все, что он думал о вероломстве и неблагодарности Малха, Ирод уже высказал в письме, отправленном вместе с гонцами в Петру, и возвращаться к этой теме не собирался.

В Пелузии Ирода ждала еще одна неприятность: местные моряки наотрез отказались доставлять его и его людей в Александрию даже за самую щедрую плату — ссылаясь на то, что теперь он считается персоной нон грата и за оказание ему помощи можно жестоко поплатиться. Лишь после того как Ирод обратился в местный суд и тот приказал капитанам доставить его в Александрию, ему удалось зафрахтовать один из кораблей.

Так Ирод появился при дворе Клеопатры.

Глава шестая. ВСЕ ПУТИ ВЕДУТ В РИМ

Обычно стоит лишь назвать имя Клеопатры, как в памяти тут же возникает образ, созданный в кино Вивьен Ли, Элизабет Тейлор, Софи Лорен, Еленой Кореневой и другими замечательными актрисами. Речь в этих фильмах и в самом деле идет о той самой Клеопатре, к которой направился Ирод, но не стоит забывать, что официально в истории она значится Клеопатрой VII.

Клеопатра — это родовое имя цариц из династии Птолемеев, многие из которых поражали современников умом и политической прозорливостью. Клеопатра VII была, безусловно, под стать своим прабабкам. Ей было прекрасно известно, что произошло в Иудее, что Ирод, по сути, потерял власть, но интуиция подсказала ей, что еще рано считать его сбитой фигурой.

К тому же Клеопатра была наслышана о талантах Ирода от Антония; евреи, среди которых было немало сторонников Ирода, играли заметную роль и при ее дворе, и в Египте в целом; а сама она давно втайне мечтала осуществить то, что несколько веков назад не удалось ее предку Птолемею, — включить Иудею в свои границы.

Весь этот клубок соображений и обусловил то, что Ирод был принят Клеопатрой в качестве дорогого гостя. Более того, царица предложила Ироду стать главнокомандующим ее армии и, как он сам потом уверял, даже пыталась соблазнить его.

Но Ирод просил у царицы только одного: помочь ему добраться до Рима, чтобы спасти семью. При этом он ни словом, ни намеком не обмолвился о своих претензиях на иудейский престол. Ирод понимал, что как только он об этом заявит, за его жизнь нельзя будет дать и одной лепты[31], так как Клеопатра увидит в этом помеху своим грандиозным планам.

В итоге Клеопатра дала Ироду корабль, и хотя в разгаре уже была средиземноморская осень с ее проливными дождями и морскими бурями, он отправился в плавание. Последнее, правда, длилось недолго. То ли так было задумано Клеопатрой изначально, то ли дело опять было в превратностях судьбы, но в первую же бурю корабль, на котором находился Ирод, едва не пошел ко дну.

Выбросив за борт значительную часть груза, команда с трудом добралась до Родоса. Здесь стало ясно, что ни о какой починке судна не может быть и речи: если Ирод хотел продолжить путешествие, ему нужен был новый корабль.

* * *

«Гам зу — ле това!» («И это — к добру!») — гласит еврейская поговорка той эпохи, почти аналогичная русской «Нет худа без добра». Оказавшись на Родосе, Ирод получил передышку, позволявшую ему дождаться, чем закончится начавшееся в Брундизии столкновение Антония с Октавианом, и избежать опрометчивых политических шагов.

Ирод начал свое пребывание на Родосе с того, что раздал оставшуюся казну на восстановление разоренного гражданской войной острова, и это открыло ему двери в дома местной аристократии. Кроме того, он разыскал двух еврейских купцов, Птолемея и Саппиния, с которыми, очевидно, познакомился еще в Иерусалиме. Он не скрыл от старых знакомых, что намерен свергнуть с трона Антигона II и вернуться к власти над Иудеей, но для этого ему нужны были деньги. Очень много денег.

Деньги на поездку в Рим. Деньги для подарков его властителям. Деньги на набор и содержание армии…

Если пытаться провести какие-то литературные параллели, то больше всего Ирод в те дни напоминал Остапа Бендера в момент создания «тайного “Союза меча и орала”». Как и Бендер, Ирод начал с вопроса: «Наших в городе много?» — в том смысле, достаточно ли на Родосе и других окрестных островах состоятельных еврейских купцов. Затем он стал встречаться с этими купцами, обещая, что Запад, то есть Рим, «нам поможет», и призывая «крепиться». И, само собой, он обещал не забыть никого из тех, кто даст деньги на «святое дело», когда вернется к власти.

Миссия Ирода в значительной степени облегчалась тем, что еврейские купцы Родоса, Греции и всех прилегающих к ней островов горячо поддерживали Рим. Большинство из них были убежденными эллинистами и все, как один, осуждали Антигона за то, что тот встал на сторону парфян. Антигон должен быть смещен, и во главе Иудеи, которую они продолжали считать родиной и с которой сохраняли тесную связь, следует поставить «человека Рима» — это у них не вызывало сомнений. Правда, они были убеждены, что при этом на иудейском троне должен восседать кто-то из потомков Хасмонеев, а идумей Ирод может быть в лучшем случае регентом, но ведь Ирод в беседах с ними ничего и не говорил о своих претензиях на трон.

Вскоре Ирод собрал достаточно большую сумму, в течение короткого времени построил великолепную триеру и в начале зимы отбыл на ней к берегам Италии. Его отплытие пришлось как раз на время, когда Антоний и Октавиан сумели добиться в Брундизии временного примирения и вместе отправились в Рим.

По странному совпадению Ирод также высадился в Брундизии, чтобы вскоре тоже появиться в Риме.

Мы можем только гадать, что испытывал Ирод, впервые оказавшись в этом великом городе, — источники об этом умалчивают. Несомненно одно: ему было там интересно. Как мы увидим чуть позже, по призванию Ирод был прежде всего гениальным инженером и архитектором; он остро чувствовал красоту зданий, их гармоничное сочетание с окружающим ландшафтом, а в этом смысле евреям, безусловно, было чему поучиться у римлян.

Впрочем, особенно наслаждаться римскими красотами времени у него не было.

Встретившись с Антонием, Ирод сделал подробный доклад о событиях в Иудее, и его рассказ произвел должное впечатление. Диктатор понимал, что во многом должен был пенять на самого себя; на то, что, увлекшись Клеопатрой, почти год совершенно не занимался делами. Но, как и ожидал Ирод, все пламя своего гнева Антоний обратил на Антигона, открывшего парфянам ворота Иудеи, а затем и Иерусалима.

Кроме того, по словам Флавия, на не чуждого сентиментальности Антония большое впечатление произвела сама судьба Ирода, который вроде совсем недавно был вершителем судеб, обладал правом казнить и миловать, а сейчас сам бежит от врагов и выступает в роли просителя милости.

Октавиан согласился с Антонием: Иудея слишком важная провинция, чтобы Рим мог ее потерять. Сместив Гиркана, назначенного Римом этнархом, и расправившись с поставленными Римом тетрархами Фазаилом и Иродом, Антигон, по мнению второго диктатора, поставил себя вне закона и должен быть повергнут вместе с парфянами. Согласился Октавиан и с тем, что лучшего правителя Иудеи, чем Ирод, Риму сейчас не найти.

Вопрос заключался в том, в каком статусе должен был вернуться Ирод в Иудею, чтобы предъявить претензии на власть.

Обычная для Рима практика заключалась в том, чтобы сажать на престолы в вассальных странах покорных им царей-клиентов[32], принадлежащих к правящей династии, — чтобы создавалась видимость того, что монарх-марионетка сидит на троне по праву.

Это значило, что следующим царем Иудеи должен был стать представитель рода Хасмонеев. Но Антигон, став предателем Рима, на эту роль точно не подходил, и о примирении с ним не могло быть и речи. Гиркан, отправленный в плен в Вавилон, запятнал себя малодушием и готовностью вести переговоры с парфянами. Единственным наследником Хасмонеев мужского пола, к которому у Рима не было никаких претензий, был внук Гиркана Аристобул, но ему было чуть больше десяти лет, и для царской короны он был слишком мал…

История опять-таки умалчивает о том, кому именно в голову пришла идея объявить царем-клиентом Иудеи Ирода.

Возможно, это был Антоний, которому уже давно надоела семья Хасмонеев, в каждом из представителей которой, по его мнению, в той или иной степени жил религиозный фанатик и националист, тайно мечтающий поднять мятеж против Рима. Окончательно отстранить Хасмонеев от власти и поставить на их место «своего» человека значило кардинальным образом на многие годы решить иудейский вопрос.

Но не исключено, что это был Октавиан, считавший, что, назначив евреям царя, Рим окончательно покажет этому «жестоковыйному» народу, кто в доме хозяин.

И все же, вероятнее всего, это предложение исходило от самого Ирода, понявшего, что пришло время исполнения своих самых тайных и заветных желаний, и выпросившего эту особую милость у диктаторов. При этом Ирод мог отбить довод, что не имеет права на престол, напоминанием об обручении с царевной Мариамной — в этом случае он становился членом царской семьи и получал законное право претендовать на власть. В конце концов, разве не обосновывал царь Давид свое право на корону тем, что был женат на дочери царя Саула?!

Именно напоминание о том, что подобные прецеденты уже были в прошлом, скорее всего, и убедило Антония и Октавиана, и они решили провести утверждение Ирода царем Иудеи в сенате.

Безусловно, это был уже далеко не тот сенат, каким он был во времена Республики. Теперь он состоял не из интеллектуальной элиты Рима, свободно мыслящих людей, а из покорных марионеток Октавиана и Антония, по сути дела, не выбранных, а ими же и назначенных, нередко из числа своих воинов или вольноотпущенников.

Однако Ирод не мог позволить себе рисковать. Помимо богатых подарков и щедрых обещаний, которыми он осыпал обоих диктаторов, Ирод послал также щедрые подношения наиболее влиятельным сенаторам. Прежде всего, сенатору Мессале — блестящему оратору, который и должен был выдвинуть на голосование предложение о его объявлении царем.

И Мессала не ударил в грязь лицом. В своей великолепной речи он напомнил собравшимся об отце Ирода, верном слуге Рима Антипатре; о том, что вся эта семья всегда была предана Риму — в отличие от семьи Хасмонеев, непрестанно испытывавшей если не явную, то тайную враждебность к империи. Вот и сейчас, продолжил Мессала, в то время как Антигон Хасмоней пирует в Иерусалиме с нашими заклятыми врагами, Ирод, сын Антипатра, уже не раз доказавший свой талант полководца и правителя, находится здесь, в Риме, и готов защищать его интересы. Так есть ли в высоком совете хоть кто-то, кто сомневается, что пришло время объявить Ирода царем Иудеи и оказать ему всяческую помощь в достижении власти?!

Сомневающихся, а значит, и голосовавших «против» или воздержавшихся, как и ожидалось, не нашлось, и сенат наделил Ирода званием «гех socius et amicus populi Romani» — «царя, союзника и друга римского народа».