Царь Ирод

Тем временем Антипатр также направил тайное письмо сыну, в котором советовал явиться на суд, но прихватить с собой солидный воинский эскорт — чтобы Ирод смог легко отбить храмовую стражу и покинуть столицу, если синедриону и в самом деле вздумается его арестовать.

Ирод так и сделал.

В пурпурной мантии, в полном вооружении и в сопровождении большого отряда тяжеловооруженных воинов Ирод в назначенный ему день вошел в зал синедриона. Как только стих стук подбитых гвоздями сандалий легионеров, в зале установилась гробовая тишина — никто прежде не позволял себе такой наглости и святотатства, и потому все собравшиеся, включая царя Гиркана II, словно пораженные громом, замерли в своих креслах.

Эту тишину, если верить преданию, нарушил сопредседатель иерусалимского синедриона, мудрец и законоучитель Семея (Шемая). Как и Ирод, Семея был потомком прозелитов, но в отличие от семьи Ирода его предки приняли иудаизм добровольно, и сам Семея был одним из яростных противников эллинистов. До нас дошли обрывки его речи на том памятном заседании суда, и они, безусловно, заслуживают того, чтобы быть процитированными.

«Точно так, как вы, судьи, и ты, мой царь, я в первый раз вижу человека, который в качестве подсудимого осмелился бы в таком виде предстать пред вами, — сказал Семея. — До сих пор обвиняемые обыкновенно являлись в траурной одежде, с гладко причесанными волосами, дабы своей покорностью и печальным видом возбудить в верховном совете милость и снисхождение. Но наш друг Ирод, обвиняющийся в убийстве и призванный к суду вследствие такого тяжелого преступления, стоит здесь в порфире, с завитыми волосами, среди своей вооруженной свиты, чтобы в случае, если мы произнесем законный приговор, убить нас и насмеяться над законом. При всем этом я нисколько не упрекаю Ирода, если он своей личной безопасностью дорожит больше, чем святостью законов, — виноваты вы все вместе с царем, которые так много позволяли ему до сих пор. Но не забудьте, что наш Бог велик! Придет день, когда тот, которого вы в угоду Гиркану хотите оправдать, вас же накажет и не пощадит также и царя» (ИД. Кн. 14. Гл. 9:4. С. 66).

Забегая вперед скажем, что это предсказание мудреца сбылось полностью. Но тогда, сразу после этой драматической речи, Гиркан объявил, что всем присутствующим следует успокоиться, и потому он предлагает отложить заседание на завтра.

Но никакого заседания на следующий день, разумеется, не состоялось. Прочитав письмо от Секста Цезаря, Гиркан вызвал Ирода и посоветовал ему как можно быстрее вместе со своим отрядом покинуть Иерусалим.

Не исключено, что именно с этим событием связан первый случившийся с Иродом приступ паранойи — синдрома, который год от года будет в нем все больше усугубляться.

Зигмунд Фрейд не случайно считал первопричиной паранойи обиду. Ирода и в самом деле душила обида, прежде всего на Гиркана, который позволил его так унизить, но также и на отца, и на старшего брата, не оказавших ему, как он считал, должной поддержки. Ирод ни на минуту не допускал мысли, что хоть в чем-то виновен: от него хотели, чтобы он навел порядок в Галилее, и он с блеском выполнил возложенную на него миссию, а возмутители беспорядков получили по заслугам. Сам вызов в суд он расценил как результат заговора тех, кто позавидовал блестящему началу его карьеры и тем похвалам, которые он снискал от римлян.

Вместе с тем он осознавал, что согласно еврейским законам заслуживает смерти; что Семея недвусмысленно дал это понять, и от этого осознания испытывал и смертельный страх, и жгучий гнев одновременно.

Теперь, после того как он отверг правомочность еврейского суда, ему уже никогда не дано было стать среди евреев совершенно своим, и отныне он куда больше, чем прежде, зависел от римлян. Вся его судьба была теперь окончательно связана с Римом, который мог проявить к нему милость, а мог и казнить — и если римляне решат последнее, обращаться за помощью будет не к кому.

О том, в каком душевном состоянии находился Ирод, свидетельствует то, что сразу по возвращении он направился в Дамаск и стал готовить свою армию к походу на Иерусалим. Таким образом, он решил бросить вызов не только Гиркану, но и отцу с братом.

Узнав об этом, Антипатр и Фазаил поспешили встретиться с Иродом и успокоить его. Тогда-то Антипатр и напомнил сыну, как баловал его Гиркан в детстве, и попытался убедить, что царь в общем-то повел себя по отношению к нему вполне достойно, и вообще «никогда не относился к нему враждебно, а если теперь выказал по отношению к нему тень несправедливости, то только вследствие внушений злых советников. Ирод дал себя уговорить и удовлетворился тем, что, показав народу свою силу, он ближе подошел к конечной цели своих стремлений» (ИВ. Кн. 1. Гл. 10:9. С. 52).

Не исключено, что Майкл Грант прав в своем предположении, что от похода на Иерусалим Ирода на самом деле отговорил Секст Цезарь, которому вовсе не нужны были волнения в провинции[22]. А в случае отстранения Иродом от власти Гиркана беспорядки и волнения стали бы неминуемы.

Возможно также, что в порыве откровения Ирод поделился с Секстом Цезарем мечтой о троне. Тот в ответ пообещал всячески этой мечте посодействовать, но добавил, что всему свое время, а пока… услал не в меру пылкого стратега подальше, на Голанские высоты, с их дивными горными пейзажами, цветущими садами, полными дичи лесами и одновременно достаточно большой удаленностью от крупных городов. Лучшего места для того, чтобы подлечить нервы и успокоиться, и в самом деле трудно было придумать.

Однако то, что Ирод успокоился, вовсе не означает, что он простил нанесенную ему обиду. Не исключено, что именно тогда он решил уничтожить и Гиркана со всей его династией, и всех членов синедриона.

Придет время — и он приведет оба эти решения в исполнение.

Глава четвертая. ТЕТРАРХ

Прошло совсем немного времени, и крошечная Иудея вместе с Сирийской провинцией оказались вовлечены в большой водоворот римской истории.

Все началось с того, что в конце 45 года до н. э. оставшиеся не у дел после прихода к власти Гая Юлия Цезаря сторонники Помпея убили Секста Цезаря и подняли в Сирии мятеж. Антипатр, который в свое время тоже числился среди больших друзей Помпея, на этот раз однозначно взял сторону цезарианцев, олицетворявших для него верховную власть Рима, и направил им на помощь большой отряд конницы и пехоты во главе с Иродом и Фазаилом. Восстание было подавлено, и Цезарь стал готовиться к большому походу на Восток против Парфянского царства, но тут подоспели печально известные мартовские иды в 44 году до н. э.

15 марта 44 года до н. э. Гай Юлий Цезарь стал жертвой заговора, во главе которого стояли Гай Кассий Лонгин и Марк Юний Брут. Так началась гражданская война, в начале которой «в Риме, Италии и в западных провинциях власть оказалась в руках цезарианцев, а в Центральном и Восточном Средиземноморье одержали верх сторонники республики»[23].

Вскоре в Сирии появился Кассий, назначенный сенатом наместником. Кассий тут же стал набирать армию и оружие, обложив все области провинции данью, чтобы обеспечить себя необходимыми для войны с цезарианцами средствами. От Иудеи он запросил астрономическую сумму — 700 талантов серебра.

Известие о новых поборах неминуемо вызвало в народе новую волну ненависти к римлянам и их прислужникам.

Антипатр со своим семейством вновь оказался перед тяжелым выбором. Кажется, совсем недавно он поддерживал Гая Юлия Цезаря и, следуя логике, должен был встать на сторону цезарианцев и оказать сопротивление заговорщикам. Более того, сделай он такой шаг — и, возможно, впервые за все время пребывания у власти сумел бы завоевать симпатии народа. Но цезарианцы были далеко, а Кассий с верными ему легионами стоял в двух днях перехода от Иерусалима и при желании с легкостью мог залить всю Иудею кровью, а Антипатра с его семейством лишить и власти, и жизни.

Исходя из таких соображений Антипатр решил выказать верность Кассию и выполнить все его требования, какими бы тяжелыми они ни были.

Рассчитывать на милосердие этого убийцы Гая Юлия Цезаря не приходилось — правителей ряда независимых городов, осмелившихся обратиться к нему с просьбой о снижении дани, Кассий бросил в тюрьму, а часть жителей обратил в рабство и продал на невольничьих рынках, добыв таким образом требуемую с них сумму.

Сцепив зубы, Антипатр начал сбор денег, велев выбивать их из народа и одновременно выгребая все, что было в царской казне. Иерусалим бурлил, и начальник городского гарнизона Малих, которому было поручено взимать деньги с жителей столицы, стал открыто выражать недовольство непомерными требованиями Кассия.

Бывший в душе непримиримым противником и Рима, и его ставленников-идумеев, Малих последние годы утешал себя мыслью, что служит не Антипатру, а законному царю Гиркану II. Теперь же он был в бешенстве и от молчания царя, и от того произвола по отношению ко всем слоям населения, который творил, с его точки зрения, ненавистный Антипатр.

Но приближавшийся к своему тридцатилетию Ирод решил, что пробил его звездный час и пора сделать окончательную ставку на Кассия. Доставив в Дамаск скопленные еще в дни управления Галилеей за счет взяток и ограбления населения 100 талантов, Ирод мгновенно сделался близким другом Кассия. И снова, как совсем недавно с Секстом Цезарем, Ирод открыл римлянину душу и поделился своей мечтой стать царем Иудеи. В ответ Кассий твердо пообещал Ироду, что как только закончится война, Ирод получит иудейский трон, а пока… в благодарность за помощь Ирод сразу после его отъезда станет… правителем всей Келесирии[24], получив в свое распоряжение необходимую для поддержания порядка в провинции армию.

Так в одночасье Ирод вознесся и над отцом, и над старшим братом.

Многие историки задаются вопросом: каким образом Флавий узнал о тайном обещании Кассия сделать Ирода царем Иудеи и не является ли это обещание его личным домыслом? Однако все последующие события невольно наводят на мысль, что такое обещание и в самом деле имело место. Куда интереснее другое: каким образом Ирод, который если кому-то в течение жизни и проявлял верность и преданность, то только единокровным родственникам, собирался взойти на трон, оттеснив не только Гиркана, но и отца с братом? Впрочем, не исключено, что в данном случае он считал (и обоснованно), что Фазаил не слишком способен к управлению страной. Что касается отца, то Антипатру было уже за 70, возраст для той эпохи более чем почтенный, и Ирод собирался дождаться его смерти.

Ждать, как выяснилось, оказалось совсем недолго.

Первым об обещании Ироду царской власти узнал Малих и поспешил с этой вестью к царю.

— Еще немного, и эти идумейские псы окончательно отнимут у тебя власть и воцарятся над нами! Если ты не хочешь потерять короны и головы, то надо действовать. Голова Антипатра должна слететь с плеч раньше, чем твоя! — сказал Малих.

— Ты предлагаешь его убить? — спросил Гиркан, которого в глубине души уже давно стала тяготить та власть, которую приобрел над ним бывший друг детства.

— Да! Сначала его, затем Фазаила, а потом мы соберем достаточно народа, чтобы выступить и против Ирода с его армией. Римлянам сейчас не до нас, и они вряд ли придут к нему на помощь. Надо лишь дождаться, когда Кассий и его свора покинут Сирию! — твердо ответил Малих.

Заручившись тайной поддержкой царя, Малих начал готовить своих солдат к столкновению с личной гвардией Фазаила и Антипатра и захвату власти в Иерусалиме. Однако Антипатр шестым чувством почуял неладное и стал собираться за Иордан, в Набатею, чтобы нанять там новых воинов и ввести их в город.

Понимая, что это означает крушение всех его планов, Малих бросился к Антипатру и стал всячески уверять его в своей верности. Больше того, он встретился сначала с Фазаилом, а затем и с Иродом, чтобы убедить братьев в неоправданности страхов их отца. Однако отказываться от своих замыслов Малих отнюдь не собирался. Он просто решил пойти другим путем — подкупил одного из царских виночерпиев, и тот во время пира подмешал яд в поданный Антипатру кубок с вином.

На пышных похоронах, устроенных Антипатру сыновьями, все только и перешептывались о том, что старый «апотропус» умер не своей смертью, а был отравлен Малихом. Однако никаких доказательств не было, а сам Малих, чтобы отвести от себя подозрения, рыдал по покойнику, как по родному брату. Одновременно он продолжил усиливать иерусалимский гарнизон, готовя его к будущей схватке с Фазаилом, а главное — с Иродом.

Предчувствия его не обманули: вскоре Ирод вместе со своей армией появился у стен Иерусалима с явным намерением отомстить за убийство отца. Однако Фазаил выехал навстречу брату, уговаривая его не предпринимать никаких открытых действий против Малиха, который благодаря своим антиримским, националистическим высказываниям пользуется большой популярностью в народе.

Вслед за этим Ирод встретился с самим Малихом, и тот снова бросился к нему на грудь, оплакивая Антипатра, клянясь в любви к покойнику и проклиная клеветников, утверждающих, что он, Малих, причастен к его скоропостижной смерти.

Прекрасно понимая, чего стоят эти слезы, Ирод решил подыграть Малиху и стал уверять, что ни в чем его не подозревает и с самого начала знал, что на Малиха, дескать, просто клевещут. Понятно, что Малих был достаточно умен, чтобы понять, что Ирод лицемерит в той же степени, что и он, и за притворными выражениями дружбы между ними пылает пламя ненависти.

На том они тогда и расстались — Ирод торопился в Самарию, где в ответ на непомерные налоги вспыхнул новый мятеж.

Но сразу после его подавления, в канун великого праздника Суккот[25] Ирод снова появился у стен столицы с армией. Стоило ему только захотеть — и с такой силой он с легкостью мог бы оккупировать Иерусалим, сместить Гиркана и казнить Малиха.

Понимая это, последний уговорил Гиркана направить Ироду царский указ, категорически запрещающий вводить войско, состоящее из римлян и арабов, в готовящийся к празднику город. Такое количество чужеземных солдат, добавил в письме Гиркан, напугает как жителей, так и пришедших в город многочисленных паломников и нарушит атмосферу святости праздника.

В ответ Ирод решил показать, чего для него на деле стоят приказы царя, никогда не обладавшего реальной властью. Ночью его солдаты вошли в Иерусалим, тяжело протопав по мостовым, и, проснувшись утром, жители увидели стоявших повсюду римских легионеров.

Разумеется, у читателя уже давно вертится на языке вопрос: почему, обладая такой силой, Ирод попросту не казнил Малиха, не отстранил от власти Гиркана и не уселся на троне?

Чтобы понять это, следует вспомнить, что какие бы войны и политические потрясения ни сотрясали Рим, римляне всегда подчеркивали правовой характер своего государства и очень им дорожили. Ирод мог казнить «разбойника» Езекию без суда и следствия только потому, что ему это позволяли принятые Габинием законы против пиратов. Гиркан же и Малих занимали свои должности по закону, и уже по римскому, а не еврейскому праву, какими бы тяжкими ни были подозрения в их адрес, расправиться с ними без суда значило бы бросить вызов Риму. И уж тем более у Ирода не было права на трон.

Поэтому Ирод снова встретился с Малихом, снова выслушал его уверения в дружбе и непричастности к смерти Антипатра. Однако в тот же вечер он написал письмо Кассию, в котором сообщал, что у него нет ни малейших сомнений, что Малих и есть отравитель отца, но как заставить его понести за это наказание, не нарушив закона, он не знает.

Ответ не заставил себя долго ждать: Кассий написал, что прекрасно понимает чувства Ирода, благословляет его на месть и даже берется помочь в свершении «правосудия» сразу после того, как снова появится в Сирии.

И Кассий сдержал слово. Убийство Малиха совершил не Ирод или кто-то из его окружения, а телохранители Кассия, поджидавшие в засаде возвращавшихся с пира Малиха и Гиркана.

Следуя полученному приказу, они окружили иудейского царя и его военачальника и закололи последнего мечами. Малих, бывший умелым фехтовальщиком, пробовал защищаться, но силы были неравны. Гиркан при виде сцены этого убийства то ли от страха за себя, то ли от сильного потрясения упал в обморок. После этого он, «с трудом придя… в себя, спрашивал Ирода, кто убил Малиха. Когда же один из трибунов ответил: “Приказ Кассия”, — он произнес: “В таком случае Кассий спас меня и мое отечество, ибо он устранил человека, бывшего опасным для нас обоих”». «Нельзя было решить, искренне ли высказался Гиркан, или же он говорил из страха, соображаясь с свершившимся фактом», — добавляет Флавий (ИВ. Кн. 1. Гл. 11:8. С. 56).

Но если учесть, что Гиркан с самого начала был посвящен в организуемый Малихом заговор, то ответ на поставленный Флавием вопрос напрашивается сам собой. Скажем больше, некоторые историки предполагают, что именно Гиркан II и был душой этого заговора, а Малих лишь выполнял его волю, сменив в последние годы Антипатра в качестве близкого друга и советника царя.

Как бы то ни было, весть об убийстве Малиха «римлянами и Иродом» мгновенно разнеслась по Иерусалиму и стала сигналом для нового народного восстания.

* * *

На первом этапе восстание в Иудее возглавили брат Малиха и некий Феликс, сменивший Малиха на посту командира иерусалимского гарнизона, а точнее — верных царю нескольких сотен бойцов. О том, кем на самом деле был Феликс, история умалчивает. По одной версии, он был одним из римских полководцев, по собственной воле обратившийся в иудаизм. По другой — урожденным евреем, служившим в римской армии. Но, согласитесь, все это не так уж и важно. Важно то, что Феликс бросил свой отряд против превосходящей его по численности гвардии Фазаила, и в городе закипели кровопролитные уличные бои.

Тем временем оставшийся безымянным брат Малиха стал овладевать одной крепостью страны за другой, часть из которых вообще переходила на его сторону без боя. Так, в конце концов, он завоевал и стоявшую на западном берегу Мертвого моря и считавшуюся неприступной крепость Масаду, которой много десятилетий спустя предстояло стать вечным символом еврейского героизма и самопожертвования[26].

Ирод, находившийся в Дамаске, безусловно, знал о происходящем в Иерусалиме и в Иудее в целом. Он хотел поспешить на помощь брату, но внезапная тяжелая болезнь свалила его с ног. «Между тем Фазаэль [Фазаил] сам справился с Феликсом и упрекнул тогда в неблагодарности Гиркана, который поддерживал Феликса и предоставил брату Малиха завладеть крепостями», — пишет Флавий (ИВ. Кн. 1. Гл. 12:1. С. 57).

Из этих слов ясно следует, на чьей стороне был царь Гиркан в те дни, и это в целом подтверждает версию, что не столько Малих, сколько Гиркан горел желанием избавиться от Антипатра и его сыновей. Правда, вскоре все коренным образом переменилось, и ситуация заставила Гиркана желать уже не победы, а поражения мятежников.

В первую очередь это было связано с тем, что в Иудее появился Матитьягу Антигон — сын казненного сирийцами Александра и внук вероломно убитого Аристобула II, брата Гиркана II. Антигон, вне сомнения, метил на царский трон, и это, понятное дело, никак не устраивало Гиркана.

Возглавив восстание, Антигон попытался сколотить антиримскую коалицию из царей прибрежных городов-государств, чтобы достойно противостоять армии Ирода. При этом, как и Малих, он рассчитывал, что занятым гражданской войной римлянам будет не до происходящего в Иудее. Чтобы окончательно гарантировать это, он подкупил сидящего в Дамаске римского наместника Фабия, уговорив того «не обращать внимания» на Иудею.

Придя в себя после болезни, Ирод и в самом деле убедился, что на помощь Рима рассчитывать не приходится и он должен либо погибнуть, либо подавить мятеж собственными силами.

Если в Галилее Ирод проявил себя как мастер ведения войны с партизанами, то на этот раз он продемонстрировал свои недюжинные полководческие способности в столкновении с регулярной армией. Находившимся под его командованием римлянам и арабам удалось разбить армию Антигона, и царевич вынужден был бежать из страны.

Настал день — и Ирод со своей армией вновь появился у стен Иерусалима. Фазаил отдал приказ своим солдатам согнать народ, чтобы приветствовать «победителя Антигона».

На коне, в пурпурной мантии с белым подбоем, скрывавшей его скромный рост, Ирод ехал по улицам Иерусалима под приветственные крики толпы. Как и было им велено, иерусалимцы всячески выражали свою радость по поводу возвращения Ирода, но — что там таить! — сердца их сжимались от страха перед возможными гонениями против недавних участников и сторонников восстания. Но больше всех в тот день дрожал от страха сам царь Гиркан, предвкушавший тяжелое объяснение с братьями-победителями.

* * *

Разговор и в самом деле получился не из приятных.

Еще более прямолинейно, чем Фазаил, Ирод обвинил Гиркана в пособничестве мятежникам, пригрозил, что доложит в Рим о его измене, и тогда, кто бы там ни стоял у власти, Гиркана в лучшем случае доставят на берег Тибра в качестве пленника, а в худшем он может считать себя покойником.

Гиркан, как и в свое время Малих, начал оправдываться и уверять братьев в своей любви и дружбе, но этот поток слов отнюдь не смягчил Ирода. Сообщив царю, что отныне тот лишается права на личную гвардию и должен согласовывать с ним все свои указы, Ирод неожиданно заявил, что и этого считает недостаточным и хотел бы получить однозначные доказательства прочности нового союза с Гирканом.

— Но как еще я могу доказать верность нашей дружбе?! — удивленно спросил Гиркан.

— Проще простого, — усмехнулся Ирод. — Отдай за меня замуж свою внучку Мариамну (Мирьям).

Если Гиркан и колебался, то недолго — слишком велик был его страх перед Иродом.

— Согласен! — ответил он.

И тогда, может быть, в первый раз за все время беседы Ирод улыбнулся.

Брак с царевной мог сделать его вполне законным претендентом на царский трон даже в глазах народа. Первая из поставленных им целей была достигнута. Вдобавок он должен был стать мужем женщины, к которой, возможно, впервые в своей жизни испытывал подлинную страсть.

* * *

Здесь вновь следует остановиться и хотя бы попытаться понять, что происходило в 43–42 годах до н. э. в душе Ирода.

Смерть отца, вне сомнения, стала для него страшным ударом. И дело не только в том, что Ирод вырос, несмотря на всю тягу его отца к греческой культуре, в патриархальной среде и семья для него значила очень многое. Ирод, безусловно, любил родителей. Более того, вероятно, мать и отец были единственными людьми за всю его жизнь, в отношении которых к Ироду с полным правом можно было применить слово «любил». И в этом смысле он тоже удивительно походил на своего предка Исава, единственным положительным качеством которого, согласно Библии, были любовь и почитание родителей.

Но главное все же заключалось в том, что Антипатр и в самом деле был для Ирода всем — примером для подражания, учителем в жизни и в политике, мудрым советником, командиром, приказам которого следует, не раздумывая, подчиняться.

Пока он был жив, Ироду при всех его тайных мечтах о царской власти почти не приходилось принимать судьбоносных решений — все такие решения принимал за него отец, а ему надо было лишь им следовать. После смерти отца в его жизни образовалась пустота, которую никто не мог заполнить, и простить эту смерть Ирод не мог никому. Тем более что параноидальные натуры, к которым он, безусловно, относился, вообще ничего никогда не забывают и никому ничего не прощают. Они увязывают каждое новое событие с прошлыми, выстраивая при этом в сознании запутанный, подчас не имеющий ничего общего с логикой и реальностью клубок связей и видя почти в каждом потенциального врага, плетущего против них заговор.

В этом смысле Ирода можно считать архетипом всех будущих властителей судеб стран и народов, страдавших аналогичными психическими расстройствами, — Александра Борджиа, Ивана Грозного, Иосифа Сталина, Мао Цзэдуна, Саддама Хусейна…

Примирение с Гирканом с этой точки зрения было исключительно притворным. Ирод не забыл и не простил царю ни унижения, пережитого им в синедрионе, ни слухов о причастности Гиркана к отравлению Антипатра, ни поддержки мятежников. Он просто сознавал, что Гиркан ему все еще нужен, и потому откладывал сладкий час мести, в душе уже приговорив последнего царя из династии Хасмонеев к смерти.

Но пока для Ирода было крайне важно получить в жены внучку Гиркана и, как уже было сказано, в данном случае к политическому расчету примешивалась подлинная страсть. Ирод был очарован волнующей красотой юной царевны, жажда обладания ею сводила его с ума, а потому просьба Мариамны подождать со свадьбой и пока ограничиться только обручением стала для него болезненным ударом.

Хотя Мариамна прямо ничего не сказала, он понял, что на ответное чувство ему рассчитывать не приходится. Прекрасная царевна дала согласие на брак, лишь подчиняясь настоятельной просьбе деда. Это, с одной стороны, еще больше распалило влечение Ирода, а с другой — вызвало новую вспышку гнева, вновь обращенную на Гиркана.

Все биографы Ирода отмечают, что формальных препятствий для этого брака не было, так как иудаизм хотя и не приветствует, но допускает многоженство. Вместе с тем Пятикнижие предусматривает и возможность развода супругов, и не исключено, что в качестве условия брака Мариамна потребовала от жениха развестись с простолюдинкой Дорис, успевшей к тому времени подарить Ироду его первенца Антипатра.

Как именно Дорис отнеслась к решению мужа жениться на царевне, источники умалчивают, однако из косвенных намеков Флавия можно предположить, что она люто ненавидела соперницу, от всей души желала ей смерти и даже была готова лично приложить руку к исполнению этого желания.

Арье Кашер отмечает еще одну важную политическую и психологическую подоплеку сватовства Ирода к Мариамне. По его версии, Ирод с детства видел в старшем брате соперника — сначала в борьбе за любовь отца, а затем в борьбе за власть. С ранних лет вплоть до смерти Антипатра он пытался доказать и ему, и всем окружающим, что он превосходит Фазаила и в воинской доблести, и в таланте политика. События, последовавшие после убийства Малиха, оттеснили Фазаила на второй план, а обручение с Мариамной и открывавшиеся с ним перспективы окончательно закрепили главенствующую роль Ирода в отношениях с братом и в семье в целом. И здесь вновь трудно удержаться от проведения параллели с Библией, с рассказом о соперничестве близнецов Исава и Иакова.

Впрочем, дальнейшие события развернулись так, что невольно заставили Ирода забыть о своих матримониальных планах.

В октябре 42 года до н. э. при Филиппах произошло решающее сражение между цезарианцами во главе с Марком Антонием и Цезарем Октавианом Августом и войсками Республики под предводительством Кассия и Брута.

В первой из этих битв, состоявшейся 3 октября, по так и оставшимся неясными причинам покончил с собой Кассий.

Во второй битве, произошедшей спустя 20 дней, осознав неотвратимость поражения, Брут повторил его судьбу. Республиканцы были разгромлены, и вскоре Марк Антоний появился на Ближнем Востоке, чтобы сполна взыскать с местных правителей за их поддержку Кассия.

Вряд ли нужно говорить, что Ирод, считавшийся любимчиком Кассия и получивший от него пост правителя Сирии, по логике вещей, должен был значиться в этом списке одним из первых.

Так, во всяком случае, считали знатные иерусалимцы, входившие в партию противников братьев-идумеев. Полные надежд, они явились к Марку Антонию с жалобой на то, что Ирод и Фазаил, по сути, узурпировали власть над Иудеей, оставив ее законного царя Гиркана не у дел, — что было чистой правдой.

Однако они не учли или попросту забыли об одном обстоятельстве: в свое время Антоний в составе легионов Габиния сражался с армией мятежного Аристобула и в этом качестве был с необычайным почетом принят в доме Антипатра, где познакомился с двумя его сыновьями и проникся к ним симпатией.

К тому же Ирод, понимая, что судьба его висит на волоске, сам поспешил с богатыми дарами и заверениями верности к Антонию, в одночасье превратившись из республиканца снова в цезарианца.

И здесь мы вновь сталкиваемся с необычайной, почти иррациональной силой личного обаяния Ирода, говоря определением Д. А. Волкогонова, «силой духовной радиации», той харизмы, которой он с успехом пользовался всю жизнь и которая неотъемлемо присуща великим политическим деятелям всех эпох и народов.

Феномен харизмы, как известно, до сих пор не получил внятного объяснения в науке, но многие психологи сходятся во мнении, что речь идет о врожденном качестве, которое с помощью психотренинга можно разве что развить, но никак не приобрести. «Люди, подпадавшие под сильное влияние его личности, относились к нему с обожанием»[27], — пишут о Сталине Белади и Краус, и то же самое можно сказать об Ироде.

В течение одной встречи Ирод так «обаял» Марка Антония, что тот даже не пожелал выслушать делегацию из Иудеи.

Но евреи не зря считаются «жестоковыйным» народом. Когда первая делегация вернулась от Антония ни с чем, к нему тут же была отправлена новая, на этот раз состоящая из ста человек с теми же самыми жалобами на братьев. И Ироду вновь пришлось направиться в ставку Антония в Таре, причем на этот раз он прихватил с собой и Гиркана — в качестве «будущего тестя».

Кроме того, Ирод вспомнил уроки отца: прежде чем направиться к Антонию, явился со щедрым подношением к находившемуся в Тарсе сенатору Мессале и с помощью этой взятки легко склонил его на свою сторону.