Помоги проекту - поделись книгой:
Видимо, именно это желание Ирода в какой-то момент и подвигло Николая Дамасского составить для своего патрона фальшивое родословие, по поводу которого Флавий язвительно замечает: «Николай из Дамаска сообщает, что он (Антипатр. —
Но если о том, по случайности ли Ирод стал царем или трон достался ему по праву, можно поспорить, то возникновение у него еще в раннем детстве стремления царствовать, повторим, почти не вызывает сомнения. Иначе ему вряд ли так сильно запало бы в память предсказание ессея Манаима (Менахема), сделанное, когда он был еще ребенком:
«Был некий эссеянин по имени Манаим, который вообще, особенно же вследствие своего праведного образа жизни, пользовался общим уважением, тем более что Господь открыл ему знание будущего. Этот человек взглянул однажды на маленького Ирода, когда тот шел в школу, и предсказал ему, что он будет царем иудейским. На это Ирод, полагавший, что тот его не знает или шутит с ним, ответил, что он ведь принадлежит к простому классу. Манаим, однако, улыбнулся, ударил его рукой по спине и сказал: «И тем не менее, ты будешь царствовать, и притом счастливо, ибо Предвечный так решил. Помни также об ударах Манаима, и пусть они будут тебе символом переменчивости судьбы. Все это было бы прекрасно, если бы ты всегда любил справедливость и благочестие, равно как всегда был бы мягок со своими подданными. Но я, который знаю все, знаю, что ты не останешься таковым. Правда, ты будешь счастлив как никто другой и уготовишь себе вечную славу, но вместе с тем ты забудешь также о благочестии и справедливости. Все это известно Предвечному, и в конце своей жизни ты вспомнишь о Его гневе на тебя» (ИД. Кн. 15. Гл. 10:5. С. 131).
Даже если эта история и была придумана Иродом для Николая Дамасского, она отражает ту грань его личности, которая неотъемлемо составляет духовный мир почти всех вождей, восходивших на вершину власти, не имея на то особого права. А именно: фанатичную веру в собственную избранность для особой миссии и в полную вседозволенность ради реализации этой миссии. Не случайно Дмитрий Волкогонов в монографии о Ленине так заостряет внимание на том, что «Ленин верил в свою избранную роль вождя того великого дела, которое… приведет к перерождению человечества»[16]. А вот замечание Ласло Белади и Тамаша Крауса о характерных чертах личности Сталина: «Как и многие настоящие революционеры, он был человеком одержимым, но не только идеей революции. Он был одержим мыслью о своем предназначении, о своем призвании»[17].
То, что Ирод также был одержим такой верой, не оставляет сомнений. Кстати, обратим внимание: Ирод встретил ессея Манаима по дороге в школу. Это значит, что он где-то учился, хотя и непонятно, в еврейской или греческой школе. Однако в любом случае учился он, скорее всего, плохо, и его друг и биограф Николай Дамасский потом вспоминал, что ему пришлось почти с нуля знакомить Ирода с греческой поэзией, риторикой и философией.
Так что, судя по всему, маленький Ирод отнюдь не был идеальным ребенком и большую часть времени предпочитал проводить в играх или, как это предписывало греческое мировоззрение, в спортивных упражнениях и совершенствовании собственного тела.
При этом самым сложным и болезненным был для него вопрос: «Кто ты, Ирод?!»
Безусловно, ему хотелось считать себя евреем, но в глазах других евреев он был прежде всего обращенным идумеем. Однако и идумеи — те из них, кто пытался сохранить остатки национального самосознания, — уже не считали Ирода и его семью идумейской из-за слишком тесной близости с евреями.
Ему также нравились греки и греческая культура, по образу мышления и личной системе ценностей он был греком, но в то же время он не мог быть им по определению.
Возможно, все эти трудности с самоидентификацией в итоге и заложили основу паранойи, которой он страдал большую часть своей жизни. Впрочем, немало этому способствовала и сама жизнь при дворе Хасмонеев с ее вечными интригами и заговорами ближайших родственников друг против друга.
Ироду было пять лет, когда умерла царица Саломея Александра и встал вопрос о том, кто из ее сыновей должен наследовать трон — старший, Гиркан, или младший, Аристобул.
Для отца Ирода Антипатра это был вопрос жизни и смерти.
Глава вторая. ГРАЖДАНИН РИМА
Вот как разворачивались события в том знаменательном 67 году до н. э. в изложении Семена Марковича Дубнова:
«После смерти Саломеи царем должен был сделаться старший сын ее, Гиркан II. Но не успел еще Гиркан вступить во власть, как брат его Аристовул [Аристобул] двинулся с войском к Иерусалиму, чтобы силой отнять у него престол. У Иерихона встретились войска обоих братьев и произошла битва, в которой армия Гиркана потерпела поражение, так как значительная часть ее, увлеченная храбростью Аристовула, перешла к последнему. Испуганный Гиркан заперся в крепости при Иерусалимском храме. Он признал себя побежденным, когда Аристовул вступил в столицу. Братья заключили между собой мирный договор, по которому Гиркан отказался от царского звания, сохранив за собой (по-видимому) только сан первосвященника; Аристовул же был объявлен царем Иудеи под именем Аристовула II. Оба брата, в присутствии народа, подали друг другу руки и обнялись. Отречение от престола не было, впрочем, особенно тяжело для Гиркана, ибо он по природе любил тихую жизнь и был мало способен к управлению государством»[18].
Но если слабовольного Гиркана II такой поворот событий вполне устраивал, то он никак не мог устроить Антипатра. Во-первых, по той причине, что Аристобул II был противником партии эллинистов-ассимиляторов, к которой принадлежал Антипатр, и над эллинистами явственно нависла угроза гонений. Во-вторых, Антипатр не для того столько лет был ближайшим другом царевича, чтобы затем вдруг оказаться не у дел. Это отнюдь не означает, что он с самого начала искал дружбы с Гирканом из корыстных побуждений. Нет, тот, безусловно, был ему чисто по-человечески близок и дорог, но все же изначально это была дружба с дальним прицелом, и Антипатр просто не мог смириться с тем, что его планы в одночасье лопнули как мыльный пузырь.
Выход оставался только один: убедить Гиркана восстать против брата и вернуть себе престол. Антипатр попытался сыграть на честолюбии друга и пробудить в нем жажду власти, но, как выяснилось, у Гиркана, похоже, эти качества попросту отсутствовали, а стало быть, и будить было нечего. И тогда Антипатр решил пойти другим путем.
— Понимаешь ли ты, — сказал Антипатр Гиркану на очередной пирушке, — что, отказавшись от престола, ты подписал смертный приговор не только мне и многим своим друзьям, но и самому себе и своей семье? Ведь законное право на власть все равно принадлежит тебе. А значит, пока ты жив, Аристобул, одержимый болезненным властолюбием, будет видеть в тебе и твоих детях опасных претендентов на трон. Так что ему стоит в один из дней отдать приказ убить тебя со всеми домочадцами?
— Что за глупости! — возразил Гиркан. — Я мог бы опасаться покушения, если бы продолжал занимать трон. Но сейчас, когда я больше не царь и не претендую на корону, убивать меня не имеет смысла. Думаю, ты попросту не знаешь Аристобула — он отнюдь не кровожаден, и ему совсем не чужды братские чувства. Да и давай будем откровенны: он куда больше подходит для управления царством, чем я.
Разговор этот разочаровал Антипатра, но он был отнюдь не из тех, кто с легкостью отказывается от поставленной цели. Вскоре после беседы с Гирканом Антипатр собрал на тайное совещание наиболее видных представителей партии эллинистов, так же как и он, оказавшихся в опале, и призвал приложить все усилия для свержения Аристобула и восстановления на троне безынициативного, а потому готового плясать под любую дудку Гиркана II.
Для этого, согласно плану Антипатра, как можно больше людей должны были постоянно, изо дня в день убеждать Гиркана, что ему и его детям грозит смертельная опасность со стороны Аристобула.
Вслед за этим Антипатр отправился за Иордан, в Набатею, где благодаря родственникам жены получил аудиенцию у царя этого государства Ареты. Пусть и не без труда, но ему все же удалось уговорить царя дать Гиркану убежище на случай его желания бежать в Набатею, а затем предоставить гостю военную помощь, чтобы тот смог отвоевать престол. Взамен, помимо щедрых подарков как от себя, так и от Гиркана, Антипатр обещал в случае успеха вернуть Арете 12 городов из числа тех, что были отвоеваны у набатеев Александром Ян-наем.
Этот план в итоге сработал. Вода, как известно, камень точит, а согласно древнегреческой поговорке, если три человека говорят, что ты пьян, то иди и ложись спать. Все окружение Гиркана так долго и упорно убеждало его в том, что Аристобул намерен либо подослать к нему убийц, либо отравить, что Гиркан в конце концов поверил в это. А поверив, однажды ночью вместе с семьей бежал в столицу Набатеи Петру. Спустя еще пару месяцев, в 64 году до н. э., Арета во главе своей пятидесятитысячной армии вторгся в Иудею.
Такой мощной военной силы у Аристобула не было. Проиграв первое же сражение, он поспешил отступить к Иерусалиму и заперся в городе. Началась многомесячная осада Иерусалима, в ходе которой и Арета, и стоявший за ним Антипатр не раз успели доказать, как мало для них значат понятия о чести и верности данному слову. Так, Иосиф Флавий рассказывает, что в дни праздника Песах[19] осажденные обратились к Антипатру и Гиркану с просьбой передать им через стену быков, баранов и овец для совершения предписанных Пятикнижием праздничных жертвоприношений. За каждое переданное животное Аристобул и служившие в Храме священники высказали готовность заплатить тысячу драхм — сумму, намного превышающую их реальную цену. Антипатр (а он, как уже понял читатель, принимал за Гиркана все решения) согласился на эти условия, получил обещанные деньги, но и не подумал передать жертвенных животных.
«Увидев себя таким образом обманутыми, — пишет далее Флавий, — священнослужители стали молить Бога воздать единоверцам по заслугам. Предвечный же не откладывал возмездия, но наслал на страну сильный ураган, который уничтожил все плоды страны, так что модий зерна стоил тогда 11 драхм» (ИД. Кн. 14. Гл. 2:2. С. 53).
Если до этого от голода страдали только жители осажденного Иерусалима, то после гибели на корню всего урожая он начался и в стане их противников. Не зная, откуда взять провиант, Арета стал подумывать о том, чтобы снять осаду и вернуться с армией домой. Но в это же самое время римские войска вошли в раздираемую междоусобными войнами Сирию, и таким образом Великий Рим окончательно предъявил претензии на господство над всем Восточным Средиземноморьем.
* * *
Эти драматические события и подвигли Антипатра сделать стратегический выбор, определивший в итоге всю судьбу династии Ирода. Думая о том, как удержать Арету от отступления, Антипатр понял, что во входящем в решительную стадию противостоянии двух великих держав — Рима и Парфии — ни небольшой Иудее, ни ее соседям, кто бы ни стоял у власти, не удастся сохранить независимость. Рано или поздно им придется выбирать, на чьей они стороне, и чем раньше будет сделан такой выбор, тем лучше.
И Антипатр решил сделать ставку на Рим и смиренно просить у римского полководца Марка Эмилия Скавра покровительства и помощи в возвращении на трон Гиркана.
Но, как выяснилось, точно к такому же выводу пришел и царь Аристобул, так что посланцы Аристобула и Гиркана явились к прибывшему в Иудею Скавру почти одновременно. Оба — с щедрыми подношениями и не менее щедрыми посулами в случае, если римлянин примет сторону одного из них.
В итоге Скавр сделал чисто прагматический выбор, позволявший ему и сберечь своих солдат, и неплохо поживиться. Вместо того чтобы оказать Гиркану и Арете помощь в штурме хорошо укрепленного города, он принял от Аристобула в дар 300 талантов и велел Арете снять осаду с Иерусалима. Набатейский царь попытался было воспротивиться, но Скавр пригрозил объявить его «врагом Рима». Это означало только одно: через пару дней у Петры появятся римские легионы, и Арета поспешно пошел на попятную.
Отступление врага, в свою очередь, придало сил Аристобулу. Собрав сторонников, он бросился в погоню за отступающей арабской армией и дал ей решительное сражение у Папирона в долине Иордана. В этой битве армия Гиркана и Ареты потеряла шесть тысяч убитыми, в числе которых был и родной брат Антипатра Филон.
Теперь, казалось, для Антипатра и в самом деле было все кончено. Но Антипатр был из тех людей, которые никогда не смиряются с поражением и продолжают отчаянно добиваться своего, даже если кажется, что у них не осталось никаких шансов. Узнав, что в Дамаск прибыл сам Гней Помпей[20], Антипатр поспешил туда, ненамного опередив прибывшего с богатыми дарами посланца Аристобула Никодима.
Однако, желая подчеркнуть, что де-факто он уже считает Иудею подчиненной Риму, Помпей потребовал, чтобы оба брата лично явились к нему на суд. Аристобул и Гиркан тут же направились в Дамаск, но туда же почти одновременно с ними направилась и «народная делегация», большую часть которой составляли представители иудейской знати и лидеры фарисеев.
Если Гиркан настаивал на своем праве на престол по праву старшинства, а Аристобул пытался убедить Помпея, что брат в отличие от него не способен управлять страной, то «посланцы народа» заявили, что Хасмонеи на самом деле вообще не имеют права на престол. Они так долго и подробно объясняли, что Хасмонеи — священники-коэны, ведущие свой род от брата Моисея Аарона, а царская династия должна происходить от рода царя Давида, который, в свою очередь, ведет род от сына Иуды и внука Иакова Переца, что у Помпея разболелась голова. Тем не менее он понял, что «посланцы» хотят превратить Иудею из монархии в республику, и обещал обдумать это предложение…
Словом, если отбросить в сторону многочисленные подробности, которые присутствуют в освещении этих событий еврейскими историками, то становится понятно, что на самом деле Помпею было глубоко… все равно, кто именно прав в этом споре. Хотя бы потому, что его в тот момент одолевали куда более глобальные проблемы, касающиеся не крохотного еврейского государства, а судьбы всей Римской империи.
Но Аристобула в итоге погубила гордость — он вел себя с Помпеем как равный. Он соглашался быть союзником, но ни в коем случае не вассалом Рима, в то время как Антипатр и Гиркан не скрывали, что готовы принять условия Помпея, какими бы они ни были. И даже если отбросить возникшую у Помпея личную антипатию к Аристобулу, бесхарактерный Гиркан с хитроумным советником Антипатром устраивали его в качестве правителей вассальной страны куда больше, чем своевольный и решительный Аристобул.
Дело кончилось тем, что Аристобул бросил вызов Великому Риму, а Помпей в ответ осадил Иерусалим. Последним оплотом защитников города стал Храм. Здесь, в Храме, развернулось кровавое сражение, и пока оно шло, еврейские священнослужители-коэны продолжали приносить храмовые жертвы и отправлять службы, словно не замечая, как вокруг них один за другим гибнут последние защитники святыни — пока, наконец, не дошла очередь и до них.
В итоге в битве за Храм были убиты 12 тысяч евреев, в то время как потери римлян были совсем невелики.
Но самое чудовищное преступление, с точки зрения евреев, Помпей совершил, когда вошел в Святая Святых Храма — сакральное место, куда был разрешен вход только первосвященнику, да и то раз в году — в Судный день, день всеобщего поста и трепета. Оказавшись внутри Святая Святых, Помпей внимательно осмотрел (а значит, и осквернил прикосновением) стоявшую там храмовую утварь. Большего святотатства поистине придумать было невозможно.
По мнению выдающегося еврейского историка Семена Дубнова, вероятнее всего, падение Храма произошло в Судный день 63 года до н. э. Это было одно из самых драматических событий в еврейской истории, и оно наверняка осталось бы в народной памяти, если бы его не заслонили другие, куда более трагические события.
По сути дела, речь идет о первой иудейской войне, закончившейся потерей независимости и национальным унижением Иудеи.
Аристобул и его семья были уведены в Рим, но один из сыновей пленного царя, Александр, сбежал по дороге, чтобы вернуться домой и зажечь пламя народного восстания против Рима. Это было несложно, так как римляне воспринимались евреями такими же оккупантами, как в свое время греки, а после безобразной выходки Помпея и того хуже.
Политические последствия войны также оказались катастрофическими. Значительную часть городов страны Помпей попросту объявил независимыми и включил их в состав Римской империи. Территория Иудеи скукожилась, как шагреневая кожа.
Зато Антипатр торжествовал победу: Помпей даровал Гиркану звание этнарха и первосвященника, а его, Антипатра, назначил к Гиркану апотропусом, то есть опекуном, а на деле — правителем Иудеи.
Так Антипатр доказал, что несбыточной мечты не бывает — просто за свою мечту надо уметь бороться.
И это был прекрасный урок для его сына Ирода.
* * *
Писать об Антипатре можно долго и много, так как он и в самом деле был человеком неординарным. Ирод, безусловно, не только унаследовал многие его качества, но и многому научился у отца.
И все же герой этой книги не Антипатр, а потому мы попытаемся ограничиться самым кратким пересказом связанных с ним событий.
Сделав стратегическую ставку на Рим, Антипатр оставался верен этому выбору до конца жизни, чутко следя за малейшими переменами римской политики и вовремя меняя конкретного покровителя.
В качестве верного сателлита он помогал римлянам улаживать конфликты с арабскими царствами и княжествами, поставлял римской армии провиант и тягловую силу во всех военных кампаниях в регионе; самым активным образом участвовал в египетской войне — и как главнокомандующий находившейся под его началом иудейской армии, и как искусный дипломат, убедивший евреев Египта, обладавших там огромной военной силой и политическим влиянием, принять сторону Рима.
Римляне, в свою очередь, не оставались в долгу, помогая Гиркану и Антипатру утопить в крови восстание царевича Александра, которому однозначно симпатизировала большая часть народа.
В начавшемся противостоянии Цезаря и Помпея Антипатр почти до конца поддерживал Помпея, так что вряд ли стоит удивляться тому, что Цезарь, придя к власти, в 49 году до н. э. освободил из темницы Аристобула и послал его во главе двух легионов подчинить себе Иудею. Но до Иудеи Аристобул не доехал: Антипатр позаботился, чтобы свергнутого царя отравили проникшие в окружение последнего люди Помпея. Вслед за этим Помпей — судя по всему, опять-таки не без вмешательства Антипатра — отдал приказ казнить находившегося в плену в Антиохии царевича Александра. Таким образом, с двумя талантливыми и деятельными представителями Хасмонеев было покончено.
Сразу после гибели Помпея в 48 году до н. э. Антипатр поспешил засвидетельствовать свою преданность Гаю Юлию Цезарю. Узнав, что тот оказался в сложном положении в Египте, Антипатр собрал коалицию, в которую, помимо иудейской армии, вошли также отряды правителей Сирии и Ливана. Эта армия прорвала кольцо блокады, в которой оказался Цезарь со своими легионерами.
Разумеется, Цезарь не мог не оценить этого поступка и, оказавшись в Дамаске, вызвал к себе Антипатра. Одновременно туда же прибыл Антигон — брат казненного Александра и младший сын отравленного Аристобула. Их встреча была неизбежной, и она произошла — прямо в резиденции Цезаря, перед его троном.
Иосиф Флавий считает, что ошибка Антигона заключалась в изначально неверно выбранной тактике беседы. Вместо того чтобы попытаться вызвать к себе сострадание рассказом о страшной судьбе отца и брата, молодой царевич стал обвинять Антипатра и Гиркана в узурпации власти. Одновременно он напомнил, как верен был Антипатр Помпею, и добавил, что если «презренный идумей» и в самом деле чем-то помог Цезарю, то лишь из страха, что тот накажет его за преданность Помпею.
Антипатр слушал все эти обвинения (заметим, вполне обоснованные) молча, скривив губы в усмешке. Затем он сделал шаг к трону Цезаря и… сорвал с себя тунику. Перед всеми, кто в тот момент находился в зале, предстало загорелое, тренированное тело старого солдата с множеством шрамов и еще не окончательно зажившими после Египетской кампании ранами.
— Мне не нужно доказывать своей верности Цезарю словами, — произнес Антипатр. — Даже если я буду молчать, мое тело само свидетельствует об этом! Но что меня больше всего поражает, так это наглость Антигона. Он, сын врага Рима, осмеливается предъявлять римлянам претензии и заявлять о своем праве на власть! Но если ему и в самом деле нужна власть, то только для того, чтобы поднять новый мятеж против Рима, который он ненавидит так же, как его брат и отец!
Красота жеста и речи мгновенно была оценена по достоинству: симпатии Цезаря оказались полностью на стороне Антипатра, и он предложил герою выбрать себе тот пост, какой только пожелает.
— Пусть награждающий сам выберет награду! — ответил Антипатр с подлинно латинским или, если угодно, спартанским лаконизмом.
И награда оказалась поистине высока: сохранив за Гирканом сан первосвященника, Цезарь официально назначил Антипатра прокуратором, то есть фактическим правителем Иудеи, разрешил отстроить стены Иерусалима, а также даровал ему и его сыновьям римское гражданство и пожизненно освободил их от уплаты налогов.
«Акт о дарованных им милостях Цезарь велел вырезать на доске и поставить ее в Капитолии в память о его правосудии и заслуге Антипатра», — сообщает Иосиф Флавий (ИВ. Кн. 1. Гл. 10:3. С. 48).
Дождавшись, когда Цезарь покинет Сирию, Антипатр вернулся в Иудею и поспешил немедленно приступить к обязанностям прокуратора.
«Первым его делом, — продолжает Флавий, — было обновление Иерусалимской стены, разрушенной Помпеем. Затем он объехал всю страну с целью утишить волнения. Угрожая, но сохраняя вместе с тем тон доброго советника, он объявил повсюду, что “люди, преданные Гиркану, будут жить счастливо и спокойно, наслаждаясь плодами мира и своим благоприобретенным имуществом; но тот, кто даст себя обольстить несбыточными мечтами преследующих свою личную выгоду мятежников, тот найдет в нем деспота вместо заботливого друга; в Гиркане вместо отца страны — тирана, а в римлянах и Цезаре вместо руководителей страны и друзей — врагов, так как римляне не потерпят унижения того, кого они сами возвысили”…» (ИВ. Кн. 1. Гл. 10:4. С. 48).
Одним из первых указов, изданных Антипатром, был указ о назначении его старшего сына Фазаила (Пецаэля) правителем Иерусалима, а второго сына, Ирода, — правителем (стратегом) Галилеи.
Так в 47 году до н. э. началось восхождение Ирода к вершине власти.
Глава третья. ПРИГОВОРЕННЫЙ К СМЕРТИ
К моменту назначения стратегом Галилеи Ироду исполнилось 25 лет, то есть, по понятиям того времени, он находился в самом расцвете сил.
Долгие годы упорных тренировок и участие в различных спортивных состязаниях сделали его одним из лучших наездников и метателей копья в Иудее. Не вызывает сомнений и то, что Ирод искусно владел мечом, но подлинной его страстью была охота — за этим занятием он проводил большую часть свободного времени. Он без промаха стрелял из лука любую дичь и мог за день охоты забить до сорока различных животных[21].
Упоминание Флавием этой страсти Ирода невольно заставляет вспомнить Библию, ее рассказ о том, что предок идумеев Исав был «человеком искусным в звероловстве, человеком полей» (Быт. 25:27), а также то благословение, которое праотец обоих народов Исаак (Ицхак) дал Исаву после «украденного» Иаковом благословения первенца: «И ты будешь жить мечом твоим, и будешь служить брату твоему; будет же время, когда воспротивишься и свергнешь иго его с выи твоей» (Быт. 27:40).
В лице Ирода мы словно видим исполнение этого пророчества. Потомок Исава, он в итоге воцарился над евреями — потомками Иакова. Так что, если бы автор этой книги был мистиком, он позволил бы себе предположить, что в Ироде не просто текла кровь прирожденного охотника Исава — он был прямым перевоплощением его мятежной души, в которой удивительным образом совмещались самые противоположные, казалось, несовместимые друг с другом качества.
Вдобавок ко всему Ирод, как и Исав, был очень красив, и если ему что-то и мешало в собственной внешности, то только рост. Некоторые исследователи исходя из намеков Флавия и Николая Дамасского утверждают, что Ирод вообще был низкорослым, чуть выше 50 футов (то есть порядка 1,55—1,6 метра). Однако, вероятнее всего, это было не так. Рост Ирода, по всей видимости, достигал 1,65—1,7 метра, то есть среди евреев того времени считался средним или даже чуть выше среднего, однако заметно уступал среднему росту бойцов отборных когорт римских легионов — 1,75 метра. В глазах такого «человека тела», каким был Ирод, малый рост был существенным недостатком. Арье Кашер убежден, что Ирод в душе всегда завидовал всем, кто был выше его ростом, и зависть эта порой переходила в патологическую ненависть.
Незадолго до назначения стратегом Галилеи Ирод женился на некоей жительнице Иерусалима, «простолюдинке», как называет ее Флавий, по имени Дорис. Это вряд ли был брак по любви, так как невесте к дню свадьбы едва исполнилось 13 лет — минимальный возраст, с которого еврейская традиция разрешает выдавать девочек замуж.
Скоропалительность брака наводит на мысль, что соглашение о нем было заключено отцами молодоженов еще много лет назад, во время рождения Дорис, и они лишь ждали, когда та войдет в брачный возраст.
По поводу происхождения Дорис между историками также идут споры, основанные исключительно на домыслах и спекуляциях. Ее греческое имя не оставляет сомнений, что она была из эллинизированной семьи, а вот тот факт, что Дорис вдобавок была уроженкой Иерусалима, наводит на мысль, что по крови она все же была еврейкой. Хотя бы по той причине, что потомков идумеев в столице Иудеи в тот период почти не было. В пользу этой версии говорит и ее простое происхождение — как уже упоминалось, для знатного еврея в те годы было просто немыслимо выдать дочь замуж за потомка прозелитов из идумеев.
Брак с «настоящей» еврейкой был для Ирода чрезвычайно важен, так как наконец делал его и его будущих детей в глазах окружающих евреями не только де-юре, но и де-факто и, таким образом, безусловно, был огромным шагом вперед в его укоренении в еврейском обществе.
Вместе с тем было бы нелепо предполагать, что Дорис была уж совсем «безродной», девушкой «от сохи». Скорее всего, она была дочерью какого-то мелкого царедворца, с которым приятельствовал Антипатр.
Назначив старшего сына стратегом Иерусалима, а младшего — Галилеи, Антипатр вроде бы четко обозначил, что главным своим наследником считает Фазаила, а не Ирода.
Это решение отца явно бередило душу Ирода — он не желал смириться с тем преимуществом, которое отец отдавал брату, подобно тому как сильный и ловкий Исав не мог смириться с тем, что главное отцовское благословение досталось тихоне Иакову. Ирод с детства всюду и во всем хотел быть первым, и никакая другая роль его не устраивала.
Однако если задуматься, то назначение в Галилею было куда более ответственным, чем в Иерусалим. Если в Иерусалиме было относительно спокойно, то Галилея бурлила и положение в ней никак не могло устроить наместника Сирии Секста Цезаря — близкого родственника самого Гая Юлия Цезаря.
Основную головную боль для Рима в Галилее представляли те, кого Иосиф Флавий называет «разбойниками». Их «шайки» сновали по всей области, нападали на идущие в Сирию и возвращавшиеся оттуда торговые караваны, грабили деревни и города, а время от времени совершали и отчаянные вылазки против римских гарнизонов в самой Сирии. В результате за Галилеей прочно закрепилась репутация «бандитского округа», сохранявшаяся еще в течение многих десятилетий. Отголоски такого отношения к Галилее можно найти и в Талмуде, и в Новом Завете: «Но Нафанаил сказал ему: из Назарета может ли быть что доброе?» (Ин. 1:46).
Навести порядок в Галилее, обезопасить ее дороги, города и веси, заставить жителей платить причитающиеся налоги было совсем непростой задачей. Решить ее — значило завоевать расположение римлян, и молодой стратег с энтузиазмом принялся за дело.
Получив в свое распоряжение несколько тысяч воинов, Ирод устроил настоящую охоту на «разбойников», выслеживая их в лесах и пещерах Галилеи, загоняя в хитроумно расставленные западни. Наконец он добрался до Езекии (Хизкиягу) Галилеянина — главаря самой большой «шайки», насчитывающей свыше тысячи человек. Саму «шайку» разгромить не удалось, но в бою Езекия был схвачен в плен и тут же, вместе с еще несколькими соратниками, казнен.
«Видя, что Гиркан медлителен и апатичен, Антипатр назначил старшего из сыновей своих, Фасаила, начальника над Иерусалимом и его окрестностями, а следующему за ним сыну, весьма еще молодому Ироду (ему было тогда лишь 25 лет), поручил управление Галилеей. Впрочем, последнему нисколько не мешала его юность; будучи человеком рассудительным, юноша немедленно нашел возможность выказать свою доблесть, а именно: ему удалось захватить Езекию, атамана разбойников, совершавшего во главе огромного отряда набеги на пограничные с Сирией области; затем он казнил его и многих его товарищей по шайке. Это дело вызвало в сирийцах большую симпатию к Ироду, потому что он очистил страну от разбоев, о чем они давно мечтали. Поэтому они стали прославлять его за это в деревнях и городах, так как он вернул им мир и спокойное, безмятежное пользование благами жизни», — повествует об этих событиях Иосиф Флавий (ИД. Кн. 14. Гл. 9:2. С. 65).
Нет никакого сомнения, что, диктуя писцу эти строки, Флавий кривил душой в угоду римскому читателю. Кому-кому, а ему было прекрасно известно, что евреи Галилеи никогда не считали Езекию Галилеянина и его бойцов «разбойниками».
Еврейское население Галилеи так и не смирилось с римской оккупацией, а потому именно в живописных лесах и пещерах этой области нашли себе убежище остатки отрядов разгромленной армии Аристобула и Александра. Те, кто с точки зрения римлян были «разбойниками», для евреев были героями, ведущими партизанскую войну теми же методами, какими ее за сто лет до этого вели братья Маккавеи. То, что на этот раз война велась не против греков, а против римлян, принципиального значения не имело.
Партизаны пользовались однозначной поддержкой населения; в их ряды постоянно вливалась местная еврейская молодежь, а объектами их атак были по преимуществу римские торговцы, римские гарнизоны и римские же колонисты.
Ирод же был в глазах местного населения ставленником Рима, и его идумейское происхождение окончательно делало его чужаком, врагом, которого откровенно ненавидели.
Известие о пленении и казни Езекии и его сподвижников повергло евреев Галилеи в траур и шок одновременно. Гнусность этого деяния Ирода усугублялась еще и тем, что он приговорил партизан к смерти без всякого суда. Между тем еврейский закон однозначно требует, что над любым преступником, сколь бы тяжкое преступление он ни совершил, должен быть произведен суд — и только суд вправе вынести ему приговор. Без такого суда казнь, учиненная Иродом, превращалась в обычное убийство, за которое тот, в свою очередь, сам заслуживал смерти.
И ослепленные горем матери казненных бросились в Иерусалим, чтобы по вековой традиции явиться во двор Храма и возопить к царю и синедриону, требуя защиты и справедливости.
Надо заметить, что ставленник Помпея Авл Габиний мгновенно оценил значимость судебной ветви власти у евреев и сделал все, чтобы максимально ослабить его. Вместо иерусалимского синедриона, игравшего роль верховного суда, он создал пять окружных синедрионов в крупных городах и ввел в них своих ставленников. Но в глазах народа синедрион в Иерусалиме сохранял роль главного судебного органа страны, и потому появление в столице несчастных матерей никого особенно не удивило.
Изо дня в день эти женщины стали являться на Храмовый двор и, дождавшись, когда царь и первосвященник Гиркан II явится для отправления службы, припадали к его ногам.
— О, царь, не мести просим, но справедливости! Сверши суд, царь! Будь справедлив, как царь Соломон! — кричали матери казненных, и эти вопли разносились по всему Храму.
Гиркан пытался сделать вид, что не слышит обращенной к нему мольбы, и молча следовал к жертвеннику, но дело заключалось в том, что неспокойно было не только во дворе Храма, но и в стоявшем неподалеку от него царском дворце. Многие придворные, преодолев страх перед Антипатром, стали открыто говорить царю, что требования матерей справедливы, а идумейская семейка взяла себе слишком большую власть, все дальше и дальше оттесняя от нее Гиркана. «Выслуживаясь перед римлянами, Антипатр даже те дары, которые посылает им Гиркан, выдает за свои собственные. Еще немного — и он окончательно узурпирует власть, и тогда в стране станут править бал беззаконие и репрессии, подобные тем, какие устроил Ирод в Галилее!» — убеждали они царя.
Сегодня уже трудно сказать, насколько Гиркан сознавал, что члены синедриона и его царедворцы правы, говоря об угрозе власти закона и его династии, или же просто в силу слабости своей натуры решил уступить их требованиям. Но факт остается фактом: в один из дней царь направил стратегу Галилеи Ироду, сыну Антипатра, официальный указ с требованием явиться в Иерусалим на суд.
* * *
Ирод немедленно известил об этом письме Секста Цезаря, который, как уже было сказано, необычайно высоко оценил деятельность молодого стратега в Галилее и с которым у него сложились дружеские отношения.
Секст был в ярости. Во-первых, с точки зрения римского права, казнив разбойников, Ирод не совершил никакого преступления, так как разбойники и пираты, захваченные в бою, по римскому закону подлежали смерти без суда и следствия. Во-вторых, Ирод по указу Цезаря был гражданином Рима, а значит, судить его мог только римский суд и никакой другой.
Все эти доводы Секст изложил во врученном Ироду специальном послании царю Гиркану II, присовокупив требование освободить стратега Галилеи от всякого наказания и угрожая, что в противном случае Гиркан «познает всю тяжесть руки Великого Рима».
Поделиться книгой: