Неразумная обезьяна. Почему мы верим в дезинформацию, теории заговора и пропаганду

Как это ни печально, но бессодержательные аргументы именно такого калибра остаются главным оружием движения креационистов – и один этот факт многое говорит об интеллектуальном багаже противников эволюции. В 2001 году член палаты представителей Конгресса США от Луизианы Шарон Брум предложила принять резолюцию, в которой “дарвинистская идеология” трактуется как расистская:

Поскольку законодательство штата Луизиана решительно осуждает все проявления и всякую идеологию расизма, постольку оно отвергает главную концепцию дарвинистской идеологии, согласно которой определенные расы и классы людей являются по своим врожденным свойствам выше других, и тем самым осуждает эту философию в той мере, в какой она используется для оправдания и одобрения расизма.

Конечно же, это полное извращение и уничтожение представленных Дарвином убедительных аргументов. Такие подстрекательские заявления, к несчастью, широко применяются сторонниками движения противников эволюции; эти заявления целенаправленно взывают к эмоциям и грешат фальшивыми ассоциациями[30]. Тактика соломенного чучела всегда огорчает и выводит из равновесия тех, против кого она направлена, но этим ее вред не ограничивается. Если лживый аргумент достаточно провокационен, то его можно использовать, чтобы вымазать дегтем невинных людей или вывести из-под критики сомнительные аргументы.

Возьмем, к примеру, коноплю, которую уже много тысячелетий используют как для получения удовольствия, так и в лечебных целях. Конопля известна нам с незапамятных времен, но, несмотря на это, мало найдется веществ, вызывающих столь же ожесточенные дискуссии. В интернете циркулируют совершенно безумные утверждения о ее чудодейственных лечебных свойствах и волшебной эффективности практически при всех мыслимых болезнях. Коноплю рекламируют как панацею от рака, а также как действенное средство против эпилепсии и аутизма. Если отбросить в сторону всю эту кучу “свидетельств”, то выяснится, что сведения о конопле как о панацее находятся в вопиющем противоречии с действительностью. В 2017 году Национальная академия наук опубликовала обзор 10 тысяч исследований, посвященных эффективности лечебного применения конопли и ее производных. Были обнаружены надежные обоснования применения конопли и ее производных в трех случаях. Во-первых, были получены веские доказательства того, что тетрагидроканнабинол (главное психоактивное вещество, содержащееся в конопле) может уменьшать тошноту и рвоту, вызванные химиотерапией злокачественных опухолей. Этим противорвотным свойством пользуются в клинической практике уже несколько десятилетий. Были также найдены подтвеждения реальной эффективности конопли в лечении хронической боли, а также в лечении спазмов, сопутствующих рассеянному склерозу. Тем не менее принимать эти выводы можно лишь с некоторыми оговорками. Тетрагидроканнабинол не всегда хорошо переносится больными, и в некоторых случаях он может усугубить рвоту, а не уменьшить ее проявления. Поскольку существуют более безопасные и более эффективные противорвотные и обезболивающие лекарства, то к ТГК прибегают лишь тогда, когда неэффективными оказываются другие проверенные лекарства.

Но что же, однако, можно сказать о сообщениях об умопомрачительных и универсальных исцеляющих свойствах каннабиса – сообщениях, захлестывающих весь мир? Упомянутое исследование громит их в пух и прах. Вопреки массе преувеличенных свидетельств, объективные данные об эффективности применения конопли в иных клинических ситуациях являются скудными и неубедительными. Авторы не смогли найти весомых доказательств того, что конопля полезна при лечении синдрома дефицита внимания и гиперактивности, эпилепсии, болезни Паркинсона, синдрома раздраженного кишечника и расстройства аппетита при СПИД. Доказано, что нет абсолютно никаких данных относительно пользы конопли в лечении и тем более излечении рака. Шон Хеннеси, один из авторов исследования, указывает на пропасть между доказательствами и верой, утверждая, что “большинство причин, по которым люди используют марихуану в медицинских целях, не связаны с реальными благотворными эффектами растения”. Для убежденных сторонников медицинского применения конопли относительно скромная и ограниченная эффективность ее использования не является препятствием к ее обожествлению.

Миф о том, что “конопля лечит рак”, оказался на удивление живучим; словно зомби, ковыляет он по миру и по интернет-сайтам, распространяя эту фикцию. Внушающие нешуточную тревогу посты о том, что конопляное масло или экстракт тетрагидроканнабинола излечивают рак, кочуют по социальным сетям. Подобные сайты нацелены на группы поддержки пациентов, на беззащитных и уязвимых онкологических больных и на членов их семей. Эти пустые заверения восторженно поддерживаются целым сонмом подставных лиц, которые своими хвалебными отзывами “доказывают” чудодейственную противораковую эффективность конопли: мол, высокие дозы тетрагидроканнабинола убивают раковые клетки в чашках Петри. Да, это верно, но совершенно несущественно. Убить клетки просто; культуру раковых клеток можно с легкостью уничтожить многими средствами – от кислоты и нагревания до хлорной извести. Проницательный читатель, однако, уже догадался, что человеческий организм – это не чашка Петри. Так что на сегодняшний день нет ни одного доказательства эффективности конопли в лечении злокачественных опухолей. Однако живучесть подобных фантазий настолько велика, что Британский центр исследования рака и Национальный онкологический институт были вынуждены потратить много сил на борьбу с этим мифом.

В лучшем случае такая реклама скрывает под псевдонаучным флером полный вздор, несовместимый с настоящей наукой. Но в худшем случае подобные россказни могут нанести серьезный вред пациентам, находящимся в зоне риска. Несмотря на широкое распространение онкологических заболеваний, общество до сих пор плохо информировано об этом предмете и предпочитает избегать разговоров о раке или же говорить о нем с почтительным трепетом и используя эвфемизмы. Впрочем, подавляющее большинство людей вспоминает о раке только тогда, когда это непосредственно касается их самих либо их близких. Хотя современные методы диагностики и лечения стали за последние десятилетия куда совершеннее, людей – по вполне понятным причинам – пугают сами методы вмешательства, такие как лучевая терапия, химиотерапия или иммунотерапия. Когда пациент наиболее уязвим психологически, “натуральный” эликсир, лишенный побочных эффектов, кажется настолько соблазнительным, что здоровый скептицизм отступает. Но еще хуже то, что утверждения шарлатанов сеют недоверие больных к врачам и ученым. Для того чтобы сохранить веру в чудодейственные средства, люди, положившиеся на них, стараются возместить недостаточную обоснованность своей позиции убежденностью в махинациях “Большой Фармы”. Хочется, конечно, отмахнуться от этих взглядов, ибо здесь попахивает безумием, но, как мы увидим ниже, распространены они очень широко.

Неизбежным результатом принятия всей этой фикции за чистую монету является отношение к ученым и врачам как к водевильным злодеям, достойным лишь ненависти и презрения. Хуже того: сладкие сказочки о чудесном исцелении навязываются людям так энергично и напористо, что многие больные прекращают предписанное врачами лечение, а это стоит и будет стоить им жизни. Могу засвидетельствовать это на моем собственном опыте. В 2016 году в парламент Ирландии был представлен законопроект, в котором на первый взгляд всего лишь предлагалось разрешить применение препаратов конопли в медицинских целях, – и это при том, что их и прежде отпускали в аптеках по рецептам. При более внимательном чтении стали, однако, ясны истинные цели предлагаемого закона: беспрепятственная доступность этих лекарств для лечения тех заболеваний, в отношении которых эффективность конопли не доказана. Более того: предлагаемый закон объявлял коноплю лекарством, одновременно исключая ее из списка лекарств, отпуск которых подлежит законодательному регулированию. По сути этот законопроект можно сравнить с котом Шрёдингера: с одной стороны, каннабис – это лекарство, но с другой – на него не распространяются обычные для лекарств регулирование или контроль.

Подобная небрежность сразу возбудила подозрение тех, кто обладает склонностью к научному мышлению. Любое биологическое или медицинское воздействие с большой вероятностью будет потенциально сопровождаться вредными побочными эффектами, и каннабис в этом отношении не уникален. Несмотря на то, что конопля относительно безвредна, есть данные о том, что при регулярном ее потреблении возрастает риск психических расстройств, в частности, шизофрении. Эти эффекты чаще проявляются у детей и подростков, что, разумеется, отрицательно сказывается на учебе и способности к социальной адаптации. Вопреки расхожему заблуждению, привыкание к каннабису весьма возможно, а злоупотребление им распространено очень широко среди тех, кто употребляет его в больших дозах и начиная с раннего возраста. В свете этих данных настойчивое стремление авторов законопроекта обойти законодательное регулирование доступности каннабиса явно говорит о какой-то скрытой мотивации. Закон, при всей его озабоченности медицинским применением конопли, должен был стать троянским конем, с помощью которого кто-то пытался протащить через парламент декриминализацию употребления каннабиса в качестве рекреационного наркотика. Такое подозрение еще больше усиливалось оттого, что дозы каннабиса в законопроекте приводились в унциях, а не в принятых в медицине миллиграммах, а те, кому предназначался каннабис, именовались потребителями, а не пациентами.

Возможно, все это и не так плохо – есть множество аргументов в пользу легализации каннабиса. Однако совершенно недопустимо и непорядочно прибегать для этого к опасным и вводящим в заблуждение ложным медицинским аргументам. Замаскировав свои истинные цели призывом усовершенствовать медицинское законодательство, авторы законопроекта присоединились к всемирной армии не вполне здоровых поклонников каннабиса. Мало того: сама тональность кампании в поддержку проекта отдавала, мягко говоря, безответственностью. Призывая к участию в митинге за поддержку нового закона, организаторы (объединившиеся под лозунгом “Люди важнее доходов”) выпустили плакат, где утверждалось, что препараты каннабиса излечивают рак. Людей призвали делиться в социальных сетях историями об эффективности каннабиса, и – кто бы сомневался! – рассказы о чудесных исцелениях посыпались как из рога изобилия. То, что ни один из этих случаев не был подтвержден какими-либо объективными данными, а многие были и вовсе опровергнуты, нисколько не охладило теплый прием, оказанный публикой всем этим басням. Один из популярных мемов 2017–2018 года – это рассказ некоего Дэвида Хиббитта, который якобы излечился от рака конопляным маслом. Энтузиасты постили сообщение об этом и пересылали его друг другу, не зная, что еще в 2016 году Хиббитт не то что не излечился, а умер от рака.

Движущей силой кампании – как на митингах, так и в прессе – стали душераздирающие обращения страждущих. На первых полосах многих изданий появилась история о бедственном положении матери, которая не могла достать конопляное масло для своей больной дочери. Эту историю использовали для обоснования необходимости скорейшего принятия нового законопроекта – вопреки тому, что нет абсолютно никаких доказательств эффективности конопляного масла в лечении обсуждаемого заболевания. За всей этой бурей сочувствия и возмущения никто даже не вспомнил о том, что конопляное масло считается пищевой добавкой и невозбранно продается во всех магазинах здорового питания Ирландии. По мере развертывания публичной кампании сюжет об “исцелении от рака” все глубже проникал в общественное сознание. Роберт О’Коннор, глава исследовательского центра Ирландского онкологического общества (ИОО), устало заметил по этому поводу: “Где бы я теперь ни появился, меня все время спрашивают, действительно ли каннабис и конопляное масло излечивают рак. Эти ложные утверждения настолько заполонили СМИ и социальные сети, что стали догмой в умах многих и многих людей, и это несмотря на то, что исследования четко и недвусмысленно показывают, что эта догма не соответствует действительности”.

Вполне предсказуемым, однако от этого не менее удручающим, было то, что главной мишенью благонамеренных, но обманывающихся поборников поражающих воображение рассказов об опухолях, исчезающих под действием каннабиса, сделались уязвимые и внушаемые пациенты. Однако специалисты из ИОО и другие онкологи уверенно заявляли, что все эти сообщения – фальшивки. Так как введение общества в заблуждение продолжалось, я обратился во многие издания с разъяснениями о том, почему эти призывы подозрительны. Я написал несколько статей в Irish Times и в Spectator, опровергнув некоторые утверждения, высказанные авторами законопроекта и его сторонниками в Сети; в этих статьях я убеждал людей руководствоваться доказательствами, а не пустыми декларациями. Ирландский парламент учредил межпартийную комиссию для оценки законопроекта; решение комиссии обнародовали в июле 2017 года. Содержавшиеся там выводы были не в пользу предлагавшегося законопроекта: в решении комиссии приводилось множество юридических обоснований, а также перечислялись возможные непредсказуемые политические последствия и отсутствие гарантий в отношении нелегального использования каннабиса. Отрицательный отзыв получили и медицинские заключения, представленные авторами предложенного закона. Комиссия единодушно отклонила законопроект, заявив, что его целью была “декриминализация потребления конопли в той же мере, как и ее применение в медицинских целях”.

Такой вывод не оставил от законопроекта камня на камне; эта ядовитая смесь невежества и откровенного двуличия даже не была представлена на рассмотрение парламента. Вместо того чтобы проанализировать выводы парламентской комиссии, член движения “Люди важнее доходов” Джино Кенни начал метать громы и молнии, утверждая, что комиссия “саботировала” законопроект, и обвиняя ее членов в предвзятости. По социальным сетям пронесся шквал нападок со стороны поборников законопроекта, которые обрушились на наиболее видных членов парламентской комиссии. Особенно тяжко пришлось Кейт О’Коннелл, которую – поскольку она фармацевт – обвинили в сговоре с призрачной “Большой Фармой”. Как это, к сожалению, часто бывает в социальных сетях, многие комментарии в отношении Кейт были пропитаны ядовитой мизогинией.

Те же фанатики обвинили О’Коннора и ИОО в том, что они – пешки фармацевтической индустрии, выставив их отвратительными злыми троллями, которые противятся благородному делу – применению конопли в лечении рака. Я тоже не сумел избежать гнева интернета – мне были приписаны самые низменные мотивы, а упреки и оскорбления лились неиссякаемым потоком. Не обошлось и без тени аморфной “Большой Фармы”, хотя по образованию и специальности я не фармацевт, а физик. Самым обидным стало, однако, шаблонное обвинение в том, что наша критика – это свидетельство отсутствия сострадания к больным и презрение к их страданиям. Появилась масса анонимных персонажей, называвших критиков законопроекта саботажниками, стремящимися задушить на корню чудесную и сулящую страждущим исцеление революцию; дело было представлено так, будто те, кто не поддерживает законопроект, равнодушны к больным. Это было полное извращение смысла как того, что мы на самом деле говорили и имели в виду, так и тщательно взвешенных выводов комиссии, отклонившей законопроект. В действительности законопроект, если бы его приняли, не только не защитил бы пациентов, но и создал бы для них реальную угрозу. Для того чтобы опорочить комиссию и ее выводы, сторонники движения “Люди важнее доходов” пустились во все тяжкие, убеждая публику в том, что каннабис – это новая панацея. Стараясь опровергнуть возражения против законопроекта, его сторонники пытались отвести внимание от того факта, что проект и сам по себе являлся опасным, порочным и безграмотным. Вместо этого они повесили мишень на тех, кто предлагал адекватные решения, и направили праведный гнев верующих в коноплю именно на них.

Единственным положительным следствием этого скандала стал серьезный разговор о волне экзотических методов лечения, захлестнувшей СМИ и обрушившейся на уязвимых и внушаемых пациентов. Чтобы попытаться хотя бы приостановить эту вакханалию, Кейт, ваш покорный слуга и другие люди начали работать над законопроектом, который смог бы защитить онкологических больных от подозрительных видов лечения. Неизбежные последствия не заставили себя ждать. Стоило нам лишь объявить о своем намерении, как из всех щелей тотчас полезли подставные лица, заговорившие о достоинствах каннабиса в частности и об альтернативной медицине в целом – как о “средствах подавления рака”. Это послужило поводом для нового потока оскорблений, вынудивших Кейт удрученно заметить: “Очевидно, в политике невозможно избежать нападок. Но в этом случае уровень злобности был просто… феерическим”[31]. Подобный полемический подход действительно обладает поистине дьявольской сокрушительной силой. Он не только размывает границу между пустой руганью и конструктивной критикой, но и гарантирует демонизацию любого, кто способен сказать, что король голый. В этом отношении кампании в поддержку шарлатанов опасны вдвойне, и для нас очень важно найти средства защиты от них.

Большинство рассмотренных нами до сих пор неформальных ошибок были вариациями на тему ошибок причинности. Эти логические несуразности могут по праву занять место в Парфеноне ошибок, так как проявляются в бесчисленных формах. Нам стоит рассмотреть класс неформальных ошибок, основанных на гибкости определений и посылок, которая позволяет придать им ложный вид строгости. Самый простой способ сделать это заключается в утверждении абсолютно логичной истины, которая по существу является чистой тавтологией. Рассмотрим для примера следующее высказывание:

“Люди – млекопитающие; следовательно, люди – млекопитающие”. При первом же взгляде на него становится ясно, что это плохой аргумент, так как говорящий начинает с вывода, которым этот же вывод и подтверждает. Такое бессмысленное мышление называют мышлением по кругу.

Несмотря на то, что это может показаться тошнотворно очевидным, такой ход рассуждений имеет весьма почтенную историческую родословную. Для примера можно взять аргументы, касающиеся истинности религиозных текстов; эти аргументы были рождены по законам подобной удобной, но пустой круговой логики. Данный порок давно поразил авраамические религии. С самого возникновения иудаизма религиозные схоласты твердили, что Тора является нерушимым Божьим словом, потому что так сказано в Торе. Это пустое суждение было с энтузиазмом подхвачено религиями, возникшими из иудаизма. Для того чтобы найти библейский пример, достаточно взглянуть на второе послание апостола Павла Тимофею (3:16), которое гласит: “Все Писание богодухновенно и полезно для научения, для обличения, для исправления, для наставления в праведности”. Этот пассаж, если отбросить его многословность и велеречивость, можно без потери смысла перефразировать так: писание истинно, потому что оно вдохновлено Богом, потому что так написано в писании. Вероятно, в душе верующего это пробуждает сильные чувства, но более придирчивому читателю тут чудится некоторое пустословие. Точно так же Коран утверждает, что откровение священного текста пророку Мухаммеду доказывает его божественное происхождение. Независимо от того, существует Бог или нет, такое круговое рассуждение ничего собой не подкрепляет.

Богословские примеры относительно прозрачны, но круговое мышление может быть завуалировано синонимами и сложным построением фраз, а это уже требует расшифровки. Особенно часто мы сталкиваемся с ошибкой, известной как “предвосхищение основания”[32]. Когда говорящий прибегает к предвосхищению основания, он помещает вывод, который требуется доказать, в посылку аргумента – и все вместе превращается в тавтологию. Предвосхищением основания нередко злоупотребляют в глубинных идеологических дискуссиях – в частности, при обсуждении взглядов, достойных порицания с точки зрения говорящего. Но вернемся, однако, в современность и присмотримся к риторике вечных споров об абортах. Самый распространенный аргумент противников абортов строится согласно следующей логике: “Аборт – это убийство. Убийство противозаконно. Следовательно, и аборт противозаконен”. Это утверждение может показаться убедительным для тех, кто и так изначально убежден в незаконности абортов, но как аргумент подобное утверждение безнадежно порочно. Вывод о том, что аборты должны быть вне закона, делается на основании заявления о том, что это убийство, хотя факт убийства сомнителен. Вывод данного аргумента содержится в его посылке, в которой без всякого обоснования и доказательства объявляется, что аборт – это убийство. Если допустить, что предпосылка верна, то все утверждение представляется безупречно последовательным, но на деле это всего лишь пустое и бессодержательное круговое умствование.

Эти примеры приводят нас к очень важному вопросу – к вопросу о неудобных темах. Мы коснулись самых распространенных неформальных ошибок мышления, но нам пора ненадолго остановиться, чтобы рассмотреть нечто общее, проходящее красной нитью через все рассмотренные нами примеры: тему борьбы между логикой и верой. Влияние веры на мышление – это важный и уместный вопрос, который мы пока обходили стороной. Несомненно, ошибку в рассуждениях может допустить даже нейтральный, но излишне доверчивый наблюдатель, однако куда чаще причиной ошибки служит исходная мотивация. В некоторых случаях логическая ошибка становится следствием обычного недопонимания, но нельзя сбрасывать со счетов возможность того, что вера способна вредно влиять на умение отчетливо мыслить. Не пропускаем ли мы в этом случае аргументы через искажающую линзу, предпочитая соглашаться с теми, кто поддерживает наши предвзятые взгляды? Не склонны ли мы к некорректным суждениям, если они подкрепляют постулаты веры, которые нам дороги? И если да, то является ли это обдуманным действием или результатом неосознаваемой нами реакции? Если мы на самом деле хотим понять трудности, с которыми сталкивается мышление, то мы не имеем права рассматривать логику в отрыве от всего комплекса conditio humana[33]. Для того чтобы по-настоящему понять, почему мы ошибаемся, нам придется исследовать те человеческие черты, которые неизбежно оказывают на всех нас сильное влияние.

Раздел III

Лазейки разума

“Наши собственные главные недостатки мы первыми

замечаем в других и последними их прощаем”.

Летиция Элизабет Лэндон

Глава 8

Бен Ладен Шрёдингера

Начало двадцатого века в России стало временем жесточайшей гражданской смуты. В результате Октябрьской революции 1917 года большевики создали первое в мире коммунистическое государство. Эта гигантская трансформация сопровождалась созданием политического вакуума, заполнять который с вожделением бросились жаждавшие власти и зачастую абсолютно беспринципные люди. Иосиф Сталин, без сомнения, имел полное право занять выдающееся место в этой галерее негодяев. Его непомерные амбиции были ясно видны больному Владимиру Ленину, вдохновителю революции и главе советского правительства. Встревоженный Ленин обличил Сталина и рекомендовал на роль своего преемника Льва Троцкого. Но, несмотря на это, после смерти Ленина в 1924 году Сталин смог оттеснить всех соперников и сосредоточил в своих руках огромную власть. Троцкий был отправлен в изгнание и в конце концов по приказу Сталина убит в Мексике ударом ледоруба по голове. Жестокость Сталина подробно описана в исторической литературе, а вот судьба другого амбициозного персонажа той эпохи, Трофима Лысенко, известна куда меньше.

Страстью Лысенко была не политика, а агрономия. Пока его ровесники делали революцию, Лысенко в Киеве изучал семена пшеницы под руководством своего наставника Николая Вавилова. Главной целью их научной деятельности было исследование условий, позволявших получать высокие урожаи пшеницы. Эта проблема быстро получила политическую окраску, так как новые русские лидеры начали осуществлять ускоренный переход от аграрной экономики к индустриальной. Богатые “кулаки” были уничтожены как “классовые враги”, а их плодородные земли передали коллективным хозяйствам. Неумелое руководство со стороны советской власти привело к вспышкам массового голода по всей России. В 1928 году Лысенко заявил, что нашел способ во много раз увеличить урожайность пшеницы за счет процесса, который он назвал “яровизацией”. Это заявление сладкой музыкой отозвалось в ушах вождей коммунистической партии, и ее рупор, газета “Правда”, начал превозносить Лысенко. Партийная пропаганда с восторгом хваталась за воодушевляющие истории об изобретательных рабочих, решавших за счет одной только своей сообразительности сложные практические проблемы, и агроном из простой крестьянской семьи, не получивший формального научного образования, но сумевший превзойти буржуазных ученых, оказался для коммунистической верхушки просто даром небес. Лысенко был осыпан наградами и званиями – как партийными, так и научными; он быстро занял довольно высокое место и в партийной иерархии. Похвалы были преждевременны: отсутствие подлинно научной подготовки вылилось в плохо контролируемые и недобросовестные эксперименты. Лысенко не смог придать убедительности своему образу героя, даже прибегнув к фальсификации данных и откровенному мошенничеству.

Однако подозрительные результаты никак не сказались на восхвалениях, которые продолжались, несмотря ни на что. Лысенко по-прежнему оставался неприкасаемым любимцем партии. В конце концов он и сам уверовал в свои дутые заслуги и принялся настаивать на том, что обработанные в процессе яровизации семена могут унаследовать поистине чудесные свойства; например, ржи под силу превратиться в пшеницу, а пшенице – в ячмень. Эти откровения привели в ужас биологов, так как измышления Лысенко основывались на давно опровергнутой многими экспериментами теории эволюции Ламарка. Согласно этой устаревшей теории, организм мог передавать потомству приобретенные признаки. Скажем, растение, с которого удаляли листья, могло якобы давать потомство из лишенных листьев растений. Биолог Джулиан Хаксли заметил как-то, что “если бы эта теория была верна, то все еврейские мальчики давно рождались бы без крайней плоти”.

В отличие от Лысенко, большинство русских ботаников и биологов получили образование еще до революции. Они были прекрасно знакомы с дарвиновской теорией эволюции, которая давала куда более правдоподобное объяснение тому, что наблюдали ученые, и тому, что выдержало проверку самыми тщательными опытами. Русские исследователи знали и об идеях Грегора Менделя, и об экспериментах на плодовых мушках, в которых была выявлена единица наследственности – ген. Однако ослепленный своим политическим возвышением Лысенко не собирался пасовать перед учеными. Будучи не в состоянии опровергнуть их наблюдения, он прибегнул к нападкам ad hominem. В 1935 году он сравнил тех, кто не принял его идеи, с теми, кто не принимал марксизм: заклеймил биологов как “любителей мух, но ненавистников людей”. После этого выпада Сталин первым зааплодировал, крикнув: “Браво, товарищ Лысенко, браво!”

Эта похвала ободрила Лысенко настолько, что он, пользуясь явным покровительством Сталина, объединил свои сельскохозяйственные идеи с идеями коммунистическими. Первой и главной мишенью Лысенко стала генетика; согласно советской интерпретации марксистской доктрины, характер человека должен был кардинально измениться просто от самого факта жизни при коммунизме. Эти приобретенные улучшения будут якобы переданы дальнейшим поколениям, что и станет апофеозом создания героического “нового советского человека”. В политическом плане это было куда более “удобное” убеждение, чем его альтернатива – убеждение в том, что черты и признаки человека формируются под действием неизменного генетического кода, что, разумеется, исключает возможность превратить рожь в пшеницу. Таким образом, Лысенко отверг работу Дарвина о конкуренции в ходе естественного отбора, объявив саму идею антикоммунистической.

В Европе уже шла Вторая мировая война, когда Лысенко с благословения Сталина приступил к чистке ученых, выступивших против его великих замыслов. Его учитель и наставник Вавилов был по надуманному обвинению арестован и приговорен к смертной казни, которую затем заменили на тюремное заключение. В 1943 году он умер в тюрьме от голода. В 1941 году нацистская Германия напала на Россию, и начавшаяся кровопролитная война на время заморозила крестовый поход Лысенко против науки. В 1945 году Советский Союз вышел из войны победителем, заплатив при этом страшную цену в 27 миллионов жизней. Несмотря на то, что Лысенко сохранил свое немалое влияние в партии, некоторые ученые нашли, однако, в себе мужество выступить с критикой его диктатуры. Проведенные исследования показали, что результаты его опытов были либо ошибочными, либо прямо сфальсифицированными. Опасаясь за свое положение, Лысенко обратился за поддержкой к Сталину, пообещав увеличить урожайность пшеницы в десять раз. Невзирая на массу данных о том, что это попросту невозможно, Сталин поддался величию дутого пролетарского гения и направил на поддержку Лысенко всю мощь советской государственно-политической машины.

Почувствовав себя совершенно неуязвимым, Лысенко в 1948 году объявил генетику “фашистской наукой” и “буржуазным извращением”. Политбюро ЦК ВКП (б) объявило о запрете генетики как научной дисциплины на всей территории СССР; отныне единственной “политически верной теорией” стала лысенковщина. Партийное постановление редактировали лично Лысенко и Сталин. Все генетические исследования были запрещены, а дискуссии по этому поводу объявлены вне закона. По всему СССР биологов и генетиков увольняли со службы, а их работа подвергалась публичному осуждению. Около трех тысяч ученых были арестованы, казнены либо отправлены в ГУЛАГ или тюрьмы. Настоящих генетиков, биологов и врачей заменили некомпетентные лизоблюды, верные Лысенко. И, что еще хуже, безграмотная сельскохозяйственная политика Лысенко обрекла страну на вспышки голода[34].

Железная неумолимость, с какой все эти меры проводились в жизнь, полностью парализовала научный дискурс. Сталин умер в 1953 году, но пришедший ему на смену Никита Хрущев тоже лично симпатизировал Лысенко. И только после смещения Хрущева в 1964 году научный истеблишмент России смог наконец взять реванш и перейти в наступление. На общем собрании Академии Наук СССР физик-ядерщик[35] Андрей Сахаров обвинил Лысенко в “постыдном отставании советской биологии, авантюризме, диффамации, увольнении, арестах и смерти многих истинных ученых”. Одновременно с этими эмоциональными обвинениями стали появляться доказательства того, что Лысенко и его соучастники фальсифицировали и подтасовывали данные.

Без политической поддержки могущественных властителей карточный домик лысенковщины тотчас рухнул, не выдержав натиска подлинно научного анализа. Удушающему влиянию Лысенко на советскую науку был положен конец. Государственная пресса, которая прежде превозносила гений Лысенко, теперь на все лады проклинала его. Лысенко был уволен со всех постов, отправлен в отставку и умер в безвестности в 1974 году. Культ его личности резко затормозил развитие генетики, биологии и медицины в Советском Союзе, а мирная кончина вопиющим образом контрастировала с мученической гибелью ученых, уничтожение которых он санкционировал ради воплощения своих безумных и преступных идей. Дело Лысенко было, по словам ученого Джеффри Била, “самой необычной, трагической и в определенном смысле абсурдной научной битвой в истории”.

Но судьба Лысенко – это нечто большее, чем история гордыни одного человека; она многое говорит нам о человеческих свойствах в целом. Сущностная причина преклонения перед делами Лысенко заключается в том, что они были созвучны идеологическим установкам. Это преклонение несет на себе все характерные черты издавна присущей человеку ошибки, известной как подтверждение предвзятости, когда вместо критической оценки имеющихся данных их целенаправленно интерпретируют так, чтобы подтвердить уже утвердившиеся убеждения. Это направляемая эмоциями и внутренне пристрастная форма принятия решений. Она требует невероятно строгого стандарта проверки всех данных, противоречащих исходной вере, но некритично принимает даже шаткие свидетельства в пользу идей, согласующихся с идеологической потребностью. Вместо того чтобы рационально оценить все данные, которые могут подтвердить или опровергнуть убеждение, мотивированное мышление использует предвзятость и отбирает те доказательства, которые подкрепляют то, во что мы и так верим, отбрасывая все, что нас расстраивает и выводит из равновесия.

Мотивированное мышление тесно связано с предвзятостью подтверждения, то есть с нашей склонностью искать, запоминать и встраивать информацию способом, который согласует ее с нашими убеждениями и с нашим мировоззрением, сводя при этом к минимуму противоречащую им информацию. Идея о том, что в нашем сознании присутствует некий внутренний привратник, фильтрующий информацию, отнюдь не нова; за четыре века до рождества Христова греческий историк Фукидид заметил: “Человечеству в высшей мере свойственно уповать на беззаботную надежду, к которой оно стремится, и использовать самодержавный разум для того, чтобы отбросить в сторону то, что его не привлекает”. Это наблюдение было подтверждено многими психологами в двадцатом веке, когда они начали формально исследовать нашу масштабную способность баюкать себя удобными фикциями. За приверженность ложным, пускай и удобным, ценностям нам приходится платить высокую цену, так зачем же и почему мы это делаем?

Этот вопрос привлек внимание психолога-новатора Леона Фестингера, который постулировал, что одновременное следование двум или более противоречащим друг другу убеждениям в отношении какого-то предмета может привести к ментальному возбуждению, к психической ажитации. Эту ажитацию Фестингер назвал “когнитивным диссонансом”, дискомфортом, испытываемым человеком, когда он сталкивается с информацией или действиями, которые вступают в конфликт с привычной информацией или с устоявшимися действиями. Столкнувшись с такой информацией, мы пытаемся избавиться от дискомфорта. Мы можем смириться с тем, что наши прежние воззрения были порочны и неполны, и, подобно идеальному ученому, пересмотреть свои взгляды в свете новых данных. Но смена идеологических пристрастий стоит непомерных когнитивных усилий; гораздо более легкий выбор – это отрицание реальности во имя сохранения веры и убеждений. В парадигме Фестингера мотивированное мышление является механизмом избавления от дискомфорта, вызванного конфликтом разнородной информации; этот механизм “мотивирует” нас принять успокоительную ложь и отвергнуть тревожную реальность.

Эта идея пришла Фестингеру в голову в начале пятидесятых годов, и он принялся искать способ проверить свою гипотезу. Неожиданно его внимание привлек заголовок в местной газете: “Город получил пророчество с планеты Кларион: бегство от потопа”. В статье шла речь о культе, созданном чикагской домохозяйкой Дороти Мартин, которая верила в то, что установила связь с некой планетой Кларион и регулярно получает оттуда сообщения. Дороти механически их записывала – до тех пор, пока инопланетяне не известили ее о том, что 21 декабря 1954 года наступит конец света. Прежде Дороти участвовала в движении дианетики Рона Хаббарда (которое позже было переименовано в сайентологию), но затем решила воспользоваться его методами, заимствованными из второсортных фильмов, и основать собственный культ с той же эстетикой. Получив такую важную весть, Мартин объявила, что накануне конца света в небе появятся летающие тарелки; их увидят истинно верующие, которые будут духовно переселены на Кларион, когда Землю уничтожит великий потоп. Движение Мартин было занято поиском духовной ясности и спасения и потому получило соответствующее название – “Искатели”.

Специфическая природа веры “искателей” сделала их особенными на фоне других апокалиптических сект США. Мартин представила свою веру в ультимативной форме – ее можно было либо принять целиком, либо не принимать вовсе. Секта Мартин не занималась прозелитизмом и не пропагандировала свою веру в СМИ. Тем не менее Дороти Мартин была окружена небольшой группой последователей, которые так истово уверовали в ее пророчества, что отказались не только от своего социального статуса и материального достатка, но и, в некоторых случаях, от супругов и семей, чтобы следовать за ней. Оценив представившуюся уникальную возможность изучить, как именно сильная вера ведет себя при столкновении с неопровержимыми доказательствами, ее подрывающими, Фестингер и его коллеги попросили нескольких студентов присоединиться к “искателям” и понаблюдать изнутри, что станется с верующими при столкновении с неизбежным развенчанием их веры.

В декабре 1954 года “искатели” начали готовиться к надвигавшейся гибели мира. Они нервно ожидали очередного сеанса связи с планетой Кларион, каковой и состоялся в 10 часов утра 20 декабря; в послании было сказано, что верующие спасутся и вознесутся в космос. Надо только предварительно удалить с тела все металлическое, ибо металл может повредить летающие тарелки; после этого все проволочные каркасы лифчиков, застежки и металлические украшения были послушно выброшены. В тот же день пришло несколько новых сообщений, содержавших пароли, произнеся которые, спасенные смогут ступить на борт космических кораблей. Члены группы заучивали наизусть пароли и отзывы, убежденные, что это поможет им пережить гибель мира. В 11.15 вечера Мартин велела своим последователям надеть зимнюю верхнюю одежду, и ближе к полуночи верующие собрались в одном месте и стали, тесно прижавшись друг к другу, молча ждать спасения.

Однако когда пробило полночь, ничего не произошло. Часы на стене показывали пять минут первого, но на других часах было только без пяти двенадцать. Нервозность нарастала. Верующие решили, что правильны те часы, которые отстают, и стали дожидаться момента, когда и вторые часы пробьют полночь. Но спасение не пришло и тогда, когда сошлись большая и маленькая стрелки вторых часов. В комнате нарастало мрачное беспокойство – катаклизм должен был наступить в семь утра, а спасателей всё не было! Около трех часов ночи группа принялась читать и перечитывать пророчество, ища в нем какие-то скрытые, не замеченные прежде символы. Но все попытки хоть как-то рационализировать происходящее оказались тщетными, и это стало ясно даже самим “искателям”. К четырем часам кто-то уже плакал, а кто-то впал в равнодушное оцепенение, не справившись с неимоверным напряжением. Но это уныние длилось недолго, ибо в 4.45 Мартин созвала своих единоверцев и вручила им только что полученное с Клариона послание, каковое гласило:

И постановлено на сей день, что есть только един Бог на земле, и он в тебе, и его рукой написала ты эти слова. Могущественно слово его – и словом его спасены вы, – ибо вырваны вы из пасти смерти и никогда более не будет низведена сила ее на эту землю.

“Искатели” впали в экстаз, убежденные, что именно они своей верой спасли Землю от ее мрачной участи. Ловкой рационализацией они отбросили ложное пророчество прочь, нарисовав себе славную картину подвига. Развернув прежнюю позицию на 180 градусов, они стали красноречивыми проповедниками своей веры и отныне всячески старались привлечь к себе внимание СМИ.

Стоит упомянуть, что “искатели” были не первыми и не последними фанатиками, чья вера после неисполнения пророчеств только усиливалась. Участники движения миллеритов, верившие во второе пришествие Христа в 1844 году, назвали неисполнение пророчества “великим разочарованием”. Но и это фиаско было удачно рационализировано: к 2010 году у адвентистских церквей, прямых наследниц движения миллеритов, по всему миру насчитывалось 22 миллиона последователей. То, что люди после обрушения их догмата веры зачастую становятся еще более истовыми верующими, может показаться нам странным, но это именно то, что предсказали Фестингер и его коллеги. В их основополагающем труде о вопросах веры “Когда не сбывается пророчество” перечислены пять условий, необходимых для того, чтобы это произошло:

1. Вера должна быть глубокой и искренней, она должна быть важна для действий и поступков, то есть определять то, что делает верующий, или как он себя ведет.

2. Верующий человек должен отдать вере всего себя; то есть ради своей веры он обязан предпринять какие-то важные и необратимые действия, после которых нет пути назад. Чем более важными являются такие действия и чем труднее отыграть их назад, тем больше будет такой человек предан своей вере.

3. Вера должна быть достаточно конкретной и в достаточной степени связанной с реальным миром, так, чтобы какие-либо реальные события могли недвусмысленно ее опровергнуть.

4. События, неоспоримо опровергающие веру, должны произойти, и верующий должен их признать.

5. Каждый верующий должен иметь социальную поддержку… [Если] верующий является членом группы глубоко убежденных людей, которые могут поддерживать друг друга, то вера может сохраниться, а верующие будут пытаться проповедовать или убеждать людей, не принадлежащих к этой группе, в том, что их вера истинная.

Позже Фестингер кратко подытожил эти положения содержательным наблюдением, согласно которому “человека с убеждениями трудно изменить. Скажите ему, что вы с ним не согласны, и он отвернется от вас. Покажите ему факты или цифры, и он опровергнет ваши источники. Если же вы будете взывать к логике, он просто не поймет, что вы хотите ему сказать”. Такая неспособность понимать доводы поражает не только религиозных людей: напрасные споры по поводу изменений климата имеют ту же порочную логику. Ощущение того, что климатические изменения трудно поддаются научному объяснению, распространено очень широко, но оно ошибочно – ученые единодушно согласны в том, что мы, люди, являемся тем биологическим видом, который весьма энергично воздействует на климат. Отчасти пропасть между ощущением и реальностью обусловлена многолетним искажением этой реальности в СМИ; данную проблему мы рассмотрим в следующих главах. Механизм такого воздействия известен на протяжении более ста лет: французский ученый Жозеф Фурье выдвинул гипотезу антропогенного влияния на климат еще в 1827 году, а эффекты углекислого газа и других тепличных газов были экспериментально продемонстрированы ирландским физиком Джоном Тиндаллом в 1864 году.

Мы должны удивляться не тому, что люди могут воздействовать на климат, а тому, как быстро они это делают. Древние ледниковые пласты содержат сведения о температурах и атмосферных явлениях на протяжении сотен тысячелетий, и поэтому ученые могут делать выводы о современных темпах потепления; они, бесспорно, в сотни раз выше, чем были в древности. Особую тревогу вызывает вот какой факт: в то время как в древности не было такого момента, когда концентрация углекислого газа достигала бы 300 частиц на миллион (ppm), мы в сентябре 2016 года преодолели порог в 400 ppm, и есть все основания полагать, что в следующем десятилетии данный показатель превысит 600 ppm. Причина этого не может быть природной. За происходящее несет ответственность человечество, и мы не избежим ее, даже если будем упрямо твердить, будто эта концентрация не имеет никакого отношения к человеческой деятельности: дело в том, что двуокись углерода (CO₂), выделяемая при сжигании ископаемого топлива, отличается характерными химическими признаками, которые указывают на нас как на виновников с той же неотвратимостью, с какой отпечатки пальцев на спусковом крючке пистолета изобличают взятого на месте преступления убийцу. Неизбежный вывод заключается в том, что мы сами, своими руками, разрушаем мир, в котором живем.

Доказательства тому практически неоспоримы, и все же есть немало людей, утверждающих, что это не так. Самопровозглашенные “климатические скептики” с презрением отметают убедительные свидетельства самого факта климатических изменений или настаивают на нашей к ним непричастности. Однако эти отрицатели намеренно искажают и подменяют понятия. Научный скептицизм есть неотъемлемая часть исследования, необходимая для того, чтобы понять, подкрепляется ли та или иная гипотеза фактами. Но климатические скептики попросту игнорируют эмпирические данные, которые делают их позицию шаткой. Это не скептицизм; это чистой воды нигилизм, то есть антитеза критического мышления. Я называю таких отрицателей климатических изменений нигилистами, а не скептиками – в полном согласии с мнением научного сообщества. Национальный центр научного образования также считает, что под нигилизмом можно в том числе понимать и необоснованное сомнение или беспочвенное отторжение.

Однако отсутствие всякого научного обоснования ничуть не мешает этой честной компании несведущих диванных экспертов. Они распространяют свои комментарии по всему миру, стараясь принизить и опорочить науку о климате. Климатологи очень и очень часто становятся мишенями их нападок, как и журналисты, сообщающие об открытиях ученых. Ограничься это страстное, клокочущее презрение маргинальным миром интернет-форумов, все было бы не так страшно, но беда в том, что такое же отношение к науке начинает проникать и в прессу. Редакционная политика множества таблоидов является откровенно нигилистической. Особенно отличается на этом поприще газетная империя Мердока, которая с особой яростью отрицает реальность.

Раскол по вопросам климата наиболее бросается в глаза в политике, причем нигилисты с удручающей частотой начинают занимать по всему миру высшие государственные должности. В 2009 году австралийский премьер-министр Тони Эбботт объявил климатические изменения “полной ерундой”. В Великобритании сторонники Партии независимости Соединенного Королевства и даже некоторые консерваторы пытаются преуменьшить значение климатических изменений. Несомненно, однако, что сильнее всего политический нигилизм в этом отношении проявляется в Соединенных Штатах, где проведенное в 2016 году исследование показало, что треть членов Конгресса является климатическими нигилистами. Республиканская партия – это уникум среди всех консервативных партий мира, ибо она откровенно заявляет о своем отрицании климатических проблем. Некоторые республиканцы, такие, к примеру, как сенатор Джим Инфоу[36], утверждали даже, что заявления о климатических изменениях – это заговор ученых, жаждущих получить гранты на исследования. Однако самой экстравагантной является, пожалуй, позиция республиканского президента Дональда Трампа, настаивающего на том, что глобальное потепление – это заговор китайцев, стремящихся подорвать американскую промышленность.

Как же нам, учитывая всю весомость научных доказательств, опровергающих эти измышления, ответить на вопрос, почему они отличаются такой живучестью и пользуются явной и непоколебимой поддержкой? По наивности мы, пожалуй, могли бы предположить, что дело в недопонимании сложившейся ситуации. (Ведь неуклонное повышение среднегодовой температуры действительно может парадоксальным и необъяснимым образом прерываться короткими вспышками холода.) С подобным недопониманием можно справиться очевиднейшим образом: более ясно, более четко и как можно чаще перечислять детали научных исследований. Проблема, однако, заключается в том, что такой наш благонамеренный подход основан на предположении, будто все дело в информационном дефиците и будто публика делает свои выводы на основании баланса доказательств. Но, как мы уже видели, если мотивация активного и энергичного протеста носит идеологический характер, то разумный и спокойный подход неизбежно терпит неудачу.

В последнее время становится все более очевидным, что наука отвергается не по разумным мотивам, а по мотивам идеологическим. Климатический нигилизм чаще присущ людям политически консервативным, придерживающимся традиционных ценностей. Роль идеологии в принятии или отрицании научной климатологии привлекла внимание ученого Стефана Левандовского и его коллег. В своей статье с поразительным названием “НАСА сфабриковало высадку на Луну – следовательно (климатическая) наука – это обман: анатомия мотивированного отторжения науки” они утверждают, что поборники конспирологического мышления склонны отвергать все научно обоснованные доводы, в то время как те, кто отличается идейным консерватизмом или следует мировоззрению адептов свободного рынка, склонны отвергать лишь такие научные данные, которые предполагают регулирующее властное вмешательство, например, данные климатологии.

Эта закономерность проявляется настолько часто и регулярно, что характерные для того или иного политика взгляды могут служить предиктором его климатического нигилизма. Нет, таким образом, ничего удивительного в том, что избиратели и политики, не верящие в изменение климата, группируются в консервативной части политического спектра и отличаются обостренной верой в идеологию свободного рынка. Есть и еще одно свидетельство, позволяющее предполагать, что чем безогляднее некто верит в свободный рынок, тем больше шансов, что он будет оспаривать глобальное потепление[37]. Например, люди, не верящие в возможность регулирования рынка, воспринимают само существование климатических изменений как вызов своей идеологии. Если они не являются нигилистами, то согласие с тем, что деятельность человека может иметь последствия для других людей, представляет для них когнитивную трудность, вынуждающую их исправлять нюансы личной философии. Для многих более простым способом приглушить интеллектуальный дискомфорт является уход в откровенное отрицание с игнорированием неопровержимых доказательств, вступающих в конфликт с укоренившимися убеждениями, или с нападками на них.

Климатические изменения колеблют глубокую веру тех, кто придерживается идеологии абсолютно свободного рынка. Дело в том, что согласие с тем, что климатические изменения являются рукотворными, влечет за собой согласие с нивелирующими эти изменения действиями, необходимость которых неумолимо вытекает из первого признания. Но такой демон регулирования по-настоящему страшит многих либертарианцев. Учитывая, что климатические изменения касаются всех и каждого, согласны они с этим или нет, нерегулируемое использование природных ресурсов посягает на чужие права собственности, что делает его идеологическим эквивалентом нарушения. Следовательно, рушится карточный домик прав собственности. Столкнувшись с этой идеологической дилеммой, некоторые поборники свободного рынка разрешают неизбежный когнитивный диссонанс простым отрицанием существования климатических изменений, а не признанием того факта, что аксиому, которой они придерживались, следует пересмотреть.

Стоит в этой связи заметить, что я вовсе не призываю отказаться от оправданной озабоченности и права задавать вопросы. Вопрос о том, как наилучшим образом справиться с глобальным потеплением, является невероятно сложным, и потому необходим честный, откровенный и, возможно, болезненный разговор на эту тему. Идеологическая слепота в отношении изменения климата поражает не только поборников свободного рынка. Однако конструктивное решение будет найдено лишь в случае признания реального положения вещей: непризнанные проблемы решить нельзя! Но нигилисты не способны преодолеть даже первый барьер на пути к решению – они просто отбрасывают проблему в сторону, исключая тем самым полноценный диалог. Чрезвычайный накал протестов говорит сам за себя – уподобляясь сторонникам культа НЛО, люди, выступающие против признания глобального потепления, не хотят или не могут допустить изменения своих взглядов под давлением доказательств. Уже сама их ярость свидетельствует о том, что такая позиция является эмоциональной, а не разумной. Неспособные обосновать свои воззрения, они прибегают к ругани и крикам, стараясь заглушить своих оппонентов с неудобными взглядами и изгнать реальность из своей безукоризненной и совершенной идеологии. Будет очень печально, если их упрямый напор приведет к серьезным последствиям для будущего нашей родной планеты.

Трудно переоценить влияние идеологических шор на наше восприятие мира, однако попытки количественно оценить это влияние предприняты были. Печально известен опыт, проведенный в 2013 году в Йельском университете; в ходе этого эксперимента Дэн Кахан и его коллеги просили испытуемых решить абсолютно нейтральную проблему – подумать, может ли определенный кожный крем устранить сыпь. Испытуемым предъявляли приведенную ниже таблицу и просили сказать, эффективен крем или нет.

Для того чтобы правильно ответить на этот вопрос, надо проявить немного сообразительности. Интуитивно люди зачастую выбирают наибольшее число, и такие доверчивые испытуемые отвечают, что крем полезен. Более проницательные обращают внимание на то, что число людей, употреблявших крем, более чем вдвое превышает число пациентов, которые им не пользовались. Следовательно, для правильного ответа надо оценить соотношение. Использовали крем 298 человек (223 + 75), а не использовали 128 (107 + 21). В группе использовавших крем улучшение наступило в 223/298 (или приблизительно в 75 процентах) случаев, а ухудшение в 25 процентах (75/298). В контрольной группе приблизительно в 84 процентах (107/128) наступило улучшение, а в 16 процентах – ухудшение. При таком анализе становится ясно – в противоположность интуитивному допущению, – что крем не улучшает состояние пациентов.

Однако испытуемые не знали, что на самом деле психологов интересовал более насущный вопрос, нежели польза косметического средства. Испытуемых, согласно их политическим взглядам, скрытно разделили на консерваторов и либералов. Нейтральный вопрос о креме оказался трудным для многих: неправильный ответ дали 59 процентов участников эксперимента. Выявив математически одаренных испытуемых, психологи задали им другую задачу, и на этот раз вопрос касался проблемы, угрожающей расколом американского общества, – проблемы связи преступности и свободной продажи оружия. Испытуемым была предъявлена такая же таблица, как в случае с кремом, с рандомизированными данными, которые в одном случае говорили о том, что контроль за оборотом оружия снижает преступность, а в другом – что повышает. Обе задачи – на этот раз в политизированном виде – были случайным образом распределены между либералами и консерваторами.

Когда ответы были проанализированы, выяснилась поразительная вещь: математические способности перестали быть предиктором успешности решения задачи. Либералы прекрасно справлялись с заданием, когда в нем предполагалось, что контроль над оборотом оружия снижает преступность, но, сталкиваясь с данными о том, что этот контроль приводит к повышению преступности, теряли свои математические способности и чаще давали неправильный ответ. Консерваторы повели себя точно так же, но они давали неправильные ответы, что называется, с точностью до наоборот: правильно отвечали на вопрос, если из задания следовало, что свободный доступ к оружию снижает преступность, но переставали справляться с заданием, если из данных следовал противоположный вывод. Еще более тревожным было то обстоятельство, что уровень математических способностей не перевешивал влияние политических убеждений – в среднем те, кто обладал хорошими математическими способностями, с большей вероятностью отвечали правильно, когда вывод совпадал с их идеологической позицией.

Итоги исследований Кахана развенчивают идею о том, что причиной разногласий по вопросам науки и технологии – или же политики и объективных данных – является недостаток информации. Скорее из результатов исследования можно заключить, что идеологические мотивации искажают саму способность к мышлению. Но почему так происходит? Гипотеза Кахана заключается в том, что люди обладают склонностью к мышлению, защищающему идентичность: “Стремясь избежать диссонанса и отчуждения от ценимой ими группы, индивиды подсознательно сопротивляются фактологической информации, которая угрожает декларируемым ими ценностям”. Мы не отделяем наши убеждения от своей самости – в какой-то степени наши убеждения нас формируют. Соответственно, существует мощный психологический императив, охраняющий и наше представление о самих себе, и наши отношения с теми, кто разделяет те же идеи и мировоззрение. Нам невероятно трудно отделить наши идеи от ощущения собственной самости – и часто, слишком часто это обрекает нас на фанатичную верность неверным представлениям и на нежелание рассматривать альтернативы, угрожающие самой нашей глубинной идентичности.

Если это кажется вам странным, то подумайте, какие последствия ожидают человека, отвергающего свою идентичность с группой, к которой он принадлежит, и отказывающегося от основополагающих, не подлежащих обсуждению убеждений и допущений, присущих этой группе. Мы обладаем склонностью держаться внутри эхокамеры мнений и идеологий, отражающей наши собственные мнения и идеологии. Это особенно верно для эмоционально окрашенных предметов – таких как религия, политика или убеждения. В этих сферах коллективная верность определенным взглядам настолько укрепляет приверженность неким идеям, что они становятся неоспоримыми и ортодоксальными. За любое отклонение от этих идей можно заплатить непомерно высокую социальную и личную цену, включая остракизм. Обсуждение вопросов веры и убеждений часто грозит обвинением в предательстве и риском стать парией.

Любопытно, что когнитивный диссонанс может быть в какой-то мере избирательным. В опубликованной в 2012 году статье ученые Кентского университета сообщили, что сторонники теории заговоров обладают удивительной способностью придерживаться одновременно двух взаимоисключающих убеждений. В одном исследовании было показано, что чем сильнее испытуемые верили в то, что принцесса Диана инсценировала свою смерть, тем больше они верили и в то, что она была убита. В другом исследовании точно так же было обнаружено, что чем сильнее испытуемый верил в то, что Усама бен Ладен был мертв к тому моменту, когда спецподразделение США атаковало его базу в Пакистане, тем глубже было их убеждение в том, что он остался жив. Каким-то образом сторонники теории заговора обладали способностью принять существование своеобразного “бен Ладена Шрёдингера”: этот бен Ладен мог одновременно существовать и в живом, и в мертвом состоянии. Причина, по которой это не вызывало у самих испытуемых внутреннего конфликта, заключается в непоследовательности их собственных убеждений. До тех пор, пока существует миф заговора, их мировоззрение остается защищенным[38]. Ученые пришли к выводу, что “природа конспирологического убеждения подкрепляется не самими конспирологическими теориями, поддерживающими друг друга, но более широкими убеждениями, поддерживающими конспирологические теории как таковые”.

Тревожная реальность состоит в том, что люди склонны верить в то, что представляется им идеологически близким, и отсеивают информацию, которая вступает в неразрешимый конфликт с их глубинными убеждениями и верой. Мы все в той или иной мере поражены этим пороком и должны отчетливо сознавать его наличие, если надеемся его преодолеть. То, что мы считаем обдуманной, рациональной позицией, может на деле не быть таковой – часто это всего лишь эмоционально окрашенное решение, рядящееся в тогу, заимствованную у рационального мышления и неразрывно слившуюся с тканью наших глубинных представлений о самих себе. Именно это заставляет нас упорно сопротивляться изменениям образа мыслей, даже если к этому нас побуждают неопровержимые факты. Как заметил однажды Джонатан Свифт, “мышление никогда не излечит человека от неверного мнения, каковое никогда не приобретается в результате мышления”.

Однако в конечном счете следование иррациональным убеждениям для нас губительно. Будь то проблема глобального изменения климата, политика в области здравоохранения или даже большая политика, мы – во всех этих случаях – должны оценивать доступную информацию критически, не прибегая к идеологическим линзам, искажающим наше восприятие. Мы можем твердо придерживаться каких-то убеждений, но реальности нет ровным счетом никакого дела до того, во что мы верим. Если же мы настаиваем на примате идеологии над объективной реальностью, то тем самым подвергаем опасности себя и других.

Глава 9

Память остается

“Память есть сокровищница и хранительница всех вещей”.

Марк Туллий Цицерон

“Память – это иллюзия и ничто больше. Это огонь,

который надо постоянно поддерживать”.

Рэй Брэдбери

В уголовном судопроизводстве большое значение придают показаниям свидетелей. Воспоминания тех, кто присутствовал на месте преступления, оказывают сильное воздействие на присяжных. Часто эти показания служат неопровержимыми доказательствами, позволяющими осудить или, наоборот, оправдать подозреваемого. Однако доверие, каковое мы оказываем таким свидетельствам, может быть обмануто. Не говоря уже о реальном риске ошибки при опознании, свидетели с завидной регулярностью реконструируют фрагменты информации, строя связный, но неверный сюжет. Каждый из нас обладает склонностью хранить информацию в таком виде, чтобы она имела для нас смысл. Эти личные схемы формируются в зависимости от нашего собственного опыта, принадлежности к определенной культуре и даже от предрассудков. Подсознательно мы изменяем наши воспоминания о событиях и их последовательности так, чтобы они соответствовали этим факторам. Этот процесс протекает настолько гладко, что мы даже не замечаем, как именно это происходит. Мы воспринимаем свои воспоминания как нечто, полностью соответствующее реальности, хотя как объективные свидетельства они могут быть фундаментально искаженными. Группа Innocence Project, выдвинувшая проект реформы судопроизводства, обнаружила, что ошибочные свидетельские показания являются причиной 73 процентов неправомерных обвинительных приговоров.

Это положение не является результатом умышленного обмана, ибо это порочность самого процесса запоминания. Обстоятельство, что показания разных свидетелей часто противоречат друг другу, коренится в той же фундаментальной гибкости памяти. Но почему дело обстоит именно так? К счастью, причуды памяти издавна вызывали живейший интерес неврологов; в частности, об этом предмете очень подробно писал Оливер Сакс. В своей автобиографии он рассказывает о пережитом им страхе, когда во время налета немецкой авиации во дворе их дома взорвалась зажигательная бомба, едва не уничтожившая все вокруг. Через некоторое время после публикации книги старший брат Сакса сказал Оливеру, что его самого в то время не было в Лондоне, а живописные подробности взрыва он узнал из его (брата) письма: рассказ произвел на юного Оливера неизгладимое впечатление и каким-то образом вплелся в ткань его собственной памяти:

Это большое и сильное огорчение – осознать, что некоторые из самых дорогих нашему сердцу воспоминаний никогда в жизни не имели места или происходили с другими людьми. Подозреваю, что многие восторженные и воодушевляющие переживания, которые кажутся мне подлинно моими, возникли из чужих внушений, которые, повлияв на меня – осознанно или подсознательно, – были затем мною забыты.

Переживания Сакса отнюдь не уникальны. Существует концепция, согласно которой память является надежным хранилищем записей обо всем, что происходило раньше: хранилищем всех наших переживаний, эмоций и событий, на основе которых формировалась наша личность. Но правда заключается в том, что какой бы достоверной ни казалась нам наша память, содержащиеся в ней воспоминания суть всего лишь приближения, которые постоянно переписываются и размываются, искажаясь и изменяясь со временем. Наш разум обладает фантастической склонностью к перетасовке происшедших событий и к изменению сюжетов, он приукрашивает случившееся и упрощает последовательности. Наша память – это не магнитофонная пленка с раз и навсегда запечатленными на ней событиями, и она является невероятно удобным объектом манипуляций, причем манипулировать ею можем как мы сами, так и другие люди.

Такая текучесть памяти может стать поистине удручающей, если решительно этому не противостоять. Например, для меня 2007 год выдался очень богатым на разные события, сильно повлиявшие на мое ближайшее окружение. Чтобы создать отдушину, позволившую бы пережить этот хаос, я стал вести подробный дневник, куда заносил сведения обо всех происходивших тогда событиях. Несколько лет спустя мы с моим другом стали вспоминать те бурные месяцы – будучи писателем, друг хотел написать художественный вариант воспоминаний о тех событиях, сделав их фоном сюжета своей книги. Горя желанием помочь, я начал рыться в дневнике, чтобы освежить воспоминания, и меня страшно удивило, насколько мои записи отличались от наших воспоминаний. Дневник в той или иной степени противоречил воспоминаниям о событиях и их хронологии, не говоря уж о том, что не совпадали даже сами наши с другом воспоминания! Мне стало очень любопытно, и я поднял архив старых электронных писем и сообщений того времени. Они подтвердили точность дневниковых записей, но привели меня к весьма неприятному заключению: наша память независимо от нас реструктурирует детали и с течением времени меняет последовательность событий.

Эта уязвимость памяти может, конечно, удивлять, но, как красноречиво констатировал исследователь памяти Кристофер Френч, “все наши воспоминания суть не что иное как реконструкция, и эта реконструкция в той или иной степени всегда будет грешить искажениями”. Цепочки воспоминаний настолько хрупки, что в них могут внедриться и ложные воспоминания. Известная исследовательница проблем памяти Элизабет Лофтус продемонстрировала это свойство памяти в эксперименте с условным названием “Потерялся в супермаркете”. В серии своих опытов Лофтус и ее сотрудники исследовали вопрос о том, можно ли внедрить в реальные воспоминания абсолютно вымышленное событие. Ученые собрали о каждом испытуемом рассказы родственников о событиях его раннего детства. Разговаривая с испытуемыми, исследователи вставляли в эти правдивые истории какое-нибудь ложное воспоминание – например, о том, как участник эксперимента совсем маленьким потерялся в огромном магазине, был найден неким пожилым человеком и возвращен родителям. Несмотря на то, что это событие было вымышленным от начала до конца, 25 процентов испытуемых не только поверили в его истинность, но и стали припоминать детали, убежденные в том, что именно так все и было. Подобные ложные воспоминания – вовсе не исключение. В других экспериментах было показано, что до 37 процентов испытуемых трактуют ложные воспоминания, индуцированные исследователями, как реальные и добавляют к ним собственные придуманные детали.

Более того, если фальсифицированное воспоминание сопровождается другими, якобы подкрепляющими его свидетельствами, то масштаб ложных воспоминаний и их подробностей стремительно увеличивается. В одном эксперименте его участникам предъявляли сфабрикованные фотографии, на которых они – детьми – находились в гондоле воздушного шара. Такое подкрепление драматически увеличивало число испытуемых, которые вспоминали дополнительные детали этого придуманного полета. Тут, конечно, не надо усматривать попытку испытуемых сознательно и целенаправленно обмануть экспериментатора: происходившее было следствием способа, каким мы интерпретируем и строим наши воспоминания. Лофтус формулирует это так: “Память – это не прибор для воспроизведения видеозаписей, на котором вы просто проигрываете сохраненные изображения; она скорее напоминает страницу Википедии, в которую вы можете вносить изменения, но, что еще важнее, изменения могут вносить и другие люди”.

Мысль о том, что самые дорогие нашему сердцу воспоминания могут меняться – не только нами, но и другими, – способна вызвать нешуточную тревогу, но эта идея подкрепляется добросовестными научными данными. Огромное влияние на нашу память оказывают социальные факторы. Один из таких феноменов называют конформностью памяти (когда воспоминания одного индивида влияют на воспоминания другого). Я сошлюсь на известный пример. Свидетелей убийства министра иностранных дел Швеции Анны Линд перед вызовом на допрос поместили в одной комнате. Вопреки данной им инструкции, они обсуждали свои версии происшедшего, заражая воспоминания друг друга предвзятостью. Когда убийца, Михайло Михайлович, был наконец опознан благодаря кадрам с видеокамеры наблюдений, выяснилось, что описания свидетелей даже отдаленно не напоминали его реальную внешность. Несмотря на то, что показания свидетелей выглядели вполне связными, на деле они оказались совершенно иллюзорными.

Наши воспоминания искажаются также под влиянием сильного стресса. В ходе одного весьма информативного исследования было показано, что отлично подготовленные солдаты, помещенные в условия лагеря для военнопленных, постоянно путались, когда позднее им предлагали узнать своих надзирателей. Это говорило о том, что участники эксперимента после перенесенного испытания не могли надежно реконструировать свои воспоминания.

Однако самый разительный пример неудачи в распознавании воспоминания как ложного был связан с фрейдистской концепцией о вытесненных воспоминаниях. В 1973 году канадский психиатр Лоуренс Паздер принял новую пациентку, Мишель Смит, в своей частной клинике в провинции Виктория. В течение трех лет психоаналитические сеансы проходили вполне обыденно, но в 1976 году, после выкидыша, Мишель впала в тяжелую депрессию, и сеансы стали более интенсивными. Под большим секретом она сообщила Паздеру, что ей явно нужно кое о чем ему рассказать, но она никак не может вспомнить, о чем именно. Во время одного из следующих сеансов Смит вдруг начала неистово кричать, а затем, после 25 минут непрерывного крика, внезапно заговорила с интонациями пятилетнего ребенка. Паздер, заинтригованный таким необычным поведением, решил докопаться до истины и прибегнул к относительно новому в те годы методу психотерапии – к гипнотической регрессии.

Введение в гипноз резко изменило ситуацию: вскрылись все вытесненные и подавленные до тех пор воспоминания. То, что рассказала Мишель, было поистине шокирующим. Мишель поведала, что мать с пяти лет привлекала ее к участию в сатанинском культе, где девочку регулярно подвергали страшному и невообразимо гнусному насилию. В состоянии транса ее подавленные воспоминания раскрылись и зажили своей жизнью, дополняясь все новыми и новыми деталями. Смит рассказала, что ее запирали в клетку и в ходе отвратительных церемоний мучили и насиловали. Она рассказывала, что видела, как люди убивали младенцев, а потом омывались их кровью; а затем и ее саму сделали объектом жуткой оргии, которая продолжалась 81 день и в ходе которой ее насиловали во имя дьявола. После этого старейшины секты стерли память Мишель и залечили шрамы на ее теле.

Паздер, верующий католик, не усомнился в рассказах Мишель. Он был настолько захвачен открывшейся страшной картиной, что провел с ней еще 600 сеансов, стараясь с помощью гипнотической регрессии узнать как можно больше. Увлечение историей пациентки стало причиной разрушения его брака: между ним и Смит начался бурный роман. В 1980 году они опубликовали печально известную книгу “Мишель вспоминает”, посвященную свидетельствам Смит о том, что Паздер назвал “ритуальным насилием”. Несмотря на чудовищное содержание, книга быстро стала бестселлером. Религиозные и евангелические круги рассматривали книгу как доказательство разгула сатанинских культов в Америке. Адвокатские конторы и суды оказались завалены исками о ритуальных преступлениях. Когда вал выдвинутых обвинений буквально захлестнул Соединенные Штаты, Паздера вознесли до небес как эксперта, который заговорил о наличии сатанинских сектах даже в Ватикане.

Однако – при всем поднявшемся ажиотаже и массе кричащих газетных и журнальных заголовков – этому делу недоставало взгляда здорового скептика. Вначале Паздер заявил, что за насилием в отношении Мишель Смит стояла церковь Сатаны, но отказался от своих слов после того, как против него подал судебный иск Антон ЛаВей, основатель церкви Сатаны[39]. Более того, откровения Мишель прямо опровергаются множеством свидетельств. СМИ очень быстро выяснили, кто такая Мишель Смит; оказалось, что ее мать, Вирджиния Проби, умерла от рака, когда Мишель была еще подростком. Вопреки утверждениям, опубликованным в “Мишель вспоминает”, реальная миссис Проби была заботливой и сострадательной женщиной. Отец Мишель, Джек Проби, смог доказать ошибочность большей части обвинений и высказал намерение подать в суд на издателей книги, которые в итоге отказались от планов ее экранизации.

После самого беглого анализа яркие воспоминания Смит рассеялись как дым. Вдобавок в книге были совсем уж чудные детали – например, утверждения, будто Иисус и архангел Михаил заглушили память девочки до “подходящего момента”. Казалось бы, такие странные подробности должны были возбудить большие подозрения. Но вместо этого эмоциональный рассказ глубоко врезался в коллективную душу страны, и хор негодующих голосов продолжал вопить, что в США царит настоящий разгул ритуального насилия. Это извращение логики и способности к здравым суждениям дошло до того, что книгу “Мишель вспоминает” начали иногда использовать как учебное пособие для подготовки социальных работников. Многие сотрудники правоохранительных органов и органов социальной защиты уверовали в реальность сети злодейских сект и стали проявлять невероятную бдительность в отношении одиозного призрака ритуального насилия (ПРН).

Учитывая подобное начало, мы не должны удивляться тому, что неизбежно последовало. Стали регулярно возникать россказни об организованном насилии в стенах дошкольных учреждений, и каждая новая история была страшней предыдущей. В 1982 году прокуроры объявили о разоблачении группы ритуальных педофилов в округе Керн в Калифорнии, где 60 детей показали, что над ними совершались акты насилия; по этому делу было вынесено 36 приговоров. В 1984 году очередь дошла до Центра дневного пребывания детей в Феллс-Экрсе (штат Массачусетс); обвинения основывались на показаниях детей, утверждавших, что, среди прочего, их насиловали ножами, хотя экспертиза не обнаружила никаких следов этого; также дети утверждали, будто в особой секретной комнате их избивали роботы и клоуны. По всей Америке шли процессы о ритуальном насилии, и эта вакханалия продолжалась до начала девяностых годов. Например, в 1991 году дети в Оук-Хилле (Техас) свидетельствовали, что подвергались сексуальному насилию со стороны сатанистов в белых балахонах, которые вдобавок заставляли их расчленять кричащих младенцев.

Абсолютно невероятные обвинения из уст этих детей вроде бы подтверждали опасения тех, кто искренне верил в призрак ритуального насилия. СМИ тоже не выказывали особого сомнения, и во всех этих случаях обвинительные приговоры штамповались, невзирая на полное отсутствие каких бы то ни было объективных доказательств. Однако многим людям это не казалось чем-то важным и необходимым. Ведь, в конце-то концов, какие были у детей причины лгать? У них, рассуждали уверовавшие, не могло быть придуманных воспоминаний со столь достоверными, графически четкими сексуальными деталями. Для того чтобы распутать эту головоломку, нам придется обратиться к одному из самых позорных и прискорбных событий, ставшему, можно сказать, архетипическим для всей этой сатанинской паники: к суду над семейством Мак-Мартинов в 1984 году.

Эта семья владела и управляла дошкольным учреждением в престижном районе Манхэттен-Бич в Калифорнии. В 1983 году некая Джуди Джонсон уведомила полицию о том, что ее сын, посещавший детский сад МакМартинов, подвергся развратным действиям как со стороны ее бывшего мужа, так и со стороны воспитателя Рэя Бакки (сына администратора детского сада Пегги МакМартин-Бакки и внука учредительницы детского сада Вирджинии МакМартин). Джонсон также обвинила сотрудников дневного дошкольного учреждения в скотоложстве и вдобавок заявила, что Рэй Бакки мог летать. Полицейские допросили Бакки и обнаружили – вот же странность! – что он твердо стоит обеими ногами на земле. Никаких доказательств в подтверждение обвинений Джонсон найдено не было. Тем не менее следователи разослали письма родителям почти двухсот детей, где предположили, что с детьми плохо обращались и что их насиловали. Получив такие письма, родители принялись с пристрастием расспрашивать своих малышей, упоминая некоторые конкретные детали; не исключено, в частности, что они спрашивали, не связывал ли их Бакки.

История получила оглушительный резонанс. В течение нескольких недель сотни детей были опрошены сотрудниками благотворительной организации Children’s Institute International (Международный институт детства, МИД), причем этот институт, которым руководит социальный работник Ки МакФарлейн, пользовался весьма своеобразной методикой опроса детей. А именно: сотрудники МИД высказывали предположения о якобы имевших место событиях, откровенно призывая малышей играть роли и притворяться, – в надежде, что это поможет “разговорить” детей, рассказывающих о пережитом. Какими бы похвальными ни были намерения, опрос больше походил на гипнотическое внушение, которое могло привести к сколь угодно фантастическим результатам. Давайте ненадолго отвлечемся и ознакомимся с техникой опроса, использованной сотрудниками МИД:

Опрашивающий: Ты можешь вспомнить изображения голых людей?

Ребенок: (Отрицательно качает головой: “нет”).

Опрашивающий: Ты не помнишь вот эту часть?

Ребенок: (Отрицательно качает головой: “нет”).

Опрашивающий: Почему ты не хочешь хорошенько подумать? Подумай, ладно? Возможно, ты что-нибудь вспомнишь.

…

Опрашивающий: Ты видишь детей на этой фотографии? Каждый из них приходил сюда и говорил с нами. Удивительно, правда?.. Эти дети приходили к нам, и мы обнаружили, что они знают много грязных тайн этого садика. Они пришли к нам и все нам рассказали. Они помогли нам выяснить, что здесь происходило…

Опрашивающий: Как насчет голой кинозвезды? Ребята, вы помните эту игру?[40]

Ребенок: Нет.

Опрашивающий: Все помнят эту игру. Давай посмотрим, может, и ты ее вспомнишь.

Если оглянуться назад, дело представляется совершенно очевидным. По сути, опрашивающие просто заставили юных свидетелей дать ложные показания, либо отвергая отрицательные ответы детей, либо внушая им свои идеи. Малыши, внушаемые от природы и всегда стремящиеся угодить взрослым, изо всех сил старались давать такие ответы, которых от них ждали. Хуже того – внушение пробуждало в детях ужасающие воспоминания о событиях, каких они никогда не переживали. Такая методика опросов является глубоко порочной, и ее использование заставляло детей говорить все более шокирующие вещи. Но все это не интересовало ни тех, кто искренне поверил в истории о калифорнийском садике, ни некритично настроенные СМИ. А ведь высказывания детей попросту противоречили здравому смыслу и выглядели чудовищно гротескными! В рассказах фигурировали потайные подземные ходы, где совершалось насилие, а также летающие ведьмы. Другое приукрашивание – полеты на воздушном шаре – были словно бы позаимствованы из работ Лофтус. Один из детей даже опознал насильника на показанной ему фотографии актера Чака Норриса.

Весной 1984 года Вирджиния МакМартин, Пегги МакМартин-Бакки и Рэй Бакки вместе с еще несколькими сотрудниками детского сада предстали перед судом по обвинению в насилии; подсудимым были предъявлены обвинения по 321 эпизоду в отношении 48 детей. Слушания продолжались два года. Обвинение в лице прокурора Лэйла Рубина предъявило суду потрясающий образец классического призрака ритуального насилия. За это время главные действующие лица расследования обвинений в сатанинском насилии, Мишель Смит и Лоуренс Паздер, встретились с детьми и помогли им нужным образом сформулировать свидетельства. СМИ, освещавшие процесс, откровенно поддерживали сторону обвинения и, несмотря на полное отсутствие вещественных доказательств, выступали за суровый приговор. В 1986 году первая истица, Джуди Джонсон, страдавшая шизофрений, умерла от алкоголизма. Показания детей были противоречивы, безусловно внушены взрослыми, и окружной прокурор назвал позицию обвинения “невероятно слабой”. Он отменил уголовное преследование всех фигурантов, за исключением Рэя и Пегги МакМартин-Бакки. В 1990 году с них также были сняты все обвинения. К этому времени Бакки провели – без приговора – в тюрьме пять лет.

Суд тянулся семь лет и обошелся в 15 миллионов долларов, но в результате судьи даже не смогли вынести приговор. Это был один из самых дорогостоящих судебных процессов в истории США. Репутация детского сада оказалась настолько подорвана, что его пришлось закрыть и ликвидировать, а затем и снести. Никаких подземных ходов обнаружено не было. Дети взрослели и отзывали свои показания, говоря, что давали их под давлением опрашивавших. После просмотра видеозаписей опроса британский психолог Майкл Мэлони осудил его методику, назвав ее принудительной и директивной и заключив, что “многие детские высказывания в ходе опроса явились выражением мнения опрашивавших, а не воспоминаниями самих детей”. Истинное насилие, которому подверглись эти дети, заключалось не в сатанизме, а во внушении ложной памяти с помощью спорных и сомнительных методик.

Единственным полезным следствием всего этого кошмара стало понимание необходимости пересмотра методов получения показаний у юных свидетелей и признание того факта, что детям можно внушить ложные воспоминания, даже руководствуясь лучшими намерениями. Ажиотаж вокруг книги “Мишель вспоминает”, на которой было построено здание теории о воспоминаниях в состоянии гипнотического транса, угас, а сама теория была отвергнута по мере накопления данных о том, что она основана на чистейшей фикции. При всей ужасающей несправедливости, с какой суд и общество обошлись с семьей МакМартинов, им, можно сказать, повезло больше, чем другим, – тем, кого захлестнули валы паники и страха перед призраком ритуального насилия. В ходе подобных судебных процессов в восьмидесятые и девяностые годы по таким же надуманным и фальшивым обвинениям были осуждены сотни людей. Несмотря на то, что многие из этих обвинений были сняты, а приговоры отменены, в тюрьмах до сих пор томятся десятки людей, осужденных за не совершенные ими преступления.

Все сказанное не должно отвлечь нас от невероятной пользы памяти или заставить думать, будто ее искажения, которые свойственны всем нам, в какой-то степени сродни злонамеренному обману. Наша наклонность к конфабуляциям (ложным воспоминаниям) является непременной частью человеческого чувственного опыта. Это, разумеется, не значит, что любой рассказ о каком-то событии априори является искаженным; это лишь значит, что такую возможность надо всегда иметь в виду. Данный щекотливый аспект часто и совершенно неизбежно всплывает в судебных процессах, касающихся таких преступлений против личности, как жестокое обращение или сексуальное насилие, когда единственными доказательствами служат свидетельские показания и имеют место разные, не совпадающие одна с другой версии. Во многих случаях конфликт обусловлен нечестностью одной из сторон, но неудобная правда заключается в том, что иногда воспоминания могут быть либо просто неточными, либо возникшими в результате постороннего влияния. При выяснении последовательности событий нередко возникают трудности, даже если ни одна из сторон не имеет намерения лгать.

Неудивительно, что это вызывает бурную реакцию: мы так привыкли к простой дихотомии между правдивым рассказом и злонамеренной ложью, что совершенно пренебрегаем серым туманом ненадежной памяти. Специалист по памяти Элизабет Лофтус лично выступила в качестве эксперта по оценке свидетельских показаний в нескольких громких судебных процессах, неустанно подчеркивая неосязаемый характер нашей памяти. Ее квалифицированные суждения, несомненно, предотвратили много судебных ошибок, но у большого количества людей это вызвало сильное недовольство. Как следствие, Лофтус неоднократно угрожали судом и физической расправой. За мужество и принципиальность в отстаивании научных взглядов перед лицом невежества и опасности Элизабет Лофтус была удостоена премии Мэддокса “За здравый смысл в науке”. Несмотря на все эти трудности и угрозы, Лофтус и другие исследователи памяти настойчиво и неустанно доказывают, что наше сознание может легко и непринужденно исказить любое воспоминание буквально до неузнаваемости и под влиянием даже небольшого внушения вплести в его ткань самую темную ложь[41].

Регрессия и иные методы гипнотического внушения были полностью дискредитированы как метод раскрытия памяти; было показано, что они лишь стимулируют и кристаллизуют ложные представления и фантазии. Тем не менее гипнотическая регрессия остается в некоторых кругах опасно популярной и продолжает применяться, несмотря на приносимый ею вред. Неуклюжие попытки приложения этого давно опровергнутого способа “извлечения воспоминаний” до сих пор вызывают в семьях серьезные и ненужные трения. Вот что говорит Кристофер Френч:

У меня три чудесные дочки – два подростка, а одна уже взрослая молодая женщина. Я едва ли могу представить себе что-то более страшное, чем ситуацию, когда одна из них, возможно, обратится к психотерапевту с какой-нибудь распространенной психологической проблемой вроде тревожности, бессонницы или депрессии, а после консультации обвинит меня в сексуальных домогательствах к ней в раннем детстве, о которых она “вспомнит” во время сеанса. И несмотря на то, что я с абсолютной достоверностью знаю, что все это неправда, есть шанс, что никакие мои слова не смогут переубедить моих возможных обвинителей.

И это отнюдь не гипотетическое предположение: во всем мире существуют группы поддержки жертв ложных воспоминаний. Однако наша память может заблудиться и сбиться с пути даже на уровне повседневной, обыденной жизни, без каких-либо эффектно разыгранных регрессий, и мы с вами не имеем права недооценивать силу воздействия внушения на наш податливый разум. Вспоминается зловещее редактирование исторических документов, описанное Оруэллом в книге “1984 год”:

Ежедневно и чуть ли не ежеминутно прошлое подгонялось под настоящее. Поэтому документами можно было подтвердить верность любого предсказания Партии; ни единого известия, ни единого мнения, противоречащего нуждам дня, не существовало в записях. Историю, как старый пергамент, выскабливали начисто и писали заново – столько раз, сколько нужно. И не было никакого способа доказать потом подделку[42].

Сама идея о редактировании наших ментальных хроник с помощью какого-то внешнего агента представляется поистине ужасающей. Определенно, у нас есть основания опасаться влияния средств массовой информации и социальных групп на нашу память и восприятие действительности. Силы влияния СМИ, социального давления и незаметного внушения вполне достаточно для искажения воспоминаний и впечатлений. Но еще более страшной является мысль о том, что и без внешних влияний наша память отличается такой же недостоверностью, как газеты из романа Оруэлла – она столь же запятнана ошибками и откровенными вымыслами. Память невероятно важна для нашего существования, но мы должны остерегаться считать ее непогрешимой. Поступать так равноценно тому, чтобы становиться на шаткие мостки, рискуя утонуть.

Глава 10

Кинжал, измышленный воображеньем

Наше сознание – это инструмент расчетов и рассуждений, а наши органы чувств – привратники на пути всего, что мы воспринимаем. Нас окружают мириады звуков, световых раздражителей, вкусов, запахов и осязательных стимулов, которые наш мозг с легкостью отсеивает. Не задумываясь об этом сознательно, мы отличаем пение птицы от треска горящего полена; отличаем прикосновение холодной стали от прикосновения шершавого дуба, а наш взор видит разницу между океанскими волнами и тучами на горизонте. Наши восприятия – это входы, при помощи которых мы строим наше просчитанное представление о мире, эффективно просеивая все данные и отличая полезные сигналы от бессмысленного шума.