Неразумная обезьяна. Почему мы верим в дезинформацию, теории заговора и пропаганду

Желание найти универсальную причину для множества явлений вполне закономерно. В нас от природы заложено стремление к простым объяснениям, простым историям, в которых причина и следствие четко очерчены и понятны. Однако в сложных переплетениях реальности такое положение дел является скорее исключением, чем правилом. Возможно, именно благодаря нашей жажде всеобъемлющих, легко воспринимаемых объяснений столь привлекательна для нас ошибка единственной причины, хотя, как правило, такие суждения либо абсолютно ошибочны, либо настолько упрощают действительность, что становятся абсолютно бесполезными. Тем не менее наше стремление отыскивать смысл в белом шуме означает, что мы всегда будем прибегать к подобным суждениям, невзирая на их полную пустоту и бессодержательность. Эта ошибка давно набила оскомину в политическом и информационном дискурсе, когда идеологически запрограммированные властители дум предлагают простые объяснения и решения для сложных явлений, якобы не понимая того, что зачастую сложившееся положение дел имеет множество конкурирующих причин и усугубляющих факторов. Ошибка редукции может стать проводником самых вредоносных социальных и политических измышлений, цена которых временами становится устрашающей.

В 1918 году, на исходе Первой мировой войны, высший эшелон германской армии – Главное командование сухопутных войск (Oberste Heeresleitung, OHL) – получил де-факто диктаторские полномочия. К концу весеннего наступления на Западном фронте командованию германской армии стало ясно, что война практически проиграна. Видя неизбежность поражения, OHL быстро передало номинальную власть усеченному парламенту. В условиях гражданского правления начались переговоры о перемирии, которые и положили конец войне. Однако ноябрьское перемирие 1918 года вызвало невероятное замешательство в среде националистического правого крыла германского истеблишмента; как могло случиться полное уничтожение могучей имперской военной машины? Смятение еще более усугубляли унизительные условия Версальского мира, по которым вся вина за развязывание войны была возложена на Германию.

Поражение немецких армии и военно-морского флота, бывших гордостью страны, и непомерная финансовая цена проигранной войны были восприняты военными как неслыханное унижение. Многие армейские руководители просто отказывались признавать множество разнообразных причин, приведших Германию к военному поражению. Из пепла уязвленной национальной гордости и сложных реальностей кровопролитной войны родился страшный миф: поражение Германии наверняка стало результатом подрывной деятельности предателей, окопавшихся в тылу; эти предатели давно вынашивали заговор, имевший целью разрушить Германию изнутри. И многие люди искренне поверили в этот миф, в том числе даже те, кто должен был лучше других знать истинное положение вещей. Одним из них оказался генерал Эрих Людендорф[20]. Обедая в 1919 году с британским генералом, сэром Нилом Малкольмом, Людендорф, утратив сдержанность, горячо и сбивчиво высказался о причинах, по которым за год до этого германская армия была принуждена к миру и фактически уничтожена. Неистово пытаясь самооправдаться, Людендорф постоянно возвращался к старой песне о том, что военных предал тыл. Историк Джон Уиллер-Беннетт так описывает разговор двух генералов:

Малкольм спросил его: “Вы хотите сказать, генерал, что вас ударили в спину?” Глаза Людендорфа загорелись, и он вцепился в эту фразу, как собака в сахарную кость. “Ударили в спину? – повторил он. – Да, именно так; нас ударили в спину”. Так родилась легенда, которая с тех пор окончательно никогда не умирала.

Поддавшись логике этого ошибочного откровения, Людендорф превратился в ведущего проповедника теории Dolchstosslegende, мифа об ударе в спину. Эта удобная выдумка позволяла возложить вину на коварных тайных вредителей и была с готовностью подхвачена многими представителями немецкого общества. Личности этих “подлых мерзавцев” варьировали в зависимости от пристрастий и предрассудков верующих: большевики, коммунисты, пацифисты, профсоюзные деятели, республиканцы, евреи, а иногда и все они вместе взятые. Эти сказки звучали сладкой музыкой для ультранационалистов, вторя символизму оперы Рихарда Вагнера “Гибель богов”, в которой Хаген поражает Зигфрида копьем в незащищенную спину. Первые демократические лидеры Веймарской республики, подписавшие перемирие, были заклеймены оголтелыми правыми реакционерами как “ноябрьские преступники”. Эта ярость оказалась по-настоящему глубокой и неподдельной: один из подписавших Компьенское перемирие политиков, Маттиас Эрцбергер, был в 1921 году убит членами ультранационалистической организацией “Консул”, а годом позже его судьбу разделил министр иностранных дел Веймарской республики Вальтер Ратенау.

Конечно, упрощенное объяснение катастрофы предательством было лишено всякого основания, и его полностью опровергли ученые как внутри, так и вне Германии. Но полное отсутствие достоверности редко является препятствием для веры в простые истории, укоренившиеся в общественном сознании. Верующие в миф хватались за любые мнимые случаи предательства, совершенного некими гнусными элементами. Например, Курт Эйснер, журналист еврейского происхождения, был обвинен в измене за организацию забастовки на военном заводе в 1918 году и в 1919-м погиб от руки националиста. При этом Людендорф не мог не знать, что та забастовка не оказала никакого влияния на поражение Германии. К 1918 году Германия исчерпала все свои резервы и была уже фактически сломлена. Однако признание того обстоятельства, что поражение страны объясняется целым рядом сложных причин, не соответствовало вселяющей чувство уверенности простоте, которую преподносила теория удара в спину. Но эта легенда давала верующим в нее и еще кое-что: они получали козла отпущения. Из выдумки, призванной спасти лицо германского генералитета, родилось нечто весьма ядовитое: невероятно вирулентный штамм антисемитизма и глубоко укоренившаяся политическая ненависть. И эта извращенная альтернативная история нашла для себя харизматичного глашатая – молодого австрийского подстрекателя по имени Адольф Гитлер.

Гитлер решительно ухватился за миф об ударе в спину и отдался ему без остатка, ловко вплетя его в собственные растущие антисемитские и антикоммунистические убеждения. В “Майн Кампф” он приписал поражение Германии вредоносному влиянию международного еврейства и марксистских элементов. Нацистская пропаганда клеветнически объявила демократическую Веймарскую республику, уничтоженную самими нацистами, проводником предательства, “болотом коррупции, дегенеративности, национального унижения и беспощадного преследования честной «национальной оппозиции»”. Согласно нацистской пропаганде, это были четырнадцать лет господства евреев, марксистов и “культурных большевиков”. Когда Гитлер в 1933 году пришел к власти, миф об ударе в спину стал не просто мнением, а краеугольным камнем ортодоксальной нацистской идеологии, которую в качестве непререкаемой истины принялись вбивать в головы школьников и взрослых граждан. Самым яростным нападкам подверглись евреи, названные нелояльными элементами, предавшими Германию изнутри. Это обвинение, в свою очередь, стало лицензией на дегуманизацию: при Гитлере нацисты навесили на граждан-евреев ярлык паразитов и предателей.

Подогретая мифом дегуманизация была фундаментом и причиной невиданного в истории по своим масштабам массового уничтожения невинных людей. К 1945 году, к концу Второй мировой войны, нацистское государство хладнокровно и обдуманно убило около 11 миллионов человек, из которых 6 миллионов были евреями. Это было то, что нацисты называли “окончательным решением”, а мы теперь называем Холокостом. Убийства такого масштаба просто невозможно осмыслить; можно лишь сказать, что это еще одно ужасное напоминание о том, насколько малой становится цена человеческой жизни, когда душой народа овладевают зловещие россказни. Мы никогда до конца не поймем извращенную логику, использованную для оправдания такого геноцида, и не должны сами впадать в ошибку редукции, стараясь получить ответы на эти ужасающие вопросы. Но необходимо признать, что редукционистские объяснения сыграли зловещую роль и в бессердечном превращении евреев и многих других в козлов отпущения, и в распространении предрассудков среди самих злодеев и их соучастников.

Ошибка единственной причины бывает разных видов; вероятно, самая убедительная из них – это ложная дилемма, или ложная дихотомия. В таких случаях утверждают, что существует только выбор между двумя крайними мнениями, даже если мнений на самом деле существует множество. Несмотря на свою внутреннюю бессодержательность, ложная дихотомия с успехом используется демагогами, сужающими спектр возможностей до двух. Если аудитория поведется на эту упрощающую ловкость рук, то оратор сумеет легко представить возможные исходы альтернативно – либо как желательные, либо как ничтожные. В итоге ложная дихотомия поляризует людей, уменьшая шансы на компромисс. Макиавеллизм, коварство этого приема заключается в том, что он может заставить противников и колеблющихся присоединиться к оратору, чтобы не упасть в глазах окружающих. В подобной дихотомии содержится следующий подтекст: те, кто не согласен с предложением оратора безоговорочно, неявным образом (а иногда и совершенно в открытую) причисляются к врагам.

Этот пустой вздор обладает мощной убеждающей силой и поистине магнетической способностью направлять мышление доверчивой публики в нужное оратору русло. Следует помнить, что данный прием имеет долгую историю применения его политиками, причем прибегали к нему люди самых разнообразных политических взглядов. Владимир Ленин, выступая в 1920 году, заявил: “Мы абсолютно честно говорим здесь о борьбе пролетариата; каждый человек должен сделать выбор – либо присоединиться к нам, либо встать на сторону наших противников. Любая попытка избежать этого непременно закончится фиаско”. В совершенно иной политической вселенной, восемь десятилетий спустя, президент Джордж Буш-младший воспользовался тем же приемом на объединенной сессии Конгресса США после трагедии 9/11. Весь мир тогда услышал следующее: “Вы либо с нами, либо с террористами”. Несмотря на то, что Ленин и Буш с презрением отнеслись бы к политике друг друга, ирония состоит в том, что оба, не испытывая ни малейших угрызений совести, прибегли к откровенной риторической лжи, чтобы заглушить все мнения, кроме полярно противоположных.

Давнее и постыдное наследие ложных дилемм до сих пор производит сильное и удручающее впечатление; историческими примерами можно было бы заполнить не только эту мою книгу, но и множество других. Например, пьеса Артура Миллера “Суровое испытание” посвящена событиям времен процесса по делу Салемских ведьм. Но написана она была в 1953 году и является блестящей аллегорией на истерию, связанную с разразившейся тогда антикоммунистической паникой. В пьесе заместитель губернатора Дэнфорт допускает именно такую ошибку, когда предупреждает, что “человек может либо согласиться с судом, либо стать обвиняемым по этому делу; третьего не дано”. Вне политики ложные дилеммы используются в эмоционально окрашенных спорах, когда кто-то, желая настоять на своей точке зрения, прибегает к порочной логике при наличии других обоснованных позиций в интервале между крайностями.

Ложная дихотомия по самой своей природе является антитезой рационального дискурса и может стать питательной средой для экстремизма. Внутренняя поляризация, присущая ложным дилеммам, способна помешать прагматичному решению и перечеркнуть конструктивный диалог. Привлекательность ложной дихотомии заключается в ее способности сжимать спектр возможных исходов, оставляя лишь простое противопоставление взаимоисключающих крайностей; этим объясняется притягательность такой дихотомии для деспотов, тиранов и демагогов. Но я с сожалением вынужден отметить, что разлагающее влияние ложной дихотомии со временем не ослабевает и она до сих пор с утомительной предсказуемостью используется во многих сферах. Социальные сети просто изобилуют этим феноменом. Все мы неоднократно наблюдали, как сложные темы, по поводу которых существуют самые разнообразные обоснованные взгляды, пропускаются через примитивное сито, в результате чего в дискурсе остаются только две диаметрально противоположные интерпретации и спектр мнений на интернет-форумах становится курьезно бимодальным.

Нетрудно понять привлекательность ошибки редукции: такой подход предлагает простое, успокаивающее объяснение сложных явлений, поддерживая и усиливая иллюзию понимания. Ложная дихотомия гарантирует людям уютный плед и служит оберегом в нашем противоречивом и путаном мире. Между тем потребность понимать причины и следствия является первым и основным отличительным признаком человека; это вечное стремление было двигателем развития и интеллектуального совершенствования нас как вида на протяжении тысячелетий. Именно эта потребность позволила людям добыть огонь и сформулировать законы квантовой механики. Без неудержимой тяги к пониманию мы были бы лишены огромных пластов искусства и науки. Однако же при всем нашем стремлении к пониманию мы слишком часто становимся жертвами ложных причинно-следственных связей, использующих невнятный язык наших суеверий, ритуалов и даже религий. Как мы увидим в следующей главе, иногда бывает весьма трудно отличить причину от следствия и можно легко заплутать – к нашей всеобщей беде.

Глава 5

Дым без огня

Мы, люди, обладаем неистребимой тягой к предрассудкам и суевериям. Неважно, какими разумными и рациональными мы себя считаем, – все равно лишь очень немногие из нас не испытывают трепета, проходя под лестницей, или не чувствуют страха, разбив зеркало. Кое-кто даже избегает встреч с животными или с числами, которые мы считаем приносящими несчастье. Страх перед числом тринадцать (трискедекафобия) распространен настолько, что в некоторых отелях отсутствуют тринадцатые этажи и тринадцатые номера. В нашу защиту можно сказать, что суеверие не является чисто человеческой чертой: великий психолог Б. Скиннер показал, что мы разделяем эту черту с некоторыми другими видами, например, с самыми обычными голубями.

Свои выводы Скиннер сделал на основании опытов с классическим условным рефлексом. В ходе этих экспериментов птицы получали вознаграждения через неравные промежутки времени с помощью несложного механического устройства. После множества таких случайных вознаграждений любознательные птицы уверовали в то, что некоторые аспекты их поведения приводят к появлению даров, и усвоили довольно сложные ритуалы для ускорения этого процесса. Голуби легко обучались условным рефлексам, устраивая сложные танцы с тем, чтобы умилостивить могущественного и капризного бога еды. Действия эти были изощренными и сложными и регулярно повторялись птицами, жаждавшими вознаграждения. Вот как описывает это сам Скиннер:

Одна птица приучилась обходить клетку против часовой стрелки. Она успевала совершить два – три круга между кормежками. Другая постоянно прижимала голову к верхнему углу клетки. Третья выработала “кивательный” ответ. Она делала вид, что прячет голову за невидимый барьер, а потом снова ее поднимала. Две птицы раскачивались, как маятники… Еще один голубь приучился делать вид, будто клюет несуществующие крошки, совершая соответствующие движения, но не прикасаясь к полу.

За плечами Скиннера великое множество впечатляющих научных открытий, но, читая вышеприведенный отрывок, трудно отделаться от впечатления, что вершиной карьеры очень многих людей является возможность “делать голубей суеверными”. Для Скиннера это было явным доказательством того, что соответствующее поведение закрепляется: когда голуби исполняли свой ритуал, их вознаграждали. Вероятно, голуби не задавали себе вопросов о надежности их системы; им просто казалось, что она работает. Но не стоит слишком строго судить птиц за их заблуждение – в конце концов, люди постоянно делают абсолютно то же самое. Сложные ритуальные танцы, исполнявшиеся голубями Скиннера, во многом являются прямыми аналогами человеческих плясок для вызывания дождя, которые веками практиковались племенами, обитавшими в Америке, Европе и Азии. Такие ритуалы прочно вплетены в ткань нашего общества, и тому есть веские причины. Мы, люди, зоркие наблюдатели, одаренные способностью делать выводы из своих наблюдений, и эта способность долго и хорошо нам служит.

Бесспорно, стремление связывать два и более разных феномена искони присуще человеку, но один только факт, что одно событие предшествует другому, сам по себе отнюдь не означает, будто первое событие тянет за собой второе. Часто бывает нелегко определить, есть ли причинно-следственная связь между двумя наблюдаемыми событиями и не является ли такая хронологическая последовательность всего лишь случайностью. Однако ошибка вывода о том, что некое событие произошло непременно как результат события предшествующего, распространена чрезвычайно широко. Класс неформальных ошибок, возникающих из-за неверной трактовки причинно-следственных отношений, обозначают как принцип post hoc ergo propter hoc (“после этого – значит, вследствие этого”), который с поистине латинской краткостью формулирует саму суть ошибки. Подобные вводящие в заблуждение ошибки являются весьма притягательными, так как предлагают исчерпывающее объяснение причинности, игнорируя тот факт, что простая последовательность событий не является гарантией причинно-следственной связи.

Возьмем для примера такой бич человечества, как малярию – болезнь, преследующую людей на протяжении тысячелетий. В 400 году до н. э., задолго до того, как эта болезнь получила свое современное название, Гиппократ рассуждал о ее причинах, утверждая, будто малярия возникает от дурного воздуха болотистых местностей. Учитывая, что Гиппократ считается отцом медицины, а врачи всего мира по сей день дают клятву его именем, нам, вероятно, не стоит удивляться тому, что его влияние отбросило длинную тень на воззрения многих поколений медиков. Римские врачи тоже отмечали, что эта болезнь склонна поражать тех, кто селится близ топей и болот, а из них еще чаще заболевают те, кто имеет обыкновение выходить из дома по ночам. Это было весьма ценное наблюдение, особенно по меркам античной медицины. Бывали, впрочем, и примеры магического подхода. Например, римский врач Квинт Серен Саммоник просил больных одиннадцать раз писать на амулете слово “абракадабра”, отсекая от него при каждом написании последнюю букву. Такой талисман должен был послужить исцелению.

Предполагаемая связь между сыростью и заболеванием оказалась весьма живучей и подкреплялась мнением многих поколений врачей. Связь эта отражена и в укоренившемся наименовании болезни: малярия в переводе с итальянского означает “дурной воздух”. Только в 1880 году французский военный врач Шарль Луи Альфонс Лаверан открыл возбудителей малярии в крови больного, а спустя всего несколько лет, в 1887-м, еще один военный медик, англичанин Рональд Росс, служивший в Индии, продемонстрировал, что паразитов, вызывающих малярию, могут переносить комары, – этот способ заражения оказался при малярии преимущественным. Поскольку комары ведут ночной образ жизни и размножаются в стоячей воде, то предположенная древними связь между ночными прогулками у болот и заболеваемостью оказалась верной. Но в целом умозаключение было абсолютно вздорным. Заболевание вызывается не дурным воздухом, а паразитами, передаваемыми через укусы комаров, которые обитают и размножаются у воды.

Несмотря на то, что связь между малярией и стоячей водой была истолкована неверно, вывод оказался во всяком случае безвредным. Возможно, что благодаря ему были – хотя и случайным образом – спасены многие жизни, так как врачи советовали держаться подальше от мест, где комары сохраняли и распространяли инфекцию. То же самое можно сказать и о рекомендации Земмельвейса мыть руки. Эта рекомендация, при всей ошибочности ее обоснования, спасла многих молодых матерей. Но это все же счастливая случайность – чаще происходит нечто другое: неверное объединение событий приводит к тяжелым последствиям. Не многие вещи иллюстрируют это лучше, чем отвратительная и достойная презрения паника, вызванная вымышленной связью между вакцинацией и аутизмом, которая разразилась в конце девяностых – начале двухтысячных годов. Вакцинация, наряду с употреблением чистой воды и обязательностью соблюдения правил гигиены, является уникальной, спасающей жизни профилактической мерой. Несмотря на это, у инокуляции и вакцинации с самого начала было множество серьезных противников. В 1772 году одна из проповедей преподобного Эдмунда Мэсси носила весьма характерное и поистине очаровательное название: “Опасная и греховная практика инокуляции”. Священник утверждал, что болезни суть наказания от Господа; следовательно, предупреждение оспы – это “дьявольское действо”, равнозначное кощунству.

Иные выступали против вакцинации из чисто субъективных соображений телесной неприкосновенности или от полного непонимания того, как работает иммунизация. Такое противостояние часто дискредитировало себя само; в 1873 году в Стокгольме сопротивление вакцинации, подкрепленное опорой на религию и превратно понятые представления о правах личности, привело к тому, что охват вакцинацией составил жалкие 40 процентов в сравнении с 90 процентами в остальных регионах Швеции. Но это упрямство было забыто, когда в следующем году произошла массовая вспышка оспы: стоило эпидемии приблизиться к своему пику, как люди начали массово вакцинироваться. По крайней мере в Стокгольме жестокая реальность опасной болезни положила конец самодовольству граждан.

В Европе девятнадцатого века каждая такая вспышка была немалым испытанием – в год оспа уносила 400 тысяч жизней, причем из выздоровевших треть теряла зрение. Заболевшие покрывались наполненными гноем пустулами, которые после вскрытия оставляли обезображивавшие рубцы. Болезнь не щадила никого, поражая и принцев, и нищих. Среди бесчисленных жертв смертоносных ударов оспы можно назвать английскую королеву Марию II, австрийского императора Иосифа I, испанского короля Луиса I, русского царя Петра II, шведскую королеву Ульрику-Элеонору и французского короля Людовика XV.

К началу двадцатого века новые знания в области иммунологии позволили создать вакцины от болезней, которые косили человечество с незапамятных времен. Их жуткий список венчала натуральная оспа, которая к 1959 году регулярно убивала по 2 миллиона человек в год. В том же году мир впервые предпринял серьезные усилия по иммунизации против оспы. К 1979-му вирус был полностью искоренен; в настоящее время он существует лишь в нескольких режимных вирусологических лабораториях. В пятидесятые годы были созданы вакцины против таких некогда распространенных болезней, как полиомиелит и корь, что позволило спасти огромное количество жизней и перевело многие страдания в удел воспоминаний. К 1994 году оба американских континента стали свободны от полиомиелита; к 2002 году то же самое произошло в Европе.

Правда, во многих отношениях вакцины пали жертвами своего собственного успеха. Воспоминания о страшных проявлениях этих болезней начали стираться в общественном сознании. Мы не видим больше людей с лицами, обезображенными оспой, не видим калек, изуродованных полиомиелитом. Из нашего совместного опыта исчез призрак детей, убитых корью, оглохших от нее или перенесших необратимые поражения головного мозга. По мере того как риск становится менее очевидным, абстрактным, страх перед болезнью уступает место самоуспокоенности. Люди забывают о том, насколько глубоко вакцинации изменили к лучшему наш мир[21]. Большую часть двадцатого века общество в целом одобряло вакцинации, если не считать маргиналов, которые не принимали иммунизацию. Но эта когорта изнывала где-то на периферии, в бессильном гневе приписывая вакцинации все мыслимые болезни. В основном эти утверждения были настолько фантастическими, что их можно было спокойно игнорировать[22]. На закате двадцатого века молодым родителям уже не надо было тревожиться о том, что их дети могут умереть в младенчестве, как это случалось с их не столь уж далекими предками. Выживание стало практически гарантированной данностью – но зато теперь у людей появились новые страхи.

Главным их содержанием сделалась растущая озабоченность по поводу нарушений развития. В конце двадцатого века среди детей наметилась тенденция к росту заболеваемости аутизмом, и это привело родителей в ужас. Признаки расстройств спектра аутизма, как правило, проявляются вскоре после того, как ребенку сделали первые прививки. В глазах некоторых это означает неприятную и опасную связь – а может, аутизм вызван иммунизацией? Никаких убедительных медицинских данных, подкрепляющих это мрачное предположение, получено не было, но зато есть данные, которые ему прямо противоречат. Эта ложная связь, вероятно, была бы постепенно оттеснена на периферию общественного сознания, если бы не неуемная активность печально известного британского гастроэнтеролога Эндрю Уэйкфилда.

В 1998 году Уэйкфилд и соавторы опубликовали в авторитетном журнале “Ланцет” небольшую статью об исследовании 12 больных детей с аутизмом; в этой статье авторы утверждали, что ими был открыт комплекс кишечных симптомов, которые сочетаются с аутизмом. Авторы назвали это расстройство аутистическим энтероколитом, а затем, уже в ходе обсуждения статьи, высказали чисто спекулятивное предположение: мол, не исключено, что эти изменения связаны с вакцинацией от кори. Это было мимолетное утверждение, лишенное какой-либо подтверждающей информации. В нормальных условиях данная шаткая гипотеза была бы отброшена как безосновательная, но Уэйкфилд сделал не вполне обычный ход – он созвал пресс-конференцию. Не будучи скован правилами ведения строгой научной полемики, Уэйкфилд объявил, что ему удалось обнаружить связь между введением вакцины от кори, свинки и краснухи и аутизмом и что эта тройная вакцина небезопасна. Его заявление послужило спусковым крючком кампании, которую развернули люди, уже давно встревоженные ростом заболеваемости аутизмом.

По крайней мере поначалу громкое заявление Уэйкфилда произвело слабое воздействие на общественный дискурс. Утверждения его противоречили множеству куда более убедительных данных. Журналисты, профессионально освещавшие положение дел в науке и медицине, оказались достаточно прозорливыми для того, чтобы распознать недобросовестность заявления и поставить заслон на пути распространения саморекламы Уэйкфилда. Однако упрямые и убежденные противники вакцинаций сумели протолкнуть историю в мейнстрим, обойдя научную журналистику и подсунув ее более доверчивым репортерам в обертке историй из жизни. Невежественные в медицине журналисты выступили от имени озабоченного тревогами простого человека и начали красноречиво увязывать симптомы аутизма с прививками, укрепляя впечатление об их причинно-следственной связи. Для активистов движения против вакцинаций, которым как воздух требовалась всеобщая паника, это был просто дар божий: к 2002 году приблизительно 10 процентов всех научно-популярных статей, опубликованных в Соединенном Королевстве, были посвящены вакцине от кори, свинки и краснухи; при этом 80 процентов этих статей написали люди, не имеющие никакого отношения ни к науке, ни к медицине. Врач и писатель Бен Голдакр кратко и емко охарактеризовал абсурдность сложившейся ситуации: “Мы все вдруг стали получать сведения и советы по поводу сложнейших проблем иммунологии и эпидемиологии от тех, кому прежде было свойственно рассказывать о происшествиях с селебрити по дороге на званые обеды”.

Такое вопиющее несоответствие между реальным научным опытом и заголовками сенсационных статей было весьма показательным; представители научно-популярной журналистики прекрасно знали о давней склонности организаторов кампаний против прививок неверно толковать данные научных исследований и достаточно хорошо владели научной методикой для того, чтобы развенчать мифологию Уэйкфилда. Когда добросовестные обозреватели писали о вакцине КСК, они, как правило, особо подчеркивали, что достоверных данных о благотворном влиянии вакцинации более чем достаточно, в то время как данных о связи вакцинации с аутизмом на самом деле не существует вовсе. Однако на фоне шумной и крикливой кампании “в защиту” несчастных детей разумные голоса представителей научного сообщества, настаивающих на том, что прививки спасают бесчисленные жизни, тонули в оголтелом лае и в водовороте паники. Как гласит известная поговорка, бумага не краснеет, и полная научная несостоятельность журналистов, знаменитостей и общественных деятелей, вовлеченных в распространение панических настроений, не была замечена публикой. Средства массовой информации начали склоняться на сторону Уэйкфилда и его соратников; газета “Телеграф” льстиво назвала его “поборником прав пациентов”, совершенно при этом игнорируя единодушные утверждения медицинского сообщества о безопасности и эффективности вакцинации.

Такой мощный всплеск “праведного негодования” привел – и это было неизбежно – к удручающим последствиям. В течение буквально нескольких месяцев число вакцинаций в Западной Европе резко пошло на убыль. Сложилась невероятно опасная ситуация. Особенно контагиозной (заразной) является корь, так как она распространяется воздушно-капельным путем и не заболеть ею очень трудно. Каждый больной, в свою очередь, является источником заражения для 12–18 человек. Причем тяжела не только сама корь: она может вызывать побочные эффекты и осложнения, в том числе глухоту и поражения головного мозга. Корь смертоносна; каждый год она убивает до 160 тысяч человек. Прививка от кори спасает более миллиона жизней в год, но поводов для самоуспокоения нет. Вирус кори весьма устойчиво сохраняется в популяции, и поэтому необходим коллективный иммунитет для того, чтобы корь не стала эндемичным заболеванием. Индивиды, обладающие иммунитетом, образуют своего рода противопожарный барьер (“брандмауэр”), защищающий тех, кто не может быть вакцинирован по медицинским показаниям, – маленьких детей и людей, страдающих определенными заболеваниями, исключающими иммунизацию. Для такой вирулентной инфекции, как корь, доля иммунизированного населения должна составлять не меньше 94 процентов.

Благодаря легковерному и в высшей степени непорядочному поведению многих средств массовой информации сомнительные измышления Уэйкфилда получили широчайшее распространение. В итоге риск вакцинации оказался непомерно преувеличен[23] – вопреки гигантскому объему данных, доказывающих безопасность и невероятную эффективность прививок. В Великобритании, эпицентре прививочного конфликта, число иммунизаций снизилось на 62 процента. Вспышки необычайно вирулентной болезни, бывшие прежде большой редкостью, стали теперь обыденным явлением. В Ирландии, в Дублине, снижение частоты вакцинаций создало идеальные условия для вирусного реванша. В результате трое детей умерли, а у нескольких развились необратимые осложнения.

Достойным уважения исключением на фоне повального безумия СМИ стал журналист-расследователь Брайан Дир. Дир скептически отнесся к пронзительным воплям противников вакцинации, сознавая, что заявления Уэйкфилда прямо противоречат громадному массиву научных данных. В 2004 году Дир опубликовал свидетельства о том, что Уэйкфилд получил 55 тысяч фунтов стерлингов от юристов, стремившихся завладеть сведениями, которые позволили бы им вчинить иск в отношении производителей вакцины. Уэйкфилд пренебрег научной этикой и не заявил об этом потенциальном конфликте интересов. Дир также представил неопровержимые доказательства того, что Уэйкфилд подал заявку на патент альтернативной вакцины КСК и был осведомлен о результатах работы своей собственной лаборатории, которые абсолютно не соответствовали его публичным утверждениям. Журнал “Ланцет” признал, что в статье Уэйкфилда присутствовали “фатальные ошибки”; в ответ Уэйкфилд подал на Дира в суд за клевету. Это была достаточно прозрачная и неуклюжая попытка сдержать вал доказательств его (Уэйкфилда) недобросовестности. К счастью для всех, Уэйкфилд недооценил упорство Дира, который опубликовал новые серьезные свидетельства двуличного поведения Уэйкфилда. К 2006 году Дир сумел доказать не только то, что утверждения Уэйкфилда не имели никакой ценности, но и то, что он, помимо всего прочего, получил 465 563 фунта стерлингов от судебных адвокатов, которые надеялись, что ему удастся отыскать доказательства вредоносности вакцины КСК. В конечном счете Уэйкфилд был вынужден отозвать иск и оплатить все издержки.

Это был погребальный звон по культу Уэйкфилда. Британский Генеральный медицинский совет инициировал тщательное расследование, а “Ланцет” дезавуировал статьи Уэйкфилда после обнаружения в них признаков научной недобросовестности. В апреле 2010 года Дир показал, что Уэйкфилд фальсифицировал свои данные. Месяцем позже комитет Генерального медицинского совета признал Уэйкфилда виновным в серьезных нарушениях профессиональной этики и в недопустимых действиях в отношении детей с задержкой развития. Уэйкфилд был исключен из врачебного реестра, а Дир опубликовал сведения о том, что Уэйкфилд планировал продажу фиктивных свидетельств о заболеваниях, что должно было приносить ему годовой доход в 43 миллиона фунтов. Падение Уэйкфилда с высот медийного Олимпа и превращение его в медицинского парию совершилось. Профессор Фиона Годли, редактор “Британского медицинского журнала”, описала самую суть возмутительного поведения Уэйкфилда, не стесняясь в выражениях:

Кто совершил это мошенничество? Нет сомнения, что это был Уэйкфилд… [Он] имел все возможности либо повторить и подтвердить свои исследования, либо признать их ошибочность. Он отказался от обеих возможностей. Он отказался последовать примеру десяти своих соавторов, которые отозвали интерпретацию результатов работы, опубликованной в 2004 году, и отказался признать их недостоверность. Вместо этого он, несмотря на то, что был лишен всех своих профессиональных и научных званий, продолжает настаивать на собственной правоте. Его поведение по-прежнему создает угрозу общественному здоровью, угрозу, раздуваемую однобокими репортажами и неэффективной реакцией правительства, ученых, медицинских журналов и медицинских специалистов.

Аутистический энтероколит оказался мифом, результаты работы были невоспроизводимы, а все ее выводы подкреплялись лишь ложными данными Уэйкфилда[24]. Тем не менее при всем обилии доказательств, которые неизбежно привели к выводу о явном мошенничестве Уэйкфилда, многие до сих пор тянутся под его знамена, убежденные в том, что аутизм их детей стал следствием вакцинации против кори, свинки и краснухи. Мощнейшим аргументом в их глазах выглядит тот факт, что спустя какое-то (не одинаковое для всех) время после вакцинации у детей появились признаки аутизма. Это типичная логическая ошибка – post hoc ergo propter hoc – в ее страшной крайности. При всей простоте данного объяснения из его посылки абсолютно не следует предложенный вывод. Повышение заболеваемости аутизмом не имеет ничего общего с вакцинацией, а самая очевидная причина заключается, вероятнее всего, в расширении диагностических критериев аутизма. Манифестация аутизма после прививок тоже не вызывает особого удивления: аутизм проявляется в раннем детстве, и его характерные симптомы – нарушение способности к общению – обычно дают знать о себе к двух- или трехлетнему возрасту, то есть вскоре после иммунизации. Ошибочное приложение к этой последовательности отношения причинности оказалось достаточным для придания достоверности искусственно раскрученной панике.

Пик паранойи, связанной с вакциной против кори, свинки и краснухи (КСК), миновал в начале двухтысячных, но пострадали от этого сумасшествия не только дети – его жертвами пали и взрослые. Родители, напуганные вакцинацией, стали отказываться делать защитные прививки своим детям, и этот страх начал медленно расползаться по всему миру. Эти дети росли без иммунизации, в обстановке сниженного популяционного иммунитета с вполне предсказуемым результатом для Европы и Америки. В 2011 году в Европе были зарегистрированы 26 тысяч случаев кори с девятью смертельными исходами. Были госпитализированы 7 288 больных. К 2018 году заболеваемость корью возросла до 82 596 случаев в год. В 2012 году в Великобритании заболеваемость достигла пика за двадцатилетний период, а в 2013 году произошла вспышка кори в Уэльсе – там заболели 1200 человек, из которых один умер. В Ирландии в 2010 году было 443 случая, что в два раза превышало показатели предыдущего года. В Северном Корке уровень вакцинации снизился до антирекорда – 26,6 процента.

В недавнем прошлом в Америке не наблюдали заболеваний корью, но теперь болезнь стала эндемичной. В 2014 году в 27 штатах было зафиксировано 677 случаев, то есть столько же, сколько за предыдущие двадцать лет. В следующем году один больной заразил по меньшей мере 150 человек в Диснейленде, и власти заявили, что “виной вспышки 2015 года стали частые отказы от вакцинации”. В начале 2019 года Нью-Йорк превратился в арену самой крупной вспышки кори за последние десятилетия. Ее жертвы – это результат былой паники по поводу вакцинаций. ВОЗ меланхолично констатирует, что в этом явлении нет ничего нового: “Борьба с антипрививочными настроениями была большой проблемой еще во времена Дженнера[25]. Лучший способ борьбы – это без устали опровергать лживые измышления, предоставляя при любой возможности научно обоснованные данные. Однако это легче сказать, чем сделать, потому что противники в этой кампании играют не по правилам науки”.

Масштаб проблемы оказался таким грандиозным, что в 2019 году ВОЗ впервые в истории объявила отказ от прививок входящим в десятку ведущих угроз состоянию здоровья мира. Позволю себе повторить, что паника, связанная с вакциной СКС, подкреплялась тем обстоятельством, что вакцинация иногда предшествовала первым проявлениям аутизма. Это случайное совпадение активисты антипрививочного движения использовали для того, чтобы внушить наивным людям ошибочное суждение типа post hoc ergo propter hoc и подогреть массовые деструктивные настроения. Последствия, с которыми мы сталкиваемся по сей день, красноречиво напоминают о том, какими бедствиями чревато дефектное мышление. Но в этой панике был и еще один элемент, способствовавший раздуванию страхов: культурный дух нашего времени. Оглядываясь на то, что произошло, мы с вами можем удивиться несоразмерности страха перед гипотетическим риском аутизма и страха перед теми ужасами, которых позволяют избежать прививки.

Ответ, на мой взгляд, лежит на поверхности: для родителей начала двухтысячных картины эпидемий и рассказы о детях, умерших или ставших инвалидами от кори, не были частью культурной памяти, частью культурного лексикона. Научные исследования и усилия органов здравоохранения привели к настолько резкому снижению заболеваемости, что упоминание о вирусе кори не вызывало тревожного резонанса в душах родителей. А вот аутизм, напротив, так часто обсуждался в СМИ и на кухнях, что стал элементом народной культуры. В журналах и газетах из номера в номер печатали душещипательные истории о том, с какими вызовами приходится сталкиваться детям с аутизмом, и о возможных причинах очевидного роста заболеваемости аутизмом. Увлекшись этими спекуляциями, журналисты забыли об одном обыденном, но очень важном факте: за предыдущие годы были значительно расширены диагностические критерии аутизма и те дети, которые всего несколько лет назад считались бы умственно отсталыми, теперь были отнесены к группе больных из спектра аутизма. Ребята, которых раньше помещали в специализированные учреждения, делая их практически невидимыми для общества, внезапно оказались в центре всеобщего внимания. Идея “аутизма” стала доступной широкой публике, а идея о пагубности эпидемий кори до публики не дошла. Концептуальная “доступность” исказила восприятие и привела к трагическим последствиям.

Этот феномен придания большего веса легко доступной или свежей информации известен под названием эвристики доступности. На самом деле выносить суждение, опираясь на наглядные и ясные примеры, которые легко вспоминаются, – это значит выбирать путь наименьшего сопротивления. Данный феномен основан на следующем допущении: если что-то вспоминается первым, то это “что-то” и есть самое важное или, по крайней мере, более важное, чем какое-либо альтернативное объяснение. Чем легче вспомнить информацию, тем большее значение мы ей придаем. Это по сути искажает наше мнение в пользу недавней информации или врезавшихся в память примеров. Однако сам тот факт, что какая-то информация свежа или хорошо запомнилась, не делает ее истинной, так же как ни одно выведенное из этого умозаключение не может считаться гарантированно правильным. Встревоженным родителям было легче вспомнить пугающие истории об аутизме, чем подумать о смертях, вызванных корью, несмотря даже на то, что опасность кори во много раз превосходит опасность несуществующего риска аутизма.

Предубеждение доступности – это всего лишь один тип ментального срезания углов из целого семейства эвристических подходов. Иногда причина заключается в том, что быстроту мы ценим выше качества. Если речь идет о выживании, то в быстроте есть определенные и неоспоримые преимущества. Предположим, что мы находимся в диком лесу и вдруг слышим шорох в кустах. Скорее всего, не произошло ничего страшного: возможно, ветер прошуршал листвой, вспорхнула птичка или пробежала лиса. В зависимости от того, где именно мы находимся и что нам известно об этом месте, мы, вероятно, можем прикинуть, какова причина шороха. Но, как правило, мы этого не делаем – наше сознание, подстегнутое чувством опасности, переходит к действию. Подобное поведение может спасти нам жизнь, если, например, под кустом притаилась ядовитая змея.

Принятие такого решения и осуществление реакции происходят настолько быстро, что нам кажется, будто мы делаем это без участия мышления. Эти правила поведения являются эвристическими, они призваны сохранять нам жизнь за счет обхода осмысленного принятия решения, когда ошибку допускают из предосторожности. Такой путь, конечно, несовершенен, и работает он, как автопилот. Психолог Даниэль Канеман подразделяет наше мышление на две различные категории: систему 1 и систему 2. В классификации Канемана системе 1 соответствует быстрый, интуитивный и автоматический ответ; наоборот, система 2 предусматривает более медленное и более аналитическое мышление, в котором доминирует разум. Эти системы дополняют друг друга: логическое мышление требует расхода мыслительной энергии, а эвристический подход спасает нам жизнь. По словам Канемана, “в этом сущность интуитивной эвристики: оказываясь перед необходимостью трудного решения, мы реагируем на более простую дилемму, даже не замечая этой подмены”.

Эвристика не только защищает нас от змей – она лежит в фундаменте нашего мышления. Даже если мы мыслим аналитически, мы все равно используем элементы обеих систем – настолько глубоко внедрена эвристика в стиль наших рассуждений. Канеман и его коллеги идентифицировали множество ее типов, которые играют важнейшую роль в нашей способности к умозаключениям. Проблема заключается в том, что вывод умозаключений из быстро припоминаемых примеров может легко привести к серьезным ошибкам. Обычно мы отчетливее всего вспоминаем не репрезентативные с точки зрения рационального содержания случаи, а наиболее эмоционально окрашенные примеры. Люди драматически переоценивают риск смерти от терроризма и насилия, опасно недооценивая таких более вероятных убийц, как болезни сердца или инсульт. Короче говоря, если мы опираемся в своих суждениях только на эвристику, то рискуем делать неверные умозаключения и в конце концов впадаем в заблуждения. Цитируя Канемана, “эвристика очень полезна, но иногда приводит к тяжелым и системным ошибкам”.

Интуитивное эвристическое мышление действительно может быть быстрым, но одновременно оно грозит многими ловушками и подводными камнями. Возьмем для примера простой вопрос, приведенный Канеманом в его книге “Мышление быстрое и медленное”. Бейсбольный мяч и бейсбольная бита вместе стоят 110 долларов, при этом бита стоит на 100 долларов дороже мяча. Сколько стоит мяч? Интуитивно большинство людей не задумываясь отвечают: 10 долларов. Но это неверный ответ, так как тогда бита будет стоить 110 долларов, а вместе мяч и бита будут стоить 120 долларов. Правильный ответ мы получим, если прибегнем к алгебре. Если x – это стоимость биты, а y – стоимость мяча, то мы получим систему двух линейных уравнений:

x + y = 110

x – y = 100

Сложив эти уравнения, мы получим 2x = 210, откуда следует, что стоимость бейсбольной биты, x, равна 105 долларам. Отсюда мы выводим, что мяч стоит 5 долларов. Если вы расстроились, то напрасно – как утверждает Канеман, такую ошибку делают даже очень умные люди:

Несколько тысяч университетских студентов брались отвечать на этот вопрос, и результаты оказались шокирующими. Более 50 процентов студентов Гарварда, Массачусетского технологического института и Принстона давали интуитивный, то есть неверный ответ. В менее рафинированных учебных заведениях доля неправильных ответов составляла до 80 процентов… многие люди слишком самоуверенны и склонны слишком сильно доверять своей интуиции. Видимо, они считают умственные усилия неприятными и всеми силами стараются их избегать.

Мы говорим об опоре на интуицию и инстинкты, но автоматические реакции просто не годятся для решения любых задач, требующих хотя бы грана анализа и рассмотрения нюансов. Неприятная реальность заключается в том, что при столкновении с необходимостью принятия решения наша имплицитная вера в быстрый ответ и ощущение собственной правоты часто уводят нас в сторону от истины, причем иногда – с опасными последствиями. Мы должны соблюдать невероятную осторожность, делая заключения о причинно-следственной связи на основании ограниченных данных, и остерегаться скоропалительных, ничем не подтверждаемых выводов. Вопреки расхожей древней мудрости, дым часто бывает и без огня. Трагедия заключается в том, что, занимаясь поиском призрачного огня, мы часто собственными руками разжигаем адское пламя.

Глава 6

Природа зверя

На свете есть мало вещей, которые порождали бы в обществе такое же напряжение, как иммиграция. Во всем мире в некоторых городских кварталах существует ощутимый страх перед опасностью быть поглощенными и подавленными чуждыми пришельцами. Этот предположительный пришелец необязательно должен быть чужеземцем – подобные страхи касаются и граждан собственной страны, но иной этнической или расовой принадлежности. В этом отношении Соединенные Штаты, страна с очень непростой расовой историей, является, пожалуй, самым наглядным примером. Рабство послужило той искрой, которая воспламенила огонь Гражданской войны. Хотя победа Авраама Линкольна привела к эмансипации 4 миллионов черных американских рабов, они даже и после освобождения часто подвергались остракизму и дискриминации: их оттесняли на обочину общества. В течение многих десятилетий после окончания Гражданской войны в США была узаконена расовая сегрегация и ограничение избирательного права, делавшие афроамериканцев гражданами второго сорта и объектом невыносимого угнетения.

Зарождение в пятидесятые годы движения за гражданские права дало надежду на построение более совершенного мира. 28 августа 1963 года Мартин Лютер Кинг-младший, выступая перед 250 тысячами своих сторонников у подножья памятника Линкольну, выразил надежду на то, что настанет день, когда о людях “будут судить не по цвету их кожи, а по моральным качествам”. Не прошло и десяти лет, как были приняты законы об избирательном праве и о гражданских правах, согласно которым расовая дискриминация или насилие на расовой почве стали преступлениями на федеральном уровне. Прискорбно, что доктору Кингу было не суждено дожить до этого: в 1968 году он был убит. В начале семидесятых газеты полнились удивлением и радостью: “Неужели наступила эпоха пострасового общества, исполнилась мечта Кинга об обществе, в котором расовая принадлежность перестанет быть роковым предначертанием, а предрассудки, обусловленные уровнем меланина в коже, станут реликтом времен невежества и отсталости?” Избрание Барака Обамы президентом США в 2008 году вызвало волну оптимизма; казалось, что наконец-то наступила эра пострасового общества.

Увы, это был всего лишь один из случаев, когда желаемое принимают за действительное. Прежние настроения, в некоторой степени сдерживаемые законодательным принуждением, на самом деле никуда не делись. Их просто научились лучше скрывать. На посту президента Обаме приходилось в течение всего срока сталкиваться с расизмом – как скрытым, так и совершенно явным. Быстро явилась на свет конспирологическая теория, согласно которой Обама родился в Кении, а следовательно, его пребывание в Белом доме незаконно. Сторонники этой гипотезы утверждали, что свидетельство о рождении Обамы подделано, а сам он тайно исповедует ислам. Это была достаточно грубая попытка дискредитировать президента и представить его “неамериканцем”. К чести Обамы надо сказать, что отнесся он к этим обвинениям соответственно – с характерным для него юмором. Но нашлись и те, кто в принципе не желал смириться с признанием того факта, что этот успешный черный мужчина мог быть “истинным американцем”. И самым шумным проповедником теории о неамериканском происхождении Обамы оказался, несомненно, Дональд Трамп – звезда телевизионных реалити-шоу.

Когда в 2016 году Трамп вступил в президентскую гонку, он оседлал конька откровенного, оголтелого расизма и ксенофобии. Он занимался очернением иммигрантов и сделал возведение защитной стены на границе с Мексикой краеугольным камнем своей предвыборной кампании. Главный месседж его агитации заключался в том, что все беды Америки проистекают от иммигрантов и чужаков, и он, Трамп, непременно вышвырнет их вон. В прогрессивном обществе подобные заявления перечеркнули бы все шансы такого кандидата на избрание, однако эта откровенная ксенофобия пришлась по вкусу белым националистам, которые начали выползать из всех щелей, поняв, что теперь можно откровенно заявлять о своем расизме. Дэвид Дюк, бывший лидер Ку-Клукс-Клана, поддержал Трампа, твердя с восторгом, что “он вернет нам нашу страну”. Кампанию Трампа вел Стив Бэннон, сайт которого, “Брейтбарт”, сделал своей центральной темой белый национализм. Трампа поддержали сторонник превосходства белой расы Ричард Спенсер и только что народившееся тогда движение “альтернативных правых”. Неонацистские группировки и белые националисты по всей стране открыто восхваляли Трампа. Симпатии таких союзников должны были, по идее, стать для него поцелуем смерти, но в ноябре 2016 года Трамп выиграл президентские выборы в США – к вящей радости белых националистов и к великому огорчению всех остальных.

Тем временем ситуация накалилась и по другую сторону Атлантики. В 2016 году, в преддверии референдума о выходе Британии из Европейского Союза, пресса сообщала об увеличении числа преступлений на почве ненависти. Отрицательное отношение к иммиграции было, пожалуй, единственным безусловным показателем того, что этот человек проголосует за “Выход”. Кампания сопровождалась неприкрытой ксенофобией. Найджел Фараж, демагогический лидер Партии независимости Соединенного Королевства, опубликовал антиммигрантский плакат, на котором изображена очередь темнокожих людей, стоящая на пограничном контрольно-пропускном пункте. Эта лживая картинка якобы иллюстрировала следствие членства Великобритании в ЕС. Член лейбористской партии, политик Джо Кокс была ранена выстрелами из пистолета и ударами ножом и через несколько часов скончалась; напавший на нее преступник выкрикивал националистические лозунги. На суде он, в оправдание убийства ни в чем не повинной молодой женщины, заявил, следуя извращенной логике, что Кокс поддерживала иммигрантов и членство в Европейском Союзе, а значит, была “коллаборационисткой” и “предательницей” интересов белых людей.

Белый национализм, увы, не новость, он широко распространен в Америке, Европе и России. Всех белых националистов объединяет теория, согласно которой белые люди – это раса, обладающая общей этнической и культурной идентичностью, каковую необходимо сохранить. Эти индивиды верят, что мультикультурализм, низкая рождаемость среди белого населения и приток небелых иммигрантов представляют серьезную угрозу. Некоторые идут еще дальше, считая, что расовая интеграция – это хитрая уловка, чтобы завладеть странами с белым большинством и осуществить там то, что эти люди называют “белым геноцидом”. Убеждение в превосходстве белой расы основано на распространенном мнении о том, что белые превосходят другие расы в интеллекте, искусстве, наследственности и в других качествах. Сообщество белых всячески превозносится и описывается как культура, осажденная фундаментально чуждыми пришельцами. К сожалению, от этого невозможно отмахнуться, как от чего-то маргинального и незначительного. В конце 2017 года Центр политических исследований Виргинского университета провел в США широкомасштабное исследование, призванное оценить расовую напряженность в Америке. Результаты неприятно поразили авторов: 31 процент респондентов согласился с утверждением о том, что “Америке следует защитить и сохранить свое белое европейское наследие”, а 39 процентов опрошенных согласились с утверждением о том, что “в настоящее время белые люди в этой стране подвергаются притеснениям”.

Как и большинство прочно устоявшихся мифов, страх перед иммигрантами содержит зерно истины, пусть даже и полностью извращенной. Это верно, что рождаемость в Европе значительно снизилась, но данный факт не вызывает удивления и вовсе не является признаком “угнетения белых”. По всему миру рост грамотности женщин напрямую связан с применением противозачаточных средств и снижением уровня рождаемости. Также уровень образованности коррелирует с уменьшением числа детей, которых готова родить женщина; этот показатель обозначается как общий коэффициент фертильности. Подобный эффект проявляется повсеместно, и его трудно не заметить. К примеру, в Гане у женщин, окончивших среднюю школу, общий коэффициент фертильности равен 2–3, в сравнении с 6 у необразованных женщин. Так что же можно сказать об опасениях, высказываемых многими противниками иммиграции и связанных с тем, что приток малообразованных иностранцев приведет к вытеснению местных жителей?

Боязнь того, что численность мигрантов может превзойти численность местного населения, отнюдь не нова. Подобная паника наблюдалась в Америке в шестидесятые годы девятнадцатого века, когда высокая рождаемость среди иммигрантов (тогда это преимущественно были ирландцы) вызвала опасения, будто иностранцы скоро размножатся так, что превзойдут численностью местных уроженцев. Проницательный читатель, учитывающий саму историю возникновения и становления Соединенных Штатов, вероятно, усмотрит забавную иронию в отношении белых американцев девятнадцатого века (да и нынешнего века тоже) к иммигрантам. В любом случае эта тревога не имела под собой никакой почвы, так как уже во втором поколении рождаемость среди мигрантов существенно снизилась, приблизившись к местной норме. Это неудивительно, так как социально-экономические и образовательные факторы оказывают на рождаемость куда более сильное воздействие, чем врожденная маскулинность мигрантов.

Но еще более любопытным является то обстоятельство, что, судя по документам девятнадцатого века, ирландцы считались тогда чуждой расой – а ведь сегодня эту идею сочли бы просто безумной! Данная любопытная демаркация порождает серьезные и содержательные вопросы: что же такое, собственно говоря, раса, и о чем она может “поведать”? Если вспомнить, сколько крови на протяжении столетий было пролито при обсуждении этой проблемы, то можно простить людей, думающих, будто раса – это понятие, имеющее измеримое и объективное основание. Но, как бы удивительно для многих это ни прозвучало, с научной точки зрения понятие расы не имеет никакого смысла. Единство человеческой жизни на нашей планете представлено одним видом: Homo sapiens. В генетическом отношении люди отличаются друг от друга минимально – в среднем последовательности ДНК одинаковы у всех людей на 99,9 процента. По мнению ученого Майкла Юделла, “генетические методы не поддерживают разделение людей на различные расы”[26]. Вера в то, что есть “существенные” генетические или характеристические черты, определяющие особенности этнических групп, не имеет под собой никакого научного основания. На самом деле существует множество данных о том, что генетические вариации внутри этнических групп являются более выраженными, чем вариации между группами. Генетические характеристики могут быть связаны с определенными популяциями, но эти характеристики никоим образом нельзя считать исключительными именно для данных популяций. Линии демаркации проводятся абсолютно произвольно и не подкрепляются объективными научными данными. С научной точки зрения “раса” – термин настолько же туманный, насколько и бесполезный. Для того чтобы понять, почему это так, нам придется разобраться с признаком, который объединяет всех поклонников превосходства европеоидной расы: с цветом их кожи.

Белая кожа – это архетипический признак европейцев или арийцев. Тем не менее эта сравнительно простая мутация произошла относительно недавно и в ее основе лежит сложный комплекс причин. У первых людей, пришедших в Европу из Африки около 40 000 лет назад, была темная кожа, которая давала неоспоримые преимущества в широтах с высокой инсоляцией. Темная кожа являлась нормой для людей, населявших Центральную Европу 8 500 лет назад. На далеком севере этого континента естественный отбор начал оказывать предпочтение людям с более светлой кожей. В человеческих останках, датированных временем 7 700 лет назад и обнаруженных археологами при раскопках в г. Мутала (Швеция), были найдены гены SLC₂₄A₅ и SLC₄₅A₂, которые отвечают за депигментацию и более светлый оттенок кожи, а также ген HERC₂/OCA₂, отвечавший за появление голубых глаз и светлых волос. Эти мутации были благоприятны в условиях низкой освещенности и способствовали максимальному синтезу витамина D. В тот же период люди приобрели способность пить молоко, что позволило лучше усваивать витамин D.

В течение многих столетий область распространения населения с белой кожей была ограничена самой северной частью Европейского континента. Это разделение просуществовало до прибытия с Ближнего Востока первых земледельцев и скотоводов, в генофонде которых присутствовали гены как темной, так и светлой кожи. Они успешно смешались с местными племенами охотников и собирателей, и со временем кожа всех европейцев стала более светлой. Вариант гена SLC₂₄A₅, бывший до этого большой редкостью, стремительно сделался более частым и распространился по континенту всего лишь около 5 800 лет тому назад. Не будучи исключительным признаком, белый цвет кожи “воцарился” в Европе не сразу – для этого потребовалось смешение множества разнообразных групп, так что спектакль, устраиваемый белыми расистами, которые носятся со своей расовой чистотой, является по меньшей мере малопривлекательным заблуждением.

Реальность заключается в том, что между нами очень мало различий. Страх быть вытесненным изобличает невежество людей, не понимающих, что в реальности все мы близкородственны между собой, если не считать незначительных генетических вариаций внутри единого вида. Кроме того, увеличение нашего генетического многообразия – благотворный факт, позволяющий избавляться от распространения вредоносных рецессивных признаков. Муковисцидоз, например, может передаваться потомству, только если оба родителя являются носителями мутантной копии соответствующего гена. В островной ирландской популяции такая мутация имеет место у одного из 19 человек. Следствие этого – самая высокая в мире заболеваемость муковисцидозом. Исключительно внутривидовое скрещивание очень вредно для выживания, и обойти его можно только за счет разнообразия населения. Мы всегда были любопытным, склонным к промискуитету биологическим видом – и эти наши черты всегда служили нам добрую службу. “Белая раса”, при всех благих намерениях ее защитников, является фикцией, а превосходство белой расы является лишь прикрытием для высокопарных и патетических утверждений о связи с весьма спорным славным прошлым.

Здесь я ненадолго отвлекусь, чтобы ответить на частые критические замечания. На мои слова можно возразить, что если раса является бессодержательной и бессмысленной концепцией, то как объяснить очевидную разницу в интеллекте между этническими группами? В США много писали о якобы имеющем место умственном превосходстве евреев-ашкенази, которые набирают в тестах высокие баллы IQ. Также есть мнение, будто афроамериканцы набирают меньше баллов, чем белые. Однако в данном случае мы имеем дело с невероятной путаницей: результаты тестов на определение коэффициента интеллектуальных способностей в огромной мере зависят от социальных и образовательных факторов. Особенно важно полноценное питание – например, недостаток йода в рационе ребенка снижает его IQ в среднем на 12 пунктов. Социальные факторы и уровень образования родителей также влияют на величину IQ. В Америке черные семьи до сих пор питаются хуже, а образовательный уровень их ниже, чем питание и образование более состоятельных белых семей.

Расовое отставание по показателям IQ резко сократилось на протяжении всего нескольких десятилетий – слишком резко и быстро для того, чтобы приписать это достижение генетике. Поразительный пример – Кения: за период между 1984 и 1998 годами средний показатель IQ в этой стране вырос на 26,3 пункта. Этот рост говорит о том, что улучшились питание, состояние здоровья и общая грамотность населения. Точно так же превосходные результаты проверки на IQ, демонстрируемые евреями, не являются следствием генетических особенностей – во время Первой мировой войны исследование IQ солдат-евреев дало весьма посредственные результаты. Анализируя те данные, психолог и специалист по евгенике Карл Бригам констатировал, что они “скорее, опровергают популярную убежденность в том, что всякий еврей обладает высоким интеллектом”. Но к началу Второй мировой войны, всего пару десятилетий спустя, IQ евреев был уже выше среднего. Это несовпадение показателей, впрочем, вряд ли удивило бы Альфреда Бине, одного из изобретателей теста на IQ, разработанного во Франции для выявления учащихся, которые испытывали трудности при усвоении школьной программы и нуждались в дополнительной помощи. С самого начала Бине подчеркивал, что интеллект многогранен и – под влиянием внешних факторов – его грани развиваются разными темпами. Бине был убежден в том, что интеллект динамичен, а не статичен. Естественно, не все разделяли эту точку зрения, и превращение теста из благородного посредника в средство дискриминации, должно быть, повергло Бине в отчаяние[27].

Развенчание расистских измышлений на эту тему обнажает вечный подводный камень, таящийся в глубинах человеческого мышления, и заставляет вспомнить о философских дебатах, сотрясавших общество на протяжении тысячелетий: дебатах о сущностной (эссенциальной) природе вещей. Трудно дать адекватное определение эссенциализма, не коснувшись богатой истории философской мысли, но простое рабочее определение гласит, что для каждой данной вещи, концепции или группы существует набор признаков, принципиально важных для этих предметов. Это очень древняя идея – мнение Платона о том, что все вещи имеют некую определяющую их сущностную форму, известно теперь как платонический идеализм. Аристотель придерживался сходного определения, которое лингвист Джордж Лакофф кратко обозначил таким образом: “Те свойства, которые делают вещь тем, что она есть, и без которых она перестает быть таковой”.

Эссенциализм очень полезен во многих сферах, и главная из них – математика. В математике определения играют важнейшую роль, а свойства данных совокупностей должны быть четко определены. Математик Джеральд Фолланд утверждал, что “согласно общепринятой истине, все математики являются платониками, по крайней мере в те моменты, когда они занимаются именно математикой”. Надо, однако, проявлять осторожность, используя такой стиль мышления за пределами четко очерченных границ; если в данной группе невозможно вычленить характеристическую “сущность” или природу, то тогда этот подход обречен на неудачу. Вместо того чтобы объективно охарактеризовать эти определяющие черты для многих реальных групп, люди зачастую, к большому несчастью, прибегают к простому утверждению о том, что определенные признаки являются сущностью рассматриваемой группы.

Как мы уже видели, многие расистские “обоснования” зиждутся на эссенциализме – например, утверждения о том, что расам от природы присущи низменные или возвышенные качества. При ближайшем рассмотрении, однако, становится ясно, что этих качеств либо попросту не существует, либо же они настолько туманны и всеобъемлющи, что их использование становится бессмысленным и бессодержательным. Правда, все эти рассуждения не могут остановить ужасы расовой дискриминации. Философские дебаты относительно эссенциализма очень интересны сами по себе, но мы ограничимся рассмотрением неформальных ошибок, имеющих отношение к какому-либо сомнительному признаку. Для того чтобы избежать путаницы, мы отнесем эти неформальные ошибки к классу аргументов от природы. Однако здесь важно отметить, что сама “природа” является достаточно зыбким понятием, позволяющим произвольно переставлять ориентиры, прикрываясь этой слишком общей концепцией.

Философ Энтони Флю приводит ставший классическим пример такого двусмысленного рассуждения:

Представим себе некоего шотландца, Хэмиша МакДональда, читающего утром свежий номер “Глазго Морнинг Геральд”. В газете он обнаруживает статью о том, что “брайтонский сексуальный маньяк подстерег свою очередную жертву”. Потрясенный, Хэмиш заявляет: “Ни один шотландец такого не сделает”. На следующий день Хэмиш читает ту же газету и находит статью о некоем уроженце Абердина (Шотландия), который совершил нечто такое, что на его фоне брайтонский маньяк выглядит просто рыцарем без страха и упрека. Этот факт доказывает, что Хэмиш ошибался в своем мнении, но признает ли он это? Едва ли. На этот раз он говорит: “Ни один истинный шотландец такого не сделает”.

Теперь этот феномен известен в литературе как ошибка типа “Ни один истинный шотландец”[28]. Конечно, сам по себе факт, что некто родился в Шотландии (или в каком-нибудь другом месте, это не столь важно), не исключает того, что этот человек может оказаться сексуальным маньяком, но вымышленный Хэмиш МакДональд в данном случае допускает, что существует некий характерный набор черт, которые присущи состоянию “быть шотландцем”, куда входит и убеждение в том, что шотландский мужчина не может оказаться насильником. Вместо того, однако, чтобы исправить неверное допущение, Хэмиш продолжает цепляться за свое неверное определение, отрицая неудобный факт.

Хотя этот пример является чисто гипотетическим, ошибка типа “ни один истинный шотландец” часто используется как для воззвания к некоей идее чистоты данной группы, так и для дискредитации объективной критики, вызванной недостойным поведением. Но давайте посмотрим, что получится, если мы слегка изменим пару терминов. Мы можем считать, что если есть “истинные шотландцы”, то существуют и “неистинные шотландцы”, которых мы назовем “антишотландскими элементами”. Но нельзя ли назвать “антиамериканскими элементами” “неистинных американцев”? Вот здесь мы выходим за рамки фарса и окунаемся в серьезную, вполне реальную политическую ситуацию. В сороковые годы позорная Комиссия палаты представителей Конгресса по расследованию антиамериканской деятельности, уподобившись средневековой инквизиции, буквально вынюхивала (зачастую призрачные) следы коммунизма в американской общественной жизни. Однако в самом названии комиссии можно усмотреть вопиющий пример ошибки типа “ни один истинный шотландец”: Америка издавна была густонаселенной и весьма разнообразной страной, и нет никакого противоречия в том, что можно одновременно быть американцем и интересоваться коммунизмом. Тем не менее комиссия преследовала всех, кто хотя бы в малейшей степени был затронут коммунистическим влиянием. Комиссия даже опубликовала черный список Голливуда, куда попали такие титаны, как Чарли Чаплин, Орсон Уэллс, Хэмфри Богарт и Лорен Бэколл. К счастью, в 1959 году она была распущена предыдущим президентом США Гарри Трумэном, который заявил, что никогда не видел ничего более антиамериканского, чем эта комиссия.

В относительно недавние времена ярлык антиамериканизма приклеивали ко всему на свете – от поборов за пластиковые пакеты до заключения коллективных договоров, – ошибочно трактуя эти действия как недопустимые для американцев. Так же как в случае других неформальных ошибок, в понимании того, используется ли в данной ситуации сомнительное рассуждение, невероятно важны нюансы и контекст. Ошибка типа “ни один истинный шотландец” возникает, когда определенным группам приписывают некий расплывчатый набор качеств, которые не являются непременным условием принадлежности к этим группам. Тем не менее если обсуждаемая характеристика действительно важна для членства в группе и может быть объективно определена, то она способна оказаться чрезвычайно существенной. Например, представим себе, что Хэмиш считает себя пацифистом, противником любых форм насилия. Так как пацифизм зародился именно в Шотландии, в Глазго, в 1901 году, то мы имеем полное право причислить Хэмиша к этому движению. Однако если вдруг Хэмиш выбежит на улицу Бьюкенена и начнет безо всякой причины бить всех встречных, то мы не ошибемся, сочтя его неистинным пацифистом, так как подобное поведение будет противоречить взглядам, которые он якобы разделяет.

С рассмотренной школой мышления тесно связана ошибка апелляции к природе. Согласно этой риторической тактике, любая вещь является априори хорошей, если она является “натуральной”, и плохой, если она “неестественна”, то есть не является натуральной. Такое рассуждение часто используется в сфере альтернативной медицины, в которой изготовители сомнительных снадобий распространяют свой товар, уверенно заявляя, что их продукция является “натуральной”, словно одно это делает ее лучше запатентованных медицинских средств. Оставим в стороне раздражающее отсутствие каких бы то ни было доказательств эффективности этих методов лечения и обратим внимание на то, что само по себе горделивое заявление о “натуральности” средств является внутренне пустым и бессодержательным. Даже не углубляясь в анализ самого весьма скользкого определения принадлежности того или иного продукта к миру натурального, можно видеть, что весьма сомнительным является логическое обоснование этих притязаний. Мы, вероятно, могли бы по доброте душевной определить как “натуральное” то, что возникает или происходит без вмешательства человека, но даже при таком нестрогом определении к натуральному можно отнести массу такого, что способно нас убить или искалечить – от черного паслена до вируса Эбола. Уран и мышьяк “натуральны”, но ни одному человеку в здравом уме не придет в голову посыпать ими салат. Упрощенное увязывание всего натурального со здоровьем или благом является логической ошибкой non sequitur, фатально утверждаемой двусмысленным прилагательным “натуральный”.

Тот же самый аргумент используется, когда прибегают к понятию “неестественного”. Например, с точки зрения католической церкви гомосексуальность считается глубоко неестественным состоянием бытия, каковое на торжественной латыни именуют peccatum contra naturam. Но и это всего лишь архетипический пример ошибки апелляции к природе, и она становится очевидной даже при беглом взгляде на мир природы. Гомосексуальное поведение встречается в животном царстве повсюду: оно документально подтверждено у более чем 1 500 видов животных – от жирафов и слонов до дельфинов и наших кузенов приматов. Хотя такое поведение не является определяющим и часто не мешает ухаживаниям за представителями противоположного пола, встречаются и особи, для которых характерно исключительно гомосексуальное спаривание.

Самым деструктивным вариантом аргументации от природы является вечно популярный argumentum ad hominem (аргумент к человеку). Argumentum ad hominem – это личные нападки, нападки на человека, нацеленные на его качества или на саму возможность ему доверять, а не на его аргументы. Если эти нападки не имеют отношения к аргументам оппонента, то такая тактика является пустой и бессодержательной. Она может выступать в различных вариантах, но самым распространенным способом является личное оскорбление или уничижение. Примеров риторики такого рода более чем достаточно, особенно в политической сфере, где ругань и оскорбления в адрес оппонента – весьма распространенная практика. В 2001 году публицист Кристофер Хитченс написал книгу “Суд над Генри Киссинджером”, где выдвинул множество обвинений в адрес бывшего государственного секретаря США. В списке обвинений фигурировали “военные преступления… преступления против человечества и… нарушения общего, обычного и международного права, в том числе заговоры с целью убийства, похищения и пыток”. Когда журналисты спросили Киссинджера, что он может ответить на эти обвинения, тот просто отмахнулся от них, сказав, что Хитченс – известный отрицатель холокоста. Будучи еврейского происхождения, Хитченс пришел в ярость от такого оскорбления, которое было цинично использовано Киссинджером для того, чтобы отвести от себя обвинения.

Однако аргумент ad hominem не всегда применяется столь же прямолинейно, очень часто его скрывают под слоями цветистой риторики, и требуются значительные усилия, чтобы добраться до истины. Нападки могут маскироваться под тонкие намеки, имеющие целью бросить тень сомнения на репутацию оппонента, или принимать вид манипуляций с аргументами, им представленными. Для того чтобы увидеть, насколько низко и бесчестно все это может выглядеть, мы вспомним одно из самых позорных судилищ в истории, а именно – папский суд над Галилео Галилеем, ставшим, по мнению многих, отцом классической физики. Галилей, как никто другой в его время, способствовал развитию и прогрессу науки, усовершенствовав, например, телескоп и узнав благодаря этому немало нового о Солнечной системе. Передовая техника и физические знания привели Галилея к неизбежному выводу о том, что Земля вращается вокруг Солнца, а не наоборот.

Идея была не нова: эта гипотеза, предложенная Николаем Коперником в качестве теоретической возможности, была опубликована незадолго до его смерти в 1543 году – но теперь Галилей убедился в ее истинности. Однако, признав истинность гипотезы Коперника, Галилей ступил на зыбкую и опасную почву: в семнадцатом веке библейские тексты не могли быть подвергнуты сомнению и, разумеется, никакой смертный не смел указывать на якобы содержавшиеся в них ошибки. (Из буквального прочтения Библии следовало, что именно Земля является центром Вселенной, вокруг которого обращаются все прочие небесные тела, а это полностью противоречило фактам, наблюдаемым Галилеем.) Надо еще вспомнить, что то было время религиозных войн и обострения социальных противоречий: подъем протестантизма в конце шестнадцатого века пошатнул безраздельное верховенство католической церкви. Для искоренения всех неортодоксальных религиозных воззрений была учреждена святая инквизиция – мощное орудие террора, призванное держать в повиновении богобоязненное население. Инквизиция прибегала к карательным и часто кровавым методам, а полномочия ее были практически неограниченными. Наказанием за ересь могло стать сожжение на костре, и ни священнослужители, ни ученые не были застрахованы от смерти в пламени. В 1600 году за свои еретические взгляды (в том числе и за убежденность в правоте Николая Коперника) был сожжен на костре монах, философ и математик Джордано Бруно. Нет никаких сомнений, что Галилей прекрасно знал о творившихся вокруг бесчинствах. Одного только обвинения в ереси было достаточно для того, чтобы опорочить обвиняемого и избавиться от необходимости выслушивать его неудобные аргументы. Осознавая все превратности тогдашнего религиозного и политического климата, Галилей умерил радикализм своих взглядов и выступил с осторожным предположением о том, что библейская поэтика, космогония и сказания могут быть восприняты метафорически, как талантливая аллегория, а не как сухое описание реальности.

Этой осторожной позиции оказалось недостаточно для того, чтобы защититься от всевидящего ока ревнителей веры. В 1615 году о гелиоцентрических взглядах Галилея стало известно инквизиции. Интерпретация Библии как аллегории была сочтена вольномыслием на грани ереси. Галилей предстал перед судом инквизиции в Риме, но его слова оказались обращены к глухим. В 1616 году святая инквизиция недвусмысленно осудила гелиоцентрическую модель как “глупую и абсурдную с точки зрения философии и как формально еретическую, ибо во многих местах она противоречит духу Священного Писания”. По распоряжению папы Павла V Галилею было строжайше запрещено “преподавать, защищать и отстаивать в любом виде, устно или письменно, мнение о том, что Солнце неподвижно покоится в центре мироздания, а Земля движется вокруг него”. Помимо этого, инквизиция запретила сочинение Коперника, посчитав его содержание оскорблением веры. Хотя вынесенное решение и было несправедливым, оно все же оказалось куда предпочтительнее какого-либо иного наказания, на которые не скупилась инквизиция.

Галилей благоразумно решил не вступать в дальнейший спор и замолчал почти на десять лет. В 1623 году его друг и почитатель кардинал Маффео Барберини был избран папой и принял имя Урбана VIII. Барберини поддержал Галилея в 1616 году, и его избрание, казалось, сулило свободу научных исследований. С разрешения нового папы Галилей смог наконец опубликовать свои взгляды на гелиоцентрическую систему – но с определенными условиями. Главным из них было следующее: Галилей обязывался предупредить читателя о том, что отнюдь не выступает в защиту гелиоцентрической модели, и представить в своем труде и альтернативные мнения. Урбан VIII настоял на том, чтобы в книгу были включены аргументы в пользу геоцентрической модели, согласно которой Земля неподвижно покоится в центре мироздания. В итоге вышедший вскоре “Диалог, касающийся двух основных систем мироздания”, несмотря на все ограничения, можно было счесть грандиозным успехом. Свои взгляды Галилей представил в виде разговора между Сальвати (гелиоцентриком), Сагредо (беспристрастным мирянином) и Симплицио (геоцентриком). Хотя в книге были вроде бы представлены оба взгляда, после ее прочтения у читателя не оставалось сомнений в том, какая из двух систем лучше.

Имя Симплицио (“простец”) уже содержало в себе плохо замаскированное оскорбление. Конечно, Галилей мог всегда сказать, что это имя было выбрано в честь философа шестого века Симплиция Киликийского, но намек на “простеца” был очевидным и явно не случайным. Ученый мастерски создал выразительный образ упрямого и недалекого Симплицио, в котором без труда угадывался оклеветавший Галилея консервативный философ Лодовика делле Коломб, вождь флорентийских недоброжелателей Галилея, в насмешку прозванных Галилеем и его сторонниками “лигой голубей”. Это был предел “подрывной деятельности” ученого: пощипать перышки безвредных, хотя и сварливых птиц. Однако выполнив обещание, данное Урбану, Галилей, сам того не желая, все-таки навлек на себя высочайший папский гнев, а заодно и гнев инквизиции. Верный своему слову, он честно включил в книгу папские аргументы в пользу верховенства Земли в устройстве небес, иногда даже просто в виде цитат. Но проблема заключалась в том, что Галилей вложил эти аргументы в уста Симплицио, глупость которого была очевидна для читателя.

Это навсегда отравило дружбу Галилея с папой. Продажа книги была немедленно запрещена, а Галилея снова доставили на суд инквизиции. На этот раз, однако, он был прямо обвинен в ереси – ему угрожали пытками и поместили под арест. В семнадцатом веке обвинить кого-то в ереси означало не только оскорбить этого человека, но и заклеймить его позором, запятнать его репутацию. То было время бесконтрольного разгула инквизиции, когда уничижительный эпитет “еретик” мог грозить утратой общественного положения и даже казнью, причем очень жестокой. Мало того: само обвинение в ереси уже было указанием на то, что еретик недостоин доверия, что его идеи не имеют никакой ценности. Нападая на Галилея как на заведомо бесчестного человека, запятнанного грехом, папство избавило себя от необходимости отвечать на реальные аргументы. Вместо того чтобы отстаивать свои взгляды и опровергать взгляды противной стороны, инквизиция попросту оклеветала ответчика, дискредитировав его клеймом еретика.

В 1633 году инквизиция повторила, что “предположение о том, что Солнце находится в центре мироздания и неподвижно покоится на месте, является абсурдным и ложным с философской точки зрения и еретическим по форме, ибо явно противоречит Священному Писанию”. Галилей воззвал к милосердию инквизиции, но было уже поздно: остаток дней ему пришлось провести под домашним арестом. Неприязнь папы и стигма еретика преследовали Галилея до самой смерти. После его кончины в 1642 году мстительный Урбан запретил хоронить ученого рядом с членами его семьи. Однако, несмотря на все потуги инквизиции очернить Галилея, всепобеждающая истинность гелиоцентрической модели взяла верх. Сочинения Галилея были изъяты из “Индекса запрещенных книг” в 1835 году, почти через двести лет после смерти великого физика.

Вариантом логической ошибки argumentum ad hominem является обмен репликами типа tu quoque (“ты тоже”), когда в ответ на аргумент оппонента его самого обвиняют в том же. Целью такого контробвинения является стремление выставить оппонента лицемером, но это не обязательно уничтожает сам аргумент. Например, заядлый курильщик может горячо отговаривать своих детей от этой пагубной и прилипчивой привычки, рассказывая о вреде курения. Подросток-сын может возмутиться такой очевидной двуличностью, убежденный в том, что привычка родителя обесценивает его наставления. Но это ошибка, потому что личная непоследовательность родителя не обесценивает сам аргумент – в данном случае доводы о том, что курение вредно, абсолютно верны, несмотря на то, что человек, высказывающий их, сам дымит так, что может посрамить печную трубу. Подобная тактика “отравления источника” заключается в использовании порочащей оппонента информации (истинной или вымышленной) для его дискредитации, даже если эта информация не имеет отношения к обсуждаемому предмету.

Но коли эти аргументы по самой своей природе так плохи, то почему они сохраняют присущую им привлекательность? Отчасти причина заключается в том, что мы по своей натуре такие же эссенциалисты, как математики. Люди склонны к тому, что социальные психологи именуют фундаментальной ошибкой атрибуции. Этот их вывод основан на наблюдениях, согласно которым мы придаем чрезмерное значение личностным характеристикам (намерениям и характеру) в действиях других людей, игнорируя при этом оценку сопутствующих внешних и внутренних факторов. Например, мы изначально уверены, что водитель, подрезавший нас на дороге, поступил так единственно в силу собственного эгоизма. Мы не склонны думать, что это, возможно, была чистая случайность или водитель спешил, потому что вез кого-то в больницу. И наоборот, когда мы сами ошибаемся, то склонны винить в этом обстоятельства – например, мы кого-то подрезали, потому что спешили на важную встречу.

Точно так же многие из нас игнорируют бедственное положение бездомных или обездоленных, убеждая себя в том, что, вероятно, у этих людей есть какие-то внутренние пороки и изъяны, и отгоняя неудобную мысль о том, что, возможно, виной всему социальные и экономические факторы, повлиять на которые у них не было ни малейшего шанса. Мы имеем большую склонность считать, что дурные поступки или везение других обусловлено тем, что эти люди изначально плохи, и не принимаем в расчет ситуационные факторы, которые могут играть в этом важную роль. Аргументами от природы слишком часто пользуются для удобной рационализации непростительного поведения и скудного мышления. Ошибки, связанные с такими суждениями, часто приводят к тому, что целые этнические группы получают каинову печать, а это, в свою очередь, может стать причиной кровавых и несправедливых притеснений. В конце концов, если вы хотите оправдать отношение к кому-либо как к недочеловеку, то ссылка на некий якобы присущий ему порок является мощным способом его дегуманизации.

В поисках адекватных решений проблем, с которыми мы сталкиваемся как биологический вид, нам следует всеми силами избегать рефлекторного эссенциализма. Люди и ситуации, в какие они попадают, часто бывают весьма сложными; упрощающие концепции “хороший” или “плохой” не годятся для полноценного описания ни людей, ни идей. Сталкиваясь с чужими мнениями или ситуациями, мы должны стараться избежать греха предвзятых, пристрастных суждений. Надо оценивать идеи по их содержательной ценности, а не мазать все без нужды одним миром. В противном случае мы превращаем решение сложных проблем в дешевый балаган, а людей, со всеми нюансами их характеров, сводим к двумерным фигурам ходульных героев или злодеев. Да и в любом случае это может стать стимулом быть добрее друг к другу в нашем безумно сложном мире, где живет множество людей с самыми разными взглядами.

Глава 7

Заманить и подменить

Книга “О происхождении видов путем естественного отбора” вышла в свет в ноябре 1859 года и неожиданно стала хитом (первый тираж – 1250 экземпляров – разошелся за один день). В ней Чарльз Дарвин представил миру высочайшее достижение научного мышления – теорию эволюции путем естественного отбора. В написанной для широкой публики книге была блестяще изложена идея о том, что биологические виды возникают и развиваются в течение длительного времени под давлением отбора со стороны окружающей среды. Эта гипотеза подкреплялась множеством доказательств, собранных во время экспедиций, и все они приводили к восхитительной, но смиряющей человеческую гордыню истине: невероятное разнообразие жизни на нашей планете возникло в результате происхождения от одного общего предка. Дарвин понял и открыл миру, что каждый вид – как ныне здравствующий, так и вымерший – является ветвью раскидистого древа жизни, ветвью, неразрывно связанной со всеми другими формами жизни на Земле. За многие десятилетия, прошедшие после публикации классического труда Дарвина, накопилось невероятное количество данных, подтверждающих справедливость теории эволюции.

Сегодня трудно переоценить значение и важность этой книги, поскольку она составляет фундамент современной эволюционной биологии. Теория Дарвина красива, изящна и сильна: в каждой популяции случайные мутации приводят к значительной вариабельности признаков у разных особей. Эти признаки часто наследственные, то есть передающиеся от родителей потомкам. При ужесточении конкуренции за пищу и ресурсы у менее приспособленных к окружающей среде индивидов снижаются шансы на выживание и размножение. Напротив, особи, лучше приспособленные к окружению, лучше и размножаются, передавая потомству свои признаки в следующих поколениях. Это и есть процесс естественного отбора, в результате которого постепенно, в течение длительного времени накапливаются вариации и усиливается дивергенция, что приводит к возникновению новых видов. Философ и биолог Герберт Спенсер назвал это “выживанием самых приспособленных”. И Дарвин, и еще один первопроходец теории эволюции, Альфред Рассел Уоллес, взяли этот термин на вооружение в надежде избежать превратного толкования, будто природа сама активно участвует в отборе.

Однако несмотря на то, что Дарвин и его современники изо всех сил старались избежать неверного понимания теории эволюции, ее лживые и запутанные интерпретации существуют и по сей день. В определенных кругах теорию эволюции неизменно считают спорной и даже ложной. К 1860 году в викторианском Лондоне естественный отбор стал темой жарких дискуссий, в ходе которых Дарвина упрекали за непонимание его теории другими. За вспышкой общественного интереса последовала мощная негативная реакция. Теория естественного отбора рассматривала человека как часть животного царства, а не как некое особое высшее существо. Это оскорбило религиозные чувства многих прелатов англиканской церкви, которые увидели в теории эволюции вызов, брошенный убежденности в участии Бога в процессе творения. Даже человек, некогда учивший Дарвина геологии, преподобный Адам Седжвик, с порога отмел гипотезу своего бывшего ученика, предупредив, что если его старый друг не признает безусловную истинность Библии, то они никогда не встретятся на небесах. Блестящие прозрения Дарвина вызвали неудовольствие и у его весьма могущественного врага – Ричарда Оуэна.

Оуэн считался одним из столпов британской науки; он и в самом деле был выдающимся анатомом и натурфилософом, к чьим несомненным достижениям можно отнести изобретение термина “динозавр” и основание Британского музея естественной истории. Несмотря на такие достойные похвалы свершения, человек этот был, однако, склонен к интригам и отличался мстительностью. Особенно отвратительно эти черты проявились в истории с неприкрытым обворовыванием и моральным уничтожением блистательного палеонтолога Гидеона Мэнтелла. Подстегнутый, судя по всему, ревностью к успехам этого ученого, Оуэн использовал свое высокое положение в науке для того, чтобы не допустить публикации новаторских работ Мэнтелла, а затем нагло присвоить себе его открытия. Когда Мэнтелл попал в дорожную аварию и его парализовало, Оуэн воспользовался ситуацией и украл другие заслуги несчастного, переименовав тщательно исследованные Мэнтеллом образцы на свой лад. Мэнтелл с прискорбием констатировал: “Какая жалость, что человек, обладающий неоспоримыми талантами, может быть столь подлым и завистливым”. Даже после того, как пристрастившийся к морфию и покинутый всеми Мэнтелл в 1852 году умер, Оуэн не прекратил оскорблять своего многострадального оппонента: он анонимно опубликовал некролог, в котором назвал Мэнтелла заурядным ученым, практически ничего не сделавшим для науки. Возведя на Мэнтелла эту клевету, Оуэн удалил из тела покойного фрагмент позвоночника и разместил его в экспозиции Британского музея.

Несмотря на то, что коллеги Оуэна были шокированы таким недопустимым поведением, он по-прежнему сохранял и свое могущество, и большие связи, что давало ему возможность навредить любому человеку, до которого он мог дотянуться. Сосредоточив свой гнев на Дарвине, Оуэн прибегнул к своему фирменному очернительству, напечатав в журнале Edinburgh Review анонимный обзор работы Дарвина, полный ядовитой злобы в адрес ее автора и (одновременно) самовосхвалений. По мере того как росла слава Дарвина, Оуэн проявлял все большую враждебность. Сам Дарвин почти слово в слово повторил характеристику, данную Оуэну Мэнтеллом: “Злобный, чрезвычайно злопамятный, умный; лондонцы говорят, что он сходит с ума от зависти, потому что о моей книге так много говорят… это очень больно, когда тебя ненавидят с такой силой, с какой Оуэн ненавидит меня”.

Пошатнувшееся здоровье Дарвина не позволяло ему отстаивать в дебатах достоинства своей книги и защищать ее от нападок своры клеветников, но его поддержали многие ученые и философы, не побоявшиеся выступить против клерикального мышления. Одним из таких ученых стал Томас Генри Гексли, превосходный анатом и человек, страстно мечтавший о всеобщем научном просвещении. Поначалу Гексли скептически отнесся к теории эволюции, но вскоре полностью проникся и красивой идеей Дарвина, и представленными им свидетельствами и доказательствами. После этого Гексли решительно и бескомпромиссно выступил в поддержку теории естественного отбора. Нежное “эго” Оуэна было глубоко ранено находчивыми возражениями и ответными ударами Гексли, и Оуэн перешел к мелочным уловкам. Неспособный что-либо противопоставить аргументам Гексли, Оуэн отмахнулся от него, как от “адвоката происхождения человека от некоей уродливой обезьяны”, преднамеренно задев чувствительность ортодоксальных викторианцев и вызвав их озлобление против Дарвина; таким образом, больной ученый сделался громоотводом для всех недовольных и обиженных теорией эволюции.

Со стороны Оуэна то была невероятная низость, призванная создать впечатление, будто человек произошел от наших двоюродных родичей, современных обезьян. Не надо обладать докторской степенью по эволюционной биологии, дабы понять, что это есть извращение того, что на самом деле провозглашал Дарвин. Теория естественного отбора сделала весомой идею о давнем общем предке обезьян и человека, но ни один дарвинист никогда не говорил о том, что люди произошли от современных обезьян. Оуэн прекрасно понимал, что его обдуманные инсинуации вызовут предсказуемую эмоциональную реакцию, для усиления которой он бесчестно придал им поверхностное сходство с реальными утверждениями Дарвина, чем ввел в заблуждение доверчивых и наивных. Такой подход добавил нападкам агрессивности, но полностью выхолостил их интеллектуальное содержание. Критики Дарвина дразнили его, увековечивая искажение сути трудов ученого своими карикатурами, на которых изображали Дарвина с телом обезьяны.

30 июня 1860 года в Оксфордском музее естественной истории состоялись печально известные дебаты между некоторыми выдающимися сторонниками и противниками теории естественного отбора. Оппозицию возглавлял епископ Оксфорда Сэмюель Уилберфорс. Этот человек был талантливым оратором, но многим не нравились его уклончивость и лицемерие; британский премьер-министр Бенджамин Дизраэли, высмеивая Уилберфорса как “елейного, скользкого” человека, придумал для него подходящее прозвище: “Мыльный Сэм”. Вечером накануне дебатов Оуэн инструктировал Уилберфорса, наставляя его в тактике дебатов. И одну хитроумную уловку в стиле Оуэна Уилберфорс таки использовал: в самый разгар дискуссии он задал Гексли весьма, с его точки зрения, каверзный вопрос, поинтересовавшись, происходит ли Гексли от обезьяны со стороны бабки или деда.

Гексли, которого современники недаром прозвали “бульдогом Дарвина”, буквально порвал Уилберфорса своим невозмутимым ответом: “Если… меня спросят, хочу ли я иметь своим дедом жалкую обезьяну или одаренного от природы человека, обладающего большими средствами и влиянием, но использующего свои средства и влияние для того, чтобы превратить в балаган серьезную научную дискуссию, то я без колебания выберу обезьяну”. После издевательской насмешки Уилберфорса и ответного выпада Гексли дебаты превратились в фарс. Кульминацией стал эксцентричный спектакль, устроенный бывшим спутником Дарвина в путешествии на “Бигле” адмиралом Робертом Фицроем, который, потрясая над головой огромной библией, заклинал аудиторию признать превосходство Бога над человеком[29].

Коварные методы Оуэна, стремившегося извратить аргументы Дарвина, являются классическим примером использования тактики подмены тезиса, или тактики соломенного чучела. В своей основе этот прием является типичной тактикой “заманить и подменить”, базирующейся на создании ложного впечатления, будто опровергаются аргументы оппонента, хотя на самом деле опровергают вовсе не их, а их упрощенную и извращенную замену. Начало дискуссии в стиле соломенного чучела напоминает выход фехтовальщика, демонстрирующего свое искусство на набитой соломой кукле, которую выдают за оппонента, способного парировать удары шпагой. Нет, конечно, никакой доблести в победе над куклой, и потому данный прием будет выглядеть более убедительным, если подменяющий тезис обладает поверхностным сходством с реальными аргументами оппонента. В такой подмене не всегда присутствует злой умысел – атака на соломенное чучело может стать следствием глупости и неадекватного смешения двух разных идей. Выдающийся математик и философ Бертран Рассел, упомянув эту частую проблему, однажды устало заметил, что “рассказ глупца о том, что говорит умный человек, никогда не может быть точным, ибо глупец подсознательно переводит то, что слышит, на понятный для себя язык”.

Подмена тезиса может использоваться и преднамеренно, и она занимает видное место в арсенале ораторского искусства. Извращенное представление аргумента позволяет с большей легкостью его опровергнуть, и примеров такой тактики великое множество во всех сферах общественной жизни. Для того чтобы найти примеры тактики соломенного чучела, достаточно раскрыть любую газету, или набраться терпения и послушать скучнейшие политические дебаты между представителями двух противоборствующих партий, или – храни вас господь! – погрузиться в бурлящий мир интернет-форумов. По самой своей сути подобные аргументы пусты и бессодержательны и рассыпаются в прах при первом же непредвзятом анализе. Тем не менее часто вред причиняется смешением обоснованных аргументов с эмоционально окрашенным искажением фактов, что вызывает у слушателей возмущение и бурное неприятие. Такое прискорбное смешение закрепляется в общественном сознании, а инстинктивная реакция исключает рациональное суждение.

Печально, что теория эволюции и до сих пор остается мишенью подобной пустой и бессодержательной риторики. За время, прошедшее после бурных дебатов 1860 года, множество неопровержимых доказательств подтвердило идеи Дарвина, и в настоящее время теория эволюции является фундаментальным принципом биологии, выдержавшим все испытания и нападки. Однако и сегодня, по прошествии ста пятидесяти лет, возражения в духе тактики соломенного чучела продолжают жить в религиозных сообществах, отвергающих теорию естественного отбора. Из-за невежества или злонамеренности продолжают звучать избитые вариации на тему “если люди произошли от обезьян, то почему до сих пор существуют обезьяны?”, несмотря даже на то, что теория эволюции не утверждает, будто человек произошел от современных обезьян или будто предковая популяция должна вымереть, чтобы уступить место новому виду. На периферии религиозного фанатизма, не озабоченного объективными фактами, эта ложь продолжает – несмотря ни на что – цвести пышным цветом. В 2007 году евангелисты Рэй Камфорт и Керк Кэмерон ошеломили научное сообщество своим заявлением о том, что теория эволюции неверна, потому что до сих пор не найдены ископаемые остатки таких гибридных животных, как крокоутка. В качестве доказательства авторы предъявили кое-как смонтированную фотографию гибрида крокодила и утки. Пожалуй, это глупейшая из всех мыслимых попыток подорвать доверие к теории эволюции, подкрепляющая высказывание Рассела о фундаментальной неточности “передачи глупцом того, что сказал умный человек”. Возмущенная реакция выдающегося эволюционного биолога и популяризатора науки Ричарда Докинза была вполне понятна, объяснима и адекватна; он – в полном соответствии и с моими воззрениями – сказал: “Если ваше понимание эволюции настолько искажено, что вы полагаете, будто мы должны надеяться обнаружить лягозьяну и крокоутку, то ваш сарказм, вероятно, достигнет космического масштаба в связи с отсутствием собакопотама и слонопанзе… а также миллионов других несчастных химер, полученных в результате скрещивания всех живых существ со всеми живыми существами”.