Между жизнью и смертью. История храброго полицейского пса Финна

Это было сказано так, будто я этого не делал. Хотя Роб объяснил, что вредного эффекта лекарств нельзя исключать. Финн только недавно серьезно повредил легкое. Если произойдет перенапряжение организма, его мягкие ткани вытянутся, вызвав местное воспаление, которое может нивелировать эффект от зашивания раны. О его наличии также может свидетельствовать затрудненное дыхание.

— Но будьте внимательны, ― предупредил меня врач. ― Если пес продолжит кашлять, везите его в больницу. Осматривайте и отверстие. Если оно будет увеличиваться в размерах, покраснеет или из него будет течь жидкость — сразу сообщайте мне и везите его в больницу.

Это была очередная порция приободряющих слов. Но они на меня не подействовали.

∗ ∗ ∗

Я внимательно отслеживаю состояние моего друга и жду улучшений. Это же Финн. Терпеть и ждать — вот чего требует от нас работа на некоторых вызовах. Мы всегда терпели и ждали. Независимо от времени года или суток, города или страны, терпели рядом с домами или в засаде в кустах. Ждали даже в непроглядной темноте, при полном отсутствии каких-либо следов. Но почти всегда мы делали это вместе. Мы напряженно работали, прислушиваясь к малейшему шороху, но очень важно, что в этот процесс всегда был вовлечен кто-то третий.

По ему одному понятным знакам в моем поведении Финн узнавал, что нам предстоит в тот или иной день. Хотя Роб, пребывавший, по сравнении со мной, в удивительном спокойствии, и заверил меня, что всё будет хорошо, я тем не менее по-прежнему находился в состоянии нервного напряжения. Так как мне надо было следить за огромным количеством вещей, я носился как белка в колесе, а это вредило моему другу, который должен был целый день отдыхать. В результате пес сильно возбудился и стал беспокойным, что, естественно, усилило мои переживания за его здоровье. Началась суматоха, продолжавшаяся до вечера.

— Иди погуляй несколько часов, ― командным голосом сказала Джемма, желавшая изменить сложившуюся ситуацию. ― Ты поднял на уши весь дом, сводишь себя с ума, не даешь успокоиться Финну, а если ты уйдешь, он сможет хотя бы немного поспать.

С тяжелым сердцем я вынужден был послушаться жену, ведь она говорила правду. Поэтому я на некоторое время отправился в паб вместе со своим другом Гаретом и несколькими его приятелями. Мне было тяжело находиться в этой компании. Не забывайте, что я впервые оставил Финна после операции. И это произошло в ситуации, когда у моего мальчика было далеко не всё в порядке.

Для пса разлука тоже оказалось тяжелой. Финн ждет меня так же, как Джесс ждала возвращения моего отца с работы. (Помните японский фильм «Хатико: Самый верный друг»? Если вы любите собак, я уверен, что ответите утвердительно.) Любой из наших соседей скажет вам, что, когда я ухожу из дома без Финна (а это происходит не так уж и редко), он садится перед окном и сидит так, пока я не вернусь. Для прохожих пес стал чем-то вроде местной достопримечательности. Когда я вернулся из бара, уже стемнело и шторы на окнах были задернуты. Вместо того чтобы уснуть, Финн добрых полчаса просидел у входной двери, а когда Джемме все-таки удалось загнать пса в комнату, он просто поменял дислокацию и расположился у ближней ко входу стены, уставился на нее вместо того, чтобы отправиться на боковую (жена даже прислала мне его фото). Так прошел еще час, прежде чем он все-таки оставил свое занятие и уснул.

∗ ∗ ∗

За три года до описываемых событий, в 2013-м, Финн перенес операцию на колене. Тогда никакого нападения не было, просто сыграли свою роль большие нагрузки. В тот момент Финну было пять лет, всю свою взрослую жизнь он преследовал преступников и прыгал через высокие трехметровые заборы, а, значит, много приземлялся. В конце концов это привело к разрыву крестообразных связок.

В некоторых случаях подобная травма означает немедленный уход собаки со службы, а как вы понимаете, сама мысль об этом ужасала меня. Но Финн показал себя такой хорошей и подготовленной к работе собакой, что не давал повода усомниться в себе. Он всё еще был молод, но уже имел огромный опыт. Я знал, что пес будет недоволен, если его отправят на пенсию. Свою роль в принятом решении оставить Финна в полиции сыграла и затратность обучения новой полицейской собаки. Обучение такого пса, как Финн, — невероятно дорогой процесс, по объему вложенных средств сравнимый с разработкой высокотехнологичных устройств, которыми мы все сейчас пользуемся. А какова цена обнаружения убийцы или спасения человеческой жизни? Поэтому увольнять Финна из полиции не было особого смысла. Кроме того, пес был натренирован для работы с людьми из групп вооруженного прикрытия и во время беспорядков. И поскольку был хорошо обучен, он имел большой послужной список и отличные результаты.

К счастью, мне не пришлось никого убеждать оставить Финна в полиции — впрочем, при необходимости я бы твердо отстаивал эту позицию, — в этой ситуации операция моему другу казалась более оправданным решением, чем поиск новой собаки. Поэтому в феврале 2013 года его отправили в ветеринарную клинику Davies Veterinary Specialists. Естественно, я беспокоился за исход операции. Вернее даже сказать, не только за итог, но и при чтении информационного бланка согласия на операцию, содержавшего список возможных осложнений: их было много, и везде неоднократно повторялась фраза «имеется риск смерти».

Саму операцию Финн перенес хорошо, даже если бы я никак ему не помогал. Она прошла по плану, а затем последовал период восстановления: сначала восемь недель, в течение которых не было ничего более серьезного, чем физические упражнения, а затем еще четыре, когда пес набирался сил и приходил в прежнюю форму. Всего около трех месяцев.

В тот период, когда Финн не мог работать, я сидел без дела (я выполняю задания только с ним) и чувствовал себя ненужным, так как тогда я еще не был инструктором. Мне очень хотелось получить эту должность, поэтому, когда такая возможность представилась, я ей воспользовался, и это помогло мне улучшить навык дрессировки собак. Имелся и альтернативный вариант — постоянная работа в офисе клерком в отделе специалистов по собакам (если быть до конца честным, я бы назвал ее «мальчик на побегушках»). Но я был слишком хорошо осведомлен о том, что мне придется делать: перекладывать бумаги, которые и так хорошо лежат, составлять никому не нужные документы. Поэтому, надеясь улучшить навыки взаимопонимания с собаками, я вызвался взять щенка из центра и побыть для него опекуном, убив таким образом двух зайцев (это будет прекрасный опыт для меня и отличный — для щенка), становясь кем-то вроде свободного тренера.

Эта идея была для меня чем-то вроде вдохновения. Как я уже говорил, дрессировка собак это непрерывный процесс, большинство тренировок проходит на территории закрытых баз в трех графствах. Во время тренировки кинологи хотят привить своим питомцам ощущение, что ситуация, с которой они сталкиваются, может произойти и в реальной жизни, на улице. А это как раз то, что я мог бы дать в отсутствии Финна. Если бы можно было получить полицейский грузовик без специальной маркировки, то я бы ездил на нем из города в город в своей обычной одежде, придумывая различные упражнения для будущих полицейских собак.

К счастью, мое предложение оценили по достоинству и приняли, так что пока Финн вынужден был безвылазно сидеть в своем вольере и не бегать слишком много, чтобы не затормозить процесс выздоровления, я поехал забирать щенка немецкой овчарки по имени Гарри, которому исполнилось одиннадцать недель.

Гарри был лучшим псом, когда-либо тренировавшимся в полиции и так и не ставшим полицейским. У него имелся огромный потенциал, и его никогда не называли обидными кличками. Маленький Гарри ломал стереотипы в отношении того, каким бывает щенок. В то время у меня еще не было Жемчужины, Финн оставался единственной моей полицейской собакой, и поэтому я мог посвящать воспитанию Гарри практически всё свое время. Я возился с ним как опекун, таская в разные места — в магазины, на железнодорожные станции, в здание старого аэропорта, ездил вместе с ним отвозить дочерей в школу и забирать их обратно. Когда Финн выздоровел настолько, что мог выполнять свою обычную работу, пускай даже и не в полном объеме, я стал брать Гарри на задания на городских улицах. А поскольку щенок жил у нас в доме, он много контактировал с членами моей семьи и друзьями, которые (это очень важно) не боялись быть слегка покусанными и были готовы, что на них напрыгнет щенок.

Организация тренировки нескольких собак с людьми — довольно бесхитростное дело. Сначала я звоню кинологам, чтобы узнать, выработкой какого навыка они сейчас занимаются и не нужна ли им моя помощь в, так сказать, знакомстве щенка с новой обстановкой. Затем в случае утвердительного ответа я приезжаю в какой-нибудь город или деревню, где развлекаюсь, «совершая преступление». Ничего противоправного при этом не происходит, просто я моделирую возможные действия преступника в ситуации, когда за ним гонятся — планирую путь для побега, чтобы меня сразу не схватили, затем ненадолго прячусь, заметаю следы, выбрасывая то, что может меня выдать, бегаю как заяц, высматривая особенности данного места и при этом продолжая бежать по случайному маршруту. (Есть, конечно, и более хорошо организованные «преступления».) Затем я звоню кинологу и говорю ему то же самое, что он слышит, когда его вызывают на задание. Задача кинолога и его собаки состоит в том, чтобы, пройдя четко по моему следу, найти все «улики», которые я разбросал. Когда этот этап тренировки пройден и меня обнаружили, я сам решаю, как дальше продолжится игра. Могу продолжить бежать, могу спрятаться, перепрыгнуть через какое-нибудь ограждение или же просто сдаться. Это определенно не то, что бы я чувствовал, работая в офисе и перекладывая бумаги.

И как вы можете предположить, Гарри идеально проявил себя в этих тренировках. Конечно, здесь важную роль сыграло то, что он много ездил со мной и уже привык ко всем городским звукам и запахам, но также и то, что я начал дрессировать его очень рано. А так как большинство таких занятий проходило ночью, я имел возможность дать Гарри освоиться в условиях глубокой ночи — ведь в будущем ему предстояло работать в основном именно в это время суток — и показать псу, что тени не причинят ему вреда, а также что даже такая темнота может таить в себе много увлекательных приключений.

Но Гарри так и не стал полицейским псом. И в этом нет его вины — он был замечательным работоспособным мальчиком. Просто Гарри рос так быстро, что его скелет не мог удержать тело, а это значит, необходима операция, чтобы скорректировать дефекты суставов, отвечающих за подвижность. Такая операция не влияет на жизнь собак, являющихся домашними питомцами, но может серьезно изменить судьбу полицейского пса, чья карьера так и не началась.

Но это уже другая история. Тем временем Финн, наконец, подошел к последней стадии восстановления. Настала пора набирать былую силу и форму с помощью тренировок, физио- и гидротерапии, являвшейся одной из самых эффективных методик, не доставлявшей суставам большую нагрузку. А к счастью, у меня был друг, у которого было озеро. Конечно, оно ему не принадлежит. Мужчина работает сторожем в центре активного отдыха — очень памятном для меня месте, где я иногда провожу тренировки. А раз уж Финну назначили гидротерапию, то почему он должен плавать туда-сюда в маленьком бассейне, когда есть большое озеро? Я спросил своего знакомого, разрешит ли он приезжать нам с Финном плавать. Все-таки зачем использовать беговую дорожку, если есть возможность порезвиться на свежем воздухе? И почему мы должны проводить время в здании, где папочка будет вынужден сидеть и пить чай с пирожными, когда есть возможность вместе прыгнуть в освежающие темные воды и продолжать укреплять наше взаимопонимание?

Таким образом я сэкономлю несколько сигарет.

По правде сказать, Финн не очень хорошо плавает. Служебным полицейским собакам запрещено покидать свое графство, а в Хартфордшире очень мало рек, где собака может научиться хорошо плавать. Конечно, если не считать той лужи, где Финн единственный раз попал в глубокое место, когда мы искали хоть какие-то следы пропавшего пожилого человека и случайно упали в воду. Она была закрыта ветками, листьями и прочим мусором, и наше падение было похоже на хорошую шутку наподобие тех, которые попадают в видеоклипы или ролики на Ютубе, становясь самыми популярными. Всё произошло так: Финн как обычно бежал впереди во всю прыть, а я следовал за ним, и вдруг — бултых — пес с громким звуком исчез в темноте, а через несколько секунд я тоже упал в воду.

Я сейчас называю всё комедией, но в тот момент произошедшее было пугающе. Финн камнем уходил на глубину и всё больше и больше паниковал, а так как у меня было с собой снаряжение общим весом примерно пятнадцать килограммов, а на ногах — тяжелые ботинки, мы вряд ли могли сами выкарабкаться из этой ситуации. С учетом того, что лужа была удалена от людных мест и там было немного зон, где можно достать до дна руками и ногами, я думал, что мы оба утонем. Поэтому мне казалось, что сеансы гидротерапии для Финна надо проводить на озере в зоне отдыха. Однажды это может сослужить нам хорошую службу. Также (прошу прощения за то, что повторяюсь) это позволит нам укрепить наше взаимопонимание. И так и получилось. В этот период наше доверие друг к другу стало еще более сильным.

Но так как я хотел этого (и несмотря на это), я понимал, что для того, чтобы плавать в озере в феврале, мне нужно примерно то же, что позволяет Финну спать на снегу — зимняя куртка. И я ее приобрел. Я также купил полный гидрокостюм, резиновые сапоги и подходящую шапку.

В ту зиму мы также часто гуляли по холмистой местности вблизи центра активного отдыха, пользуясь любой возможностью, то поднимались вверх по склонам, то спускались вниз к берегам озера. Псу эти нагрузки были привычны, но для меня, не считая холода и грязи, они оборачивались ломотой в руках и ногах и бесконечными препираниями с женой, страдавшей от недостатка внимания. Ради любви к Финну я был готов терпеть все эти страдания.

∗ ∗ ∗

Но, кажется, я слишком отвлекся. Несмотря на поход в паб и употребление алкоголя в успокоительных целях, в ту ночь я, как и ожидалось, спал очень плохо. Финн провел ночь гораздо лучше. Кашель у него уменьшился, общее состояние улучшилось, но отверстие не затягивалось и даже немного увеличилось, оставшись на том же месте (волнение по этому поводу чувствовалось и в моем взгляде, когда я смотрел на Финна, и в голосе, когда говорил, что, вероятно, нужна новая операция). Роб сказал, что ему, возможно, стоит осмотреть моего друга.

Ветеринары ведут себя как обычные врачи. Доктора действуют нарочито спокойно, особенно когда ты не находишь себе места от волнений и переживаний. Стоит только войти в кабинет, как чувствуешь себя лучше. И так и должно быть. Я ощутил то же самое, когда Роб приехал к нам домой (он сделал так потому, что я всё еще боялся попадаться на глаза незнакомым людям).

Роб осмотрел Финна, который вел себя очень спокойно (добиться этого еще одно умение ветеринаров), и пришел к выводу, что в общении по телефону поставил правильный диагноз. У пса действительно была серома. Врач подготовился к визиту. Зная разные методы лечения и учтя опыт зарубежных коллег, он прописал Финну краткий курс сильных стероидов. Их прием мог вызвать осложнения. Доза лекарств была очень большой, поскольку курс должен быть очень непродолжительным, потому что иначе стероиды могут отключить иммунную систему Финна, сделав его беззащитным перед болезнями. Они также могут вызвать Болезнь Иценко-Кушинга, [5]часто смертельную для собак.

— Будьте осторожны, потому что они, возможно, окажут сильное влияние на поведение пса, ― предупредил меня врач. ― Вы ведь знаете, что имеют в виду, когда говорят про людей: «они ведут себя как на стероидах»? Вот именно это и произойдет.

И он был прав (дети, никогда не принимайте стероиды, чтобы расслабиться). Изменения в поведении Финна, произошедшие под влиянием лекарств, были резкими и разительными. Он стал воровать еду и всё время старался подойти к огромной коробке с собачьим кормом, и у него текли слюнки при виде всего съедобного. Это поначалу вселило в меня оптимизм, но затем, когда сердце Финна, бившееся прежде очень медленно, стало стучать со страшной скоростью, я вынужден был снова обратиться к Робу за разъяснениями. Поскольку я подключил к его номеру функцию быстрого набора, сделать это стало легче.

И вновь врачу удалось успокоить меня. Он объяснил, что учащение сердцебиения, вероятно, связано с тем, что Финн принимал другие таблетки, курс которых должен был закончиться на следующий день. Поэтому нужно было снова следить и ждать. Новую ночь я опять не спал, а когда на утро пульс, наконец, замедлился, я совсем выбился из сил и почти ничего не соображал.

— Ты не могла бы написать врачу, что у нас всё нормально? ― спросил я Джемму, убирая раскладушку на четырех ножках и собираясь спать на кровати для гостей (я думал, жена не будет против. Она была рада, что всё закончилось). Когда я лег, в моей голове постоянно стала крутиться мысль, что теперь мне не надо никуда идти. Наверное, в тот момент именно это мне было нужно — лежать и ничего не делать.

Глава 9

В рай попадают по желанию. Если бы туда отправляли по заслугам, ваша собака была бы там, а вы — нет.

Марк Твен, американский писатель, журналист и общественный деятель

В подростковом возрасте я был трудным ребенком. Ужасная обстановка дома наложилась на обычную для этого периода игру гормонов. Моя голова была занята далеко не невинными мыслями. Я хорошо учился в школе (моим любимыми предметами были математика и естественно-научные дисциплины), но большинство уроков казались мне скучными, и я нарушал порядок. И хотя в то время я не осознавал этого — много ли понимает подросток? — думаю, моя проблема состояла в том, что окружающие меня недооценивали, а у меня не хватало уверенности в себе, чтобы доказать, чего я стою. В результате большинство времени приходилось проводить в одиночестве.

В то время у директора начальной школы, где я учился, был жесткий подход к контролю дисциплины. Хотя тогда наказание розгами уже были запрещены, они всё еще висели на стене напротив его кабинета — очень эффективное средство устрашения. Но уже в средней школе я, должно быть, стал довольно прилежным учеником, так как даже не помню, чтобы меня приводили в кабинет директора или делали замечание за плохое поведение. Сейчас мне интересно знать, было ли это связано каким-то образом с тем, что в школе знали, как ужасно обстоят дела у меня дома.

У меня было много друзей, с тремя или четырьмя из которых я сошелся особенно близко, но я не помню себя по-настоящему счастливым. Я всё время боролся, чтобы быть, как все, или, вернее сказать, боролся с осознанием того, что я не такой, как все, и не могу быть таким, как все. Моя жизнь дома, казалось, сильно отличалась от жизни других людей. Возьмем, к примеру, моего друга Кита. Он жил за углом, и его дом был одним из немногих мест, куда меня когда-либо приглашали — а сам я по понятным причинам не мог пригласить никого к себе домой. В его доме всегда царил порядок и пахло только что приготовленной едой, а сад действительно был садом, а не джунглями. Я помню, что часто спрашивал себя: «Почему мой дом и моя жизнь хотя бы немного не похожи на его?» Почему он жил в тысячу раз лучше, чем я, хотя наши дома располагались в двух шагах друг от друга?

Сейчас, с возрастом, я перестал переживать из-за особенного взгляда матери на жизнь и воспитание: да, она относилась к нам жестоко, у нас было тяжелое и трудное детство, и другие люди, особенно родители других детей, осуждали ее за это. Я ни разу не помню, чтобы в наш дом приходили какие-то взрослые просто так, поболтать, и не припоминаю никого из маминых друзей. Я также изжил в себе ту мантру, которую мама постоянно повторяла в детстве, говоря, что мы с сестрой ни на что не способны.

Наше с Джеки детство прошло под телевизор. Стоя в углу, он всегда работал. Не помню, чтобы его выключали. Когда мы были не в школе и не в церкви, телевизор, кажется, руководил нашей жизнью. В конце семидесятых — начале восьмидесятых мы жили на южной окраине Лондона, и повсюду, особенно летом, когда было тепло, вокруг мы слышали африканскую и карибскую музыку, доносившуюся из широко распахнутых окон. Это замечательные мелодии Боба Марли, группы Madness[6], стилей панк, регги[7], Ska[8], в которой было много красок и традиций. В отличие от всего этого, из нашего окна были слышны звуки мыльных опер или ударов кия по бильярдным шарам — у матери была настоящая страсть к бильярду. Мама смотрела все мыльные оперы, которые показывали по телевизору, но это никак не улучшало ее настроение. Возможно, они так нравились ей потому, что в них всё было знакомо: герои ругаются друг с другом или находятся в депрессии, кричат или плачут. Мамино отношение к возникающим проблемам было таким же — она взрывалась. И в этот момент ей становилось всё равно, где мы. Она кричала и била окружающие ее вещи. Наши соседи привыкли слышать эти крики.

Телевизор никогда не был моим другом. Он всегда был нашим врагом и соперником в борьбе за материнское внимание и интерес. Но эта борьба была неравной, потому что телевизор непременно выигрывал. Горе было нам, если мы вздыхали в неправильный момент или в одиночку подходили к экрану, загораживая его. Даже сейчас, когда я слышу основную мелодию сериала «Улица коронации» — довольно известный трек, — не могу не вспомнить, как без дела грустно сижу в комнате среди обрывков бумаги и прочего мусора после того, как мать запретила мне выходить из дома за какой-то проступок. Никаких приятных воспоминаний она у меня вызывает.

Относительная бедность, в которой я жил, также не способствовала появлению надежд на светлое будущее. В то время как у моих сверстников была модная одежда и другие симпатичные вещи, я был ребенком, одевавшимся в товары из типичного комиссионного магазина, отдающего выручку на благотворительность, носившим плохо подходившие по размеру обноски. Это приводило к тому, что я, как и много других таких же детей в более поздние времена, подвергался травле. Может показаться странным, но я не вспоминаю эти времена с болью. Что было, то было, и я знал, что этого практически невозможно избежать. Поэтому не воспринимаю это как что-то личное. Я давал одноклассникам много поводов меня подкалывать. Если судить по одежде, то мы с Джеки застряли в пятидесятых-шестидесятых годах — периоде, когда мать внимательно следила за модой. Я помню, что маме нравились яркие цвета, особенно красный. Мы были страшно далеки и от современных нам веяний моды в других областях. В период, когда начиналась эпоха потребления, был создан музыкальный канал MTV, а Майкл Джексон пропагандировал пепси, мне еще только предстояло впервые попробовать кока-колу. У нас не было многих замечательных вещей. Не было компьютеров, игровых приставок, кроссовок от модных брендов. Учитель физкультуры был обеспокоен тем, что у меня вообще не было кроссовок. Помню, я однажды в гневе сбежал с урока, потому что физкультурник смеялся над тем, что я пришел на урок в школьной обуви, которая была мне велика и ужасно скрипела.

Но в школе было и много хорошего. Несмотря на то что у меня имелись трудности в общении с другими и меня травили, я не капризничал по поводу того, что надо ходить туда каждый день. Для меня она символизировала порядок и обыденность, где ничего не меняется и всё можно предсказать. Я точно знал, где буду в тот или иной момент и чего можно ожидать от других. Дома такого не было. Помимо всего прочего школа в лице моих учителей, перед которыми я всегда буду в неоплатном долгу, показала мне, что я стою большего, чем раньше думал. Хотя я часто не интересовался происходящим на уроках, был точно так же восприимчив к вдохновенным речам моих преподавателей, как и любой из одноклассников, и нашел нескольких педагогов, за которыми хотелось тянуться. Одним из них, например, был курящий трубку мистер Льюис из начальной школы. Хотя он и его жена (тоже учительница) были, несомненно, более обеспеченными, чем мы, они никогда не показывали этого в нашем присутствии. Их сыновья тоже ходили в эту же школу. Я также их отлично помню — умные добрые ребята. И, может быть, я и не понимал, как одно связано с другим, но эта семья служила для меня напоминанием о том, что в мире есть место добру.

Трое педагогов из средней школы до сих пор вызывают у меня яркие воспоминания. Моим классным руководителем был учитель географии, мистер О’Брайан, который научил меня, что спокойствием можно добиться много большего, чем слетая с катушек по любому поводу, и показал мне, что надо думать, прежде чем действовать, а эмоции иногда надо держать при себе. Мистер Гиттингс, руководивший театральным кружком и владевший автомобилем «Ягуар» Е-класса (уже из-за одного этого он казался каким-то героем — только представьте его машину), внушил мне, что человек может быть, кем захочет. И, наконец, мой учитель биологии мистер МакБридж (кажется, так его звали — он был шотландцем), который, против всех ожиданий, взял меня под свое крыло. Он достиг того, о чем многие преподаватели могли только мечтать — держал мое внимание на протяжении всего урока. Я очень расстроен только тем, что занимался недостаточно упорно и не смог полностью оправдать то доверие, которое, как я теперь понимаю, он имел ко мне.

Кроме того, эти люди олицетворяли для меня настоящих мужчин, заменяя так необходимого мне отца. Единственным разочарованием было то, что каждый из них появлялся в моей жизни лишь мельком и ненадолго, а затем я снова «возвращался с небес на землю» — к жизни с мамой, которая была для меня испытанием.

Эти люди говорили мне, что есть вещи, от которых моя мать никогда не откажется: одна из них — глубокая религиозность. Я не знаю, где надо искать причины этого. Может, в экзистенциальных страхах? Или в божественном провидении? По мере того как мы становились старше, она всё больше участвовала в жизни местной церковной общины. Нам с Джеки постоянно хотелось уйти из воскресной школы, куда нас записали, однако до тех пор, пока мне не исполнилось двенадцать или тринадцать лет, мама продолжала почти каждое воскресенье насильно таскать меня туда.

Церковь была местом странных контрастов. С одной стороны, помещение, где все молятся и равны друг перед другом, но, с другой стороны, с возрастом я стал замечать, что некоторые ведут себя в церкви более праведно, чем другие, которые, казалось, приходили в церковь в основном лишь для того, чтобы обсуждать свои дела. Там были и хорошие люди, среди них особенно выделялся викарий. Хотя тот период своей жизни я помню очень смутно и забыл, как его зовут, я отчетливо запомнил приятный момент, когда он распорядился, чтобы о нас кто-то позаботился.

Затем в моей жизни начался период неожиданного счастья, когда мы с Джеки часто в составе группы детей из неблагополучных семей ходили в походы, устраивавшиеся одной благотворительной организацией. Мы были в зоопарке, тематическом парке, на берегу моря и много где еще и чаще всего хорошо проводили время. К сожалению, память об этих походах портила мама, говорившая, что мы не должны веселиться, что расстраивало меня так сильно, что я долго не мог заснуть. Также расстраивало меня и то, что в конце концов нас официально признали детьми из неблагополучной семьи. От этого ярлыка я пытался отделаться всю свою школьную жизнь.

Но, возможно, религиозность матери сыграла свою роль. Несмотря на психическую и эмоциональную неуравновешенность, она всегда понимала, что хорошо, что плохо, и старалась привить это понимание нам. Поэтому, будучи подростком, я и совершал хулиганские поступки — перелезал через изгородь, вытаптывал имбирь, воровал вещи из машин и так далее, но никогда серьезно не переступал закон. Был случай, когда мы с моим приятелем Дереком решили было украсть автомагнитолу, но потом благоразумно от этого отказались.

И время показало, что это правильное решение. Однажды, возвращаясь из магазина, мы увидели, что входная дверь в дом открыта, а затем обнаружили, что кто-то украл у нас кассетный видеомагнитофон, доставшийся по наследству от бабушки с дедушкой. Больше у нас в доме не было ничего ценного. Перед этим на пути в магазин мы случайно встретили Дерека, он даже помогал нам. Мы пошли в полицию, думая, что это он украл у нас видеомагнитофон, и вскоре его арестовали, обвинив в целом ряде преступлений.

То, что я принял решение не становиться преступником, объясняется тем влиянием, которое оказали на меня дедушка и бабушка с маминой стороны. С самого раннего детства у меня не было никаких контактов с родственниками со стороны отца, если не считать довольно странных поездок к ним каждое Рождество, но мамины родители всегда присутствовали в нашей жизни. Единственная сложность состояла в том, что они жили очень далеко от нас, в деревне Уэндлбери в графстве Оксфордшир.

С родителями у моей матери были разлады. Она ненавидела ездить к ним, а они редко посещали нас, особенно с тех пор, как мы повзрослели. Мама не хотела проводить с родителями много времени, потому что ей казалось, что они ее тоже осуждают. Не имею представления о том, была ли она права или нет. Не знаю, как бабушка с дедушкой относились к разводу и новому замужеству дочери за человеком, который был много старше ее. Но как бы не развивались их отношения, они не были близкими. В те редкие разы, когда мы ездили в Уэндлбери, мы с Джеки оба запомнили, что сквозь сон всегда слышали, как дедушка и бабушка ссорились с мамой, часто упоминая при этом наши имена. Но какие-то отношения тем не менее сохранялись, и мы со свойственной детям простотой принимали все их условности.

Иногда мы ездили в Уэндлбери и через Мерилибон, откуда нас забирала бабушка. С ней мы садились на поезд до Байсестера, где ждал дедушка, который отвозил нас к ним домой на машине — это было единственное место, где мы в раннем детстве ездили на машине. Перед отъездом бабушка постоянно предлагала маме взять деньги. Несмотря на постоянные отказы, мама в конце концов всегда соглашалась, потому что у нас едва ли были какие-то сбережения.

Уэндлбери было тихое место, где всё опутывала зелень, а люди жили мирно. Приезжая туда, мы словно бы оказывались в другом мире. Здесь всё было не как дома. А когда мы оставались там примерно на две недели — в пасхальные или летние каникулы, — это было подобно сну под одеялом из любви и тепла. Мы вливались в деревенскую жизнь и чувствовали себя так, будто были рождены для нее. Хотя в нашей обычной жизни бассейны и хорошие машины воспринимались как что-то недосягаемое, там их наличие казалось абсолютно естественным. Так же думали и местные ребята (иногда мы общались с нашими двоюродными братьями, но в основном играли с соседскими мальчиками и девочками), которые, несмотря на все различия, оказывались такими похожими на нас.

Мама говорила нам, что Уэндлбери ужасное место. Она ненавидела деревню, говоря нам, что жизнь здесь неинтересна, и скучала по шуму города. Когда подрос, я понял, что эта ненависть имеет гораздо более глубокие корни, чем то объяснение, которое мы слышали. Но в детстве оно просто казалось мне странным по сравнению с тем, что я чувствовал сам. Для меня жизнь в городе ассоциировалась с сидением в четырех стенах, включенным телевизором, скукой и травлей, в то время как поездка в деревню означала приключение, была связана с прогулками на свежем воздухе, большим садом, который был у дедушки с бабушкой, вкусной едой, с местом, где тебя слушали, с атмосферой доверия, где давали ответственную работу. Это было место, где ты чувствовал себя в безопасности и мог учиться исследовать мир, гуляя в кампании собак.

А когда мы с Джеки возвращались домой, часто звонили бабушке с дедушкой и плакали. После этого я в течение нескольких дней пребывал в депрессии.

∗ ∗ ∗

К счастью, дома было то, что скрашивало мне уныние. Еще одним светом в нашей жизни была соседка Марион. Марион жила совсем близко — ее дом отделялся от нашего участка садом общих соседей — сварливой пожилой пары, которая, казалось, жила лишь ради того, чтобы отравлять жизнь окружающим. Они слушали ирландскую народную музыку на такой громкости, чтобы она соответствовала громкости маминого телевизора, но тем не менее жаловались на то, что мы слишком много шумим. Им не нравились наши кошки. Они обвиняли Марион во всевозможных выдуманных грехах. Особенно старался мужчина, полностью контролировавший свою жену, хотя никто не видел, чтобы он держал ее в страхе. Возможно, мама и Марион сошлись на том, что у обеих был опыт тяжелых разводов.

Марион, работавшая в местной библиотеке, только что пережила скандальной развод и теперь жила вместе со своей дочерью по имени Сэм. Сэм была на семь лет старше меня, и я воспринимал ее как вторую старшую сестру. Сама Марион была и остается ангелом, посланным на землю, без сомнения, она была для нас с Джеки второй мамой. Казалось, она знала, что происходит с матерью, и в случае чего быстро приходила на помощь. Когда мама порезала мои первые джинсы — джинсы, которые подарила Марион, — и отказалась покупать новые, Марион купила новые. Если мама была не в состоянии накормить нас или если еда подгорала до углей, мы с сестрой шли к Марион и пили чай. Она всегда с терпением истинной католички гасила истерики моей матери, будучи, с одной стороны, миротворцем и переговорщиком, а с другой стороны — другом, отмечавшим вместе с нами наши дни рождения, если мама забывала про них или просто не хотела вспоминать (что бывало довольно часто). Именно она дала мне все-таки попробовать мою первую бутылку колы. Какие мелочи иногда хранит наша память!

Но утешение и отдушина в моей жизни были связаны с собаками. У нас с Джеки были кошки — когда я был дома, Шелли была для меня целым миром, — но что касается собак, с тех пор как у нас не стало Джесс, потому что мама не могла с ней справиться, об этом не могло быть и речи. Но собаки были у наших соседей. У Марион всегда были собаки — в какой-то момент даже трое, в том числе помесь дворняжки с немецкой овчаркой по кличке Рио. Это был очень большой, беспокойный, но очень умный и быстрый пес. Сопровождая вместе с сестрой Марион, гулявшую вместе со своими собаками, я также сталкивался со многими местными собаками.

Большинство из них были большими и плохо натренированными, потому что люди пытались заработать себе на хлеб и у них не было времени, чтобы регулярно выгуливать их. К двенадцати годам я был несчастным, но энергичным и направил свою любовь к собакам в полезное русло, выгуливая их за деньги. Я постоянно гулял с двумя собаками. Обе они были немецкими овчарками. Среди них соседская собака Беки и большая собака Блю, сильная, смелая и не всегда послушная, к которым иногда добавлялись разные другие четвероногие друзья, нуждавшиеся в тренировке, чьи владельцы соглашались заплатить мне за услугу. Такие происходившие время от времени прогулки, когда я мог свободно ходить, где хотел, служили хорошим успокоительным.

Часами я наматывал круги вокруг местных футбольных полей то с одной, то с другой собакой, часто с двумя или тремя, и это было лучше, чем быть запертым дома, где постоянно мигает телевизор и нужно следить за каждым своим словом и делом, чтобы не разгневать мать. Я гулял, не обращая внимания на то, какая была погода и время суток — темно ли, холодно ли, идет ли дождь. И вскоре до меня дошло, что собакам тоже всё равно, какая погода.

Еще больше меня удивило, что мое дело, казалось бы, связанное с одиночеством, на самом деле таковым не являлось. Когда вы находитесь в одной компании с собакой, вам никогда не будет скучно. Они наблюдают за каждым вашим действием и слушают каждое слово. Они любят проводить время с тобой (я думаю, это можно сказать про каждую собаку) и только и желают угодить тебе и понять тебя как можно лучше. А если ты в ответ приложишь все усилия, чтобы понять их, они отплатят беспрекословным послушанием и глубокой преданностью. Я был поражен, по-настоящему глубоко поражен тем, что сподвигло их доверять мне. Времени для анализа причин этого у меня не оставалось, так как я был слишком поглощен наблюдением за характером собак. Работа с ними была для меня в чистом виде уходом от окружающей действительности.

Впервые мое желание работать в полиции, бывшее для меня в тот момент сродни озарению, появилось, когда мы в один из редких «хороших» дней вместе с мамой и сестрой оказались в полицейском участке в Катфорде на дне открытых дверей. Его время от времени проводили констебли разных территорий, желавшие убедить обычных людей — для жителей нашего района это было не так-то просто, — что полицейские — это защитники граждан, а вовсе не их враги.

Тогда мне, должно быть, было примерно двенадцать лет, и мое внимание сразу же привлек кинолог, который устроил потрясающее представление со своей полицейской собакой. К этому времени я уже успел войти в тесный контакт с несколькими собаками, которых выгуливал и дрессировал, особенно с Блю, проводившей со мной много часов. Я не воспринимал это как дрессировку и, конечно, не читал никаких книжек о том, как это делается, но действовал инстинктивно, и, имея много времени (когда вам двенадцать лет, его у вас полно), я пришел к выводу, что от природы хорошо понимаю собак. Я ни с кем этим не делился.

Однако эта встреча явилась для меня новым шагом вперед на иной уровень понимания. Впервые я увидел, что взаимодействие между человеком и животным может быть развито на таком высоком уровне. Как загипнотизированный, я смотрел на то, как собака перепрыгивает через различные препятствия, у меня захватывало дух, когда полицейский демонстрировал, что делает пес, задерживая преступника. Это выглядело намного сложнее, чем выполнение трюков, казавшихся простой забавой. Здесь проявлялась тесная связь между собакой и человеком, радость от совместной работы, нацеленность на результат. Поразил также и язык, на котором они общались — все эти слова и жесты. Казалось, они использовали наречие, понятное только им одним. И всё же, к моему удивлению и восторгу, я понимал его. В этот момент я находился в полном замешательстве.

У полицейского была немецкая овчарка, ухоженная и красивая, чем-то напомнившая мне Джесс. Связь между этим полицейским и собакой была похожа на связь моего отца и Джесс, какой я себе ее представлял. Я не помню имени этого полицейского, но для меня он до сих пор герой. С того времени у меня появилась идея — скорее, это была мечта — стать полицейским. Казалось просто невероятным, что ты занимаешься чем-то настолько приятным тебе, да еще и получаешь за это деньги.

О лучшей профессии я и мечтать не мог.

Глава 10

В бою решающее значение не всегда имеет рост собаки, но всегда — ее боевой дух.

Дуайт Эйзенхауэр, генерал и политик

Именно второй визит Роба ко мне домой, случившийся через несколько дней после того, как он прописал Финну стероиды, побудил меня задуматься над тем, чтоб описать всё, что с нами произошло, позволив обычным людям узнать нашу историю. Я уже начал делать какие-то заметки об этом, пока просто для успокоения, проводя время, которое я прежде тратил на не приносившую никаких плодов рефлексию, за составлением коротких записей на телефоне. У меня не было какого-то особенного плана — я просто описывал происходившие с нами события, будучи иногда даже не уверен, хочу ли я делиться этой информацией с Джеммой, не говоря уж о девочках. И не только с ними. Я слишком хорошо понимал, что о части работы, которую мы делаем в чрезвычайных ситуациях, не стоит упоминать вообще или, в крайнем случае, рассказывать ее только тем, кто имеет похожий опыт.

Существует ошибочное мнение (к счастью, в последние время оно не так распространено), что полицейские, как и пожарные, доктора, медсестры и другие работники экстренных служб, обладают высоким уровнем подготовки и могут стойко и без эмоций переносить все те ужасы, с которыми они сталкиваются. В каком-то смысле это правда, но мы все люди, и когда нам приходится делать работу, от который любой нормальный человек отказался бы, это, безусловно, оказывает на нас влияние. Да, мы преодолеваем его, поскольку должны справляться с порученной миссией, но по окончании работы время от времени в памяти всплывают события, о которых хотелось бы поскорее забыть. Иногда это удается, но некоторые воспоминания остаются с нами навсегда, и это объясняет, почему полицейские, как и другие люди, находящиеся на передовой борьбы жизни и смерти, так часто страдают от стресса или кончают жизнь самоубийством.

Данное обстоятельство не в последнюю очередь связано еще и тем, что тяжелые впечатления от событий, произошедших на службе, накладывают свой отпечаток и на взаимоотношения с домашними, что может, сделав человека чересчур подозрительным и депрессивным, полностью разрушить их.

А знаете, что чаще всего рекомендуют делать, когда в голове слишком много плохих воспоминаний, от которых невозможно избавиться? Правильно: записать их куда-нибудь, чтобы они стерлись из памяти. Поэтому при помощи моего нового друга Себастьяна Эллиса, знающего толк в таких вещах, я завел блог, который назвал «История Финна», и начал с еще большим энтузиазмом, чем я мог когда-либо себе представить, изливать свою душу, рассказывая всё, что с нами происходило.

Но хотя я, как уже говорилось, с самого начала воспринимал это занятие лишь как способ самолечения, после визита Роба мне удалось понять, что это имеет гораздо большее значение. Он пришел, чтобы снять Финну швы, и, кроме того, показал мне несколько фотографий. В рамках продолжающегося расследования данного нападения врач писал для суда отчет о состоянии здоровья Финна, где понял, что сделанная покадровая съемка четырехчасовой операции, во время которой врачи боролись за жизнь пса, может служить визуальным доказательством в суде.

Несмотря на то что в первые часы лечения Финна я присутствовал в больнице, снимки, само по себе наличие которых было удивительно, поразили меня. Это было тяжелое зрелище. Там было немного крови — я видел и гораздо больше. На кадрах ясно запечатлелась невероятная сложность операции, которую вынуждены были проводить врачи, их высокая квалификация и самоотверженность при спасении жизни собаки. Приходило ли им в голову, что он «просто животное»? Конечно, нет. Ни на секунду.

Нет никакого пафоса, если я стану утверждать, что все животные, несущие определенную службу, в частности полицейские собаки, являются не только частью души людей, работающих с ними, но и ежедневно рискуют своей жизнью. Одна из тех ужасных мыслей, которая приходила мне в голову, когда я думал об операции, состояла в том, что мужчине, ударившему Финна ножом и нанесшему ему практически смертельную рану, будет предъявлено — и ему в принципе можно предъявить — обвинение в порче имущества. То, что мой трудолюбивый мальчик, который едва не погиб, спасая мою жизнь, согласно законодательству считается всего лишь чей-то собственностью, казалось вопиющей несправедливостью. Невозможно сосчитать, сколько раз эта мысль прокрутилось у меня в голове за всё то время, что я смотрел на фотографии, где были запечатлены люди, сыгравшие главную роль в спасении моего пса. «Неужели Финн — мой верный друг, коллега по работе, который навсегда останется в моем сердце — это всего лишь собственность? Такого не может быть».

Только задумайтесь. Разве какой-нибудь стул может спасти вам жизнь и согреть вас, пока вы прячетесь среди изгороди где-то на задворках сада от вашего родственника, которой насилует вас, с тревогой ожидая его возвращения?

Будет ли стул до самого конца охранять вас от футбольных фанатов, несущихся со стадиона прямо на вас и готовых разорвать любого, кто попадется им на пути, на мелкие кусочки?

Будет ли он в течение нескольких часов без устали вести вас по открытому полю, чтобы помочь найти пьяного водителя, который незадолго до этого наехал на человека?

А защитит ли он вас в случае, если этот водитель решит, что лучшее решение в данной ситуации — это убрать вас с дороги и скрыться?

Сядет ли стул без команды на переднее сиденье вашего полицейского фургона, чтобы что есть мочи залаять на водителя, спровоцировавшего дорожно-транспортное происшествие, которое вы приехали запротоколировать, чтобы он знал, что у вас за спиной есть поддержка, и не вздумал делать глупости?

Станет ли стул спокойно стоять около людей, которые ранее считались пропавшими без вести, и ждать, пока вы придете и отведете их в безопасное место?

Собаки от природы обладают большой силой, их смелость и невероятная преданность заложены в инстинктах. Может быть, вы возразите мне, сказав, что, делая всё вышеперечисленное, полицейская собака не будет ничем отличаться от любой другой собаки. Но каждый, кто работал с собаками, знает, что это не так.

Никакой стул так делать не будет.

Он не пойдет в начальную школу и не станет с благодарностью относиться к тридцати маленьким детям, желающим погладить его, не выражая по этому поводу никакого раздражения и не жалуясь.

Не начнет в выходной день играть с вами в догонялки (а почему бы и нет?), утащив вашу любимую шляпу и убежав с ней далеко-далеко.

Он не оближет вам лицо, чтобы поднять настроение, когда вы в течение четырех часов пытаетесь сдержать больного, ничего не соображающего человека, которому опасно даже разводить огонь в камине, а на улице ливень.

Он не сядет у ваших ног холодным вечером, составляя вам компанию, и не последует за вами, в какую бы комнату вы не пошли.

Стул не поддержит вашу страсть к пению в три часа ночи, позволяющую вам не заснуть до конца рабочей смены и уже изрядно надоевшую всем вашим коллегам.

Поможет ли он открыть подарки на Рождество?

А разделать индейку?

Я так не думаю.

∗ ∗ ∗

Мой блог стал одним из способов, общаясь с людьми, рассказать им о том, что полицейские собаки каждый день делают на службе, и привлечь их внимание к несправедливости существующих законов. Вместе мы, вероятно, сможем сделать больше.

Ранее я уже говорил, что познакомился с человеком по имени Шон Дилли, который является слабовидящим, когда-то работал в Государственной Федерации Полицейских, а теперь входит в управляющий совет благотворительной ассоциации «Собаки-поводыри для слепых», занимающейся оказанием помощи людям с нарушением зрения. Он также был журналистом и сотрудничал с такими телекомпаниями, как Sky и BBC. Пока я еще не встречался с Шоном лично, но мы уже обсудили ряд случаев, и мой друг, а также представитель Федерации полицейских Гарет совершенно правильно сказал, что Шон может помочь мне обратить внимание общества к тому, что мы занимаемся чем-то полезным. Как только я согласился и он начал действовать, мне стали практически ежедневно приходить многочисленные запросы на интервью для различных СМИ. Теперь, когда о случившемся узнало множество людей, они выражали мне поддержку и спрашивали, не нужна ли помощь. Я ни на что не соглашался и лишь отвечал, что я очень признателен. Слишком хорошо знал, что журналистам и дарителям не стоит сильно доверять.

А Шон, напротив, принимал ее, он мог помочь нам как человек, одновременно хорошо разбиравшийся и в механизмах работы СМИ, и в законодательстве. Как человек, у которого была собака-поводырь (ее звали Сэмми), Шон ясно осознавал необходимость появления более совершенных законов по защите животных и был — и есть — очень целеустремленным человеком недюжинного таланта и энергии. Именно Шон сказал, что если я не имею возражений, то он начнет кампанию за принятие нового закона, где будет оценена по достоинству работа, которую выполняют животные, и согласно которому к людям, причиняющим животным вред, будет применено соответствующее по тяжести наказание.

Возражений у меня не было. Разве кто-то может быть против, когда люди с жаром отстаивают требование о заботе служебных животных? Так началась кампания за «Закон Финна».