Помоги проекту - поделись книгой:
Я ее послушался, но лишь после третьего раза. Только теперь мне стало понятно, что начался снегопад. С каждой минутой он становился всё сильнее и сильнее.
— С ним всё будет в порядке, ― сказала Джемма. Он привык спать в конуре, там тепло и сухо. Он привык спать так. С ним всё будет
Джемма как всегда была права, но снег валил всё сильнее, и в ту ночь я не смог удержаться и еще раз проведал Финна. «Может быть, пес
Едва я открыл дверь, как на меня сразу же повеяло холодом. Мне пришлось отгонять от себя других собак — Рорри, Макси и Милли, которые были готовы отправиться вслед за мной в это неожиданное приключение. Конура Финна располагалась недалеко от дома, чтобы дойти до нее, мне потребовалось какое-то время, так как я долго не мог привыкнуть к темноте.
Конура была разделена на две части: железную клетку, в которой можно было обернуться вокруг себя, и маленькую «спальню». Сперва не увидев его, я успокоился — должно быть, он зарылся в свои перины. Но затем, оглядев всё еще раз, я понял: то, что я первоначально принял за сугроб, на самом деле был Финн, променявший свою уютную спальню на сон на свежем воздухе.
Пес был весь в снегу, и вокруг него тоже лежал снег, но он спокойно спал, поджав под себя лапы и закрыв хвостом нос, чтобы было теплее. Он заснул очень быстро. Видно, что спалось ему хорошо. «Может быть, в конуре ему слишком жарко?» ― думал я, пробираясь на цыпочках обратно в дом.
В этот момент я понял, что Финн — особенный пес, как и сказала мне потом воспитавшая его женщина.
Глава 6
Собака учит хозяина верности, терпению и тому, что надо семь раз отмерить, прежде чем один раз отрезать.
Я знал, что пока Финн будет залечивать свои раны, мне предстоит спать с ним на первом этаже, и, так как я довольно быстро привык к этому, такая перспектива меня абсолютно не страшила. Наконец-то мне представился шанс просто поухаживать за Финном. У него был очень жалкий вид: на голове не осталось шерсти и виднелись шрамы, грудь также оголилась (врачи сбрили шерсть почти по всему телу), на ней просматривались огромные рубцы и несколько швов. Пес нуждался в отдыхе, внимании, любви и заботе. Так как он всегда ненавидел ветеринарные ошейники, которые врачи надевают на животных, чтобы они не расчесывали свои раны, и не носил их, за ним нужен был глаз да глаз.
Первые ночи после возвращения Финна из госпиталя были для меня такими же волнительными, как и те, когда он только появился в нашем доме. Пока вся семья спокойно спала, я суетился, нервничал, беспокойно переворачивался с боку на бок и едва ли мог нормально уснуть. Даже если у меня это получалось, потом я просыпался в холодном поту, как после кошмара, боясь, как бы Финн не умер за это время. Дни были похожи один на другой, я проводил их в четырех стенах, ухаживая за своим другом, и ничего больше не делал, если не считать просмотра соцсетей, что всё больше и больше превращалось в манию.
Видя, что я стал беспокойным и ранимым, Джемма взяла на себя основную долю общения с внешним миром. В то время как я всё больше перелистывал страницы адресованных мне интернет-сообщений, именно жена отвечала на все письма и телефонные звонки, поступавшие от друзей, родственников и коллег. Наша команда состоит из «крепких зубров», которые относятся с уважением не только к людям, которых они знают лично, но и к профессионалам всех подразделений, специальностей, работающих в различных местах, поэтому полицейские начальники всех уровней связывались с нами не только по долгу службы, но и потому, что сами очень волновались за нас.
У меня замечательные коллеги: моя следующая смена должна была начаться через день после того, как я привез Финна из госпиталя, но мне сказали не волноваться и оставаться дома — здоровье пса было важнее. Начальство Джеммы тоже поступило благородно: сначала ей дали несколько дней выходных, а затем организовали график смен таким образом, чтобы облегчить ей жизнь. Хотя в ее случае не было возможности расслабиться. Помимо того что Джемма отвечала на звонки, она еще в одиночку взвалила на себя все домашние обязанности, которые раньше мы делили вдвоем, ухаживала за нашими тремя дочерями, делая всё, чтобы их жизнь шла в привычном режиме, а также, что немаловажно, следила за остальными нашими собаками.
От меня же было мало толку. Всё время я посвящал Финну, забота о нем стала моей манией, я был для моего друга кем-то вроде Флоренс Найтингеил[2], и моим единственным развлечением стал просмотр соцсетей. Отвлекаясь от чтения сообщений, я обнаруживал, что испытываю не самые приятные ощущения. Прежде я считал, что по возвращении моего друга домой, возможно, буду чувствовать себя лучше, но на самом деле меня еще больше охватило беспокойство. Я испытывал то чувство вины, то грусть, то гнев (в основном по отношению к самому себе), то считал себя одиноким (это было больше внутреннее ощущение, чем реальность), то меня охватывала такая паника, которая ранее не была мне знакома — ужасающее, внезапно нападающее чувство, когда тебе кажется, что сейчас на тебя рухнет весь мир, когда сердце бьется с такой скоростью, словно хочет выпрыгнуть из груди.
Я всю свою жизнь борюсь с чувством тревоги, возникающей по совершенно разным причинам, которая овладевает мной так сильно, что во время работы приходится прикладывать неимоверные усилия, чтобы сдержать ее. И хотя я научился справляться с ней очень даже хорошо, у меня осталась лишь одна ахиллесова пята, постоянно напоминающая о себе. За несколько лет до того, как я стал кинологом, меня во время дежурства вызвали в дом к женщине из обеспеченной семьи, были подозрения, что она ранила себя.
Выбив дверь (другого способа быстро попасть внутрь не было), я увидел безжизненное тело хозяйки дома, повесившейся на одном из галстуков своего мужа, свешивающееся с перил: как будто бы изменив в последний момент свое решение, женщина просунула два пальца в узел. Она оставила после себя короткую записку, где говорила, что не может больше жить сама с собой. Дальнейший осмотр тела и места происшествия показал, что женщина пыталась свести счеты с жизнью всеми известными ей способами. Она принесла кухонный нож и пыталась порезать им шею и вены на руках (поэтому в доме повсюду были следы крови), затем она напилась алкоголя и таблеток и пошла в спальню, где ее вырвало. Хозяйка дома наверняка бы умерла и от этого, но, не желая оставлять себе ни единого шанса выжить, она, в конце концов, повесилась.
Ее образ до сих пор преследует меня. После любого вызова, где происходило что-нибудь ужасное, я старался стереть это из памяти, переключив внимание на что-либо другое, или сразу шел в душ, чтобы остаться один на один с собой. Люди, работающие в экстренных службах, поймут, какие чувства я испытываю в такие моменты.
Но в этот раз всё было совсем по-другому. Раньше меня никогда не накрывала паническая атака, поэтому родные были абсолютно поражены увиденным. Часто я начинал плакать без причины. Родственники стали говорить о том, что мне, возможно, необходима консультация психолога, работающего с людьми, страдающими посттравматическим стрессовым расстройством[3]. Но это удручало меня еще больше. Разве такая консультация может помочь мне? Безусловно, она полезна солдатам, которые не только видели, но и делали ужасные вещи, но я ведь не из таких, я ведь не привык к такому, верно? За годы, которые я работаю в полиции, всё проходило более-менее нормально, правда? Поэтому такая консультация не имеет большого смысла, считал я и отказывался от подобной помощи.
Я вовсе не пытался держать эмоции в себе или уйти в запой. На самом деле я не выпил за это время ни капли, хорошо понимая, что алкоголь может лишь усилить накопившийся во мне негатив. Мне и так было достаточно кошмаров. Позднее стало понятно, что я зря отказывался от помощи психолога. Я до сих пор пытаюсь справиться с симптомами посттравматического синдрома, но, к счастью, не испытываю никакого чувства ненависти. Я давно пришел к выводу, что ненавистью ничего добиться нельзя, она будет лишь разъедать тебя изнутри. А мне и так было достаточно боли в душе.
Что же касается самого Финна, то, находясь в изоляции от остальных членов семьи, в том числе и от животных, он поправлялся достаточно быстро. Коллеги спрашивали меня, хочу ли я, чтобы они забрали Жемчужину туда, где содержат других полицейских собак, но я отказался, так как не хотел терять еще одного питомца, понимая, что к тому же это будет для нее новым стрессом. К сожалению, в ближайшем будущем Финн и Жемчужина не смогут быть вместе. Финн был еще очень слаб, чтобы без устали бегать вместе со своими товарищами. Шумные собаки склонны к суматохе, и бог знает сколько километров прошла моя бедная жена, гуляя с ними дважды в день, пока я не показывал носа на улицу.
Единственной спокойной собакой была старая Милли. Я знал, что она не станет прыгать на Финна, и поэтому пускал ее к нам. Если не брать в расчет поздние ночи, то она постоянно составляла нам компанию.
В период восстановления жизнь Финна была однообразной: немного занятий в саду, а в остальное время отдых. Если мой друг и испытывал какие-либо страхи, то он этого не показывал. С каждым днем ему становилось всё лучше, он ел всё больше и через неделю после возвращения домой даже забыл свою барскую привычку соглашаться только на свежеприготовленную курицу, постепенно переходя к своему обычному питанию. Конечно, как полагается герою, я его немного баловал различными угощениями: особенным успехом у Финна пользовался попкорн.
Мой друг стойко переносил всю ту боль, которую испытывал со времени операции. Псу удалили часть легкого (я видел небольшие видео того, как это происходило: врачам пришлось сделать большой надрез и подрезать все находившиеся рядом мышцы). Мне ни разу в жизни не делали операцию, но я понимал, что в такой ситуации невозможно не чувствовать боли даже со всеми лекарствами.
Финн был достаточно умным и не расчесывал свои раны, но быстро усвоил, что стоит ему положить голову мне на ладони, как я буду аккуратно разглаживать их. В первые дни после приезда домой пес восстанавливался очень быстро, но до сих пор нельзя сказать, что окончательно оправился после происшествия. Разглаживание рубцов — это еще один объединивший нас ритуал. Что же касается самого большого шрама, то, видимо, Финн инстинктивно понимал, что будет лучше для него, всё время лежал очень терпеливо, позволяя мне внимательно осматривать его, и скоро разрешил осторожно массировать это место. На нас обоих данный процесс действовал успокаивающе, помогая мне сменить пластинку в голове.
Несколько дней мои друзья и родственники не знали, могут ли они приезжать к нам домой, поэтому были очень рады получать от Джеммы последние новости. Но на следующей неделе сюда потянулись гости, которые своими разговорами помогали мне примириться со случившимся, чего до этого времени я не был в силах сделать самостоятельно. У меня в голове постоянно крутились одни и те же мысли, поэтому хорошо, что друзья показали мне иной взгляд на произошедшее, помогли понять причины тех или иных решений. Это было только начало пути, когда я смог частично избавиться от ощущения вины и чувства одиночества.
Что до продолжающегося расследования в отношении нападавшего, то тут я не хотел знать никаких подробностей. Джемма держала всё под контролем, но я дал себе слово не разговаривать с ней об этом. Я работаю в полиции уже четырнадцать лет и за это время понял, что не нужно без крайней необходимости выяснять, как закончились те истории, в которые ты был вовлечен. С тех пор как я стал кинологом, это приобрело еще большую актуальность. Если бы я знал дальнейшую судьбу каждого из сотни преступников, которые в результате нашей с Финном работы попали под суд и оказались в тюрьме, то мне, наверное, было бы сложно дальше ловить нарушителей закона. Когда вы больше не занимаетесь конкретным преступлением, не надо о нем думать. Иногда людям, совершающим плохие поступки, удается ускользнуть от закона. Временами наша жизнь бывает несправедлива.
Мое детство было не таким безоблачным, как могло бы быть, но зато у меня была собака. Ее звали Джесс, и она была немецкой овчаркой моего отца.
Я не знаю, сколько лет она жила у него. Это только одна из подробностей жизни моего отца, о которой я никогда не узнаю. Одно я знаю точно: он любил немецких овчарок. У моего дяди, с которым отец был близок, тоже имелась немецкая овчарка. Правда, ее имени я не помню. Поэтому уверен, что любовь к немецким овчаркам передалась мне от других членов семьи. Когда я был совсем маленьким, мы ездили к дяде каждое Рождество, и я любил играть с его собакой. Кажется, я никогда не боялся собак.
Джесс была моим товарищем еще в те времена, когда я был младенцем. Одно из моих первых воспоминаний (оно представляется мне неясным, но моя сестра Джеки подтверждает, что так и было) о том, что я сижу на крыльце нашего дома с Джесс и жду, когда отец вернется с работы. Это стало для меня своеобразным примером собачьей преданности, потому что мой папа никогда бы не пришел. На самом деле он умер за несколько дней до того, как мне исполнился год, в больнице во время операции на сердце, которая должна была спасти ему жизнь. И, несмотря на это, Джесс продолжала ждать его так же, как теперь меня в машине ждет Финн, когда мне надо уйти — потому что если есть хоть небольшой шанс на возвращение хозяина, то почему бы его не подождать.
Когда отец женился на маме, он был уже немолод: мужчина почти шестидесяти лет, старше своей избранницы примерно на двадцать шесть лет. Насколько мне известно, до встречи с ней он жил один, в то время как мама уже побывала замужем. Она развелась, потому что ее супруг не хотел иметь детей, и вышла за отца отчасти из-за того, что он вел яркую жизнь. Папа работал в
Об обстоятельствах развода матери с первым мужем и последующего выхода замуж за отца я знаю очень мало, потому что после его смерти мама никогда не говорила о нем. Всё выглядело так, словно она хотела забыть этого человека. Это неудивительно, ведь мать очень тяжело восприняла его уход. Всё случилось совершенно неожиданно, сильно ухудшив ее эмоциональное состояние. Настолько сильно, что у нее случился, как это сейчас принято говорить, «нервный срыв», хотя я не уверен, что в тот день она вела себя как-то особенно, но подозреваю, что позже у нее было диагностировано биполярное расстройство[4].
Я рос в муниципальном доме в районе Даунхем на юго-востоке Лондона на границе с городом Кент. В этом доме жило только трое человек — мама, моя сестра Джеки и я. Когда отец умер, мы стали жить так, будто его никогда и не существовало. Я вспоминал о нем, только когда делал что-то (вставал в необычную позу, по-особенному расписывался, держал ложку и так далее), что заставляло мать замирать. В таких случаях она говорила: «Ты делаешь так же, как и твой отец». И всё. Больше мама никогда не упоминала о папе. Было понятно, что для нее это слишком болезненно.
Но так как я ничего не знал об отце, такая жизнь казалась мне вполне нормальной. Каждый ребенок считает свою жизнь нормальной, и мы с сестрой ничем в этом отношении не отличались. Мы жили бедно, но не задумывались об этом до тех пор, пока не подросли настолько, чтобы понять, как обстоят дела в других семьях. Наша мама была самым любимым человеком.
И ее нельзя упрекнуть в том, что она нас не любила. Мама купила каждому из нас троих по кошке — свою она назвала Суки, кошку Джеки звали Виски, а мою — Шелли — и нежно заботилась обо всех трех. В течение года она сильно экономила, чтобы быть уверенной в том, что сможет купить нам много подарков на Рождество и дни рождения. Она также так распоряжалась деньгами, что каждые два года на летние каникулы мы уезжали куда-нибудь из Лондона — чаще всего в кемпинг на острове Хейлинг, где мы все втроем развлекались сутками напролет. Думаю, мама считала, что на каникулах нужно вести себя так, как ты себе не позволял весь предыдущий год.
Но объятия и проявления любви были редкостью в ее нервном, эмоционально нестабильном состоянии. В большинстве случаев у нее либо начинались приступы истерики (что, без сомнения, было ужасно), либо наступала такая слабость, что она едва ли могла встать с постели. Но даже в таком состоянии мама никогда не показывала нам, что мы были для нее обузой. Оглядываясь назад, я понимаю, что мама была не виновата в частой смене настроения, а всё это происходило под влиянием лекарств. Всё наше с Джеки детство она принимала «таблетки счастья», как это у нас называлось. Довольно странное название, учитывая, что после них мама никогда не выглядела счастливой. Даже скорее наоборот. И поскольку мы с сестрой ничего не знали об этих таблетках, нам приходилось быть кем-то вроде канатоходцев, внимательно следя за признаками начала истерики и ее конца.
Когда это происходило, то становилось для нас приятной неожиданностью. У матери были хорошие дни, в которые она словно порхала, мыла весь дом, приводя его в порядок. Чаще всего причиной этому было то, что к нам кто-то должен прийти, хотя из гостей я помню только дедушку с бабушкой, бывавших один или два раза. Большую же часть времени до тех пор, пока я не подрос настолько, что взял на себя обязанность следить за домом, мы жили среди помойки: трава на газоне была высотой в метр, на кухне лежали горы немытой посуды, а весь пол был завален разным мусором.
Больше всего мы с сестрой боялись вспышек гнева матери. Вероятно, они были связаны с ее состоянием, но от этого воспоминания о таких ситуациях не становятся менее болезненными. В доме находилась лишь одна фотография отца: она лежала в шкафу вместе с несколькими его часами. Если мы доставали ее оттуда, мать приходила в ярость. Она регулярно отправляла фото в мусорную корзину, словно желая наказать мужа за то, что он совершил подлейшее из предательств, оставив ее одну. Джеки или я всегда находили возможность украдкой достать фотографию оттуда, но когда мать обнаруживала, что фото мистическим образом вернулось на свое место, она никогда ничего не говорила по этому поводу.
Ее гнев был так жесток, что при воспоминании об этом у меня всё еще перехватывает дыхание. В редкие моменты мама была нежна ко мне и однажды купила мне в подарок на день рождения наручные часы, которые я очень хотел (думаю, это произошло после долгих слезных просьб). Это были часы с символикой телесериала «Рыцарь дорог», который я в то время смотрел с той маниакальной страстью, какая бывает у детей восьми-девяти лет. Я очень хотел получить их. Чтобы заслужить этот подарок, я часами убирался в доме. Я постоянно говорил о них. Вспоминаю, как, ходя с мамой за покупками, я останавливался перед прилавком, где лежали эти часы, и стоял там, пока мать приобретала всё необходимое, представляя, как одеваю их на руку и показываю их одноклассникам. Обладание ими было для меня всем, и, возможно, именно поэтому после какого-то из моих проступков (в чем он заключался, я уже забыл) мама разбила их о косяк в коридоре между кухней и жилой комнатой.
Когда мать была в гневе, она била нас и крушила всё вокруг. Если мы очень сильно ей надоедали, она таскала нас за волосы и швыряла в нас любые предметы, попадавшиеся ей под руку. Я хорошо помню, что один раз она разбила вдребезги перед нашими глазами фигурку дрозда, которую мы с сестрой купили ей в подарок, в другой раз пролила на нас чашку очень горячего чая. В этом состоянии она могла сделать всё, что угодно.
Вспоминая свое детство, я удивляюсь, что социальные службы или кто-нибудь еще так и не узнали о происходящем и не забрали нас с Джеки в приют. Вероятно, это объяснялось тем, что мама была очень закрытым человеком (не заводила знакомств, и к нам никто не приходил в гости). С другой стороны, она вела себя как истово верующая, каждое воскресенье ходила в церковь и насильно водила нас в воскресную школу, а также была волонтером в благотворительном обществе помощи детям-сиротам
Я помню, что несколько раз мать разговаривала с какими-то чужими людьми, но не говорила нам, кто это такие. Я также отчетливо помню, что однажды во дворе нашего дома появился полицейский, но дальше эта история не имела продолжения. Отпечаталось в моей памяти и то, что однажды я ходил в какое-то учреждение, где разговаривал с женщиной, которая, как я теперь понимаю, работала в социальной службе. Она спрашивала меня о маме и ее отношении ко мне. Я чувствовал себя очень неловко, постоянно думая о том, можно ли говорить правду или необходимо посоветоваться с мамой, и так ничего толком не сказал.
Видимо, поняв, что от меня ничего нельзя добиться, женщина спросила, чего я хочу больше всего. Этот вопрос был для меня простым. Я не задумываясь правдиво ответил:
— Я хочу, чтобы мама была счастлива, ― сказал я.
— Что-нибудь еще?
Сейчас я с удивлением думаю над тем, какой мой ответ мог хоть каким-то образом изменить ситуацию в нашей семье. Я четко ответил на поставленный вопрос.
Незадолго до этого — мне, должно быть, было три года, хотя даты я в то время запоминал плохо, — когда мы играли в саду, Джесс убежала из дома через случайно открытую калитку. Позже ее нашли мертвой.
Я помню, как сестра повторяла: «Помни, у нас была собака». Она даже записала это на листочке.
Прошло много лет, прежде чем мое желание иметь собаку исполнилось.
Глава 7
Тот, кто думает, что собаки не умеют разговаривать, просто не хочет учить второй язык.
Ворвавшись в наш дом, средства массовой информации незаметно стали частью повседневной жизни. Я не сомневался в том, что в мире полно любителей собак, но даже не мог представить, какую внушительную армию поклонников соберет Финн просто благодаря фотографиям в социальных сетях. Мне кажется, теперь я просто обязан основать фан-клуб моего друга.
Через несколько дней после того как Финн вернулся домой, я выложил в соцсетях новую фотографию. Это был снимок, на котором Финн спал у камина: я сделал его для того, чтобы мои родственники, друзья и коллеги-кинологи представляли себе, через что ему пришлось пройти. На лишенном шерсти теле можно было отчетливо видеть огромный шрам в форме буквы «Т», оставшийся после операции на грудной клетке. Я едва ли мог предположить, какой эффект будет иметь эта фотография: распространившись по сети, она стала символом кампании, вполне естественно названной «Закон Финна».
Законы об обращении со служебными животными в Британии не вполне разработаны. Существует общий Закон о защите животных, в котором прописано определение жестокого обращения с братьями нашими меньшими, но люди, причиняющие вред служебным животным, почти никогда не подвергаются прописанному там наказанию по причине того, что оно крайне незначительно, и закон работает неэффективно. Лучший способ наказать человека, напавшего на полицейскую собаку или лошадь, находящуюся на службе, — обвинить его в причинении ущерба. Этот человек будет обвинен по той же самой статье, что и тот, кто, скажем, разбил окно, сломал ноутбук или цветочный горшок или намеренно въехал в стену чужого дома на автомобиле — всё будет квалифицировано как порча «собственности». С точки зрения закона здесь всё правильно — животные считаются неживым имуществом.
И это хорошо еще, если они воспринимаются в суде как имущество. В 2009 году кинолога Нила Сэмпсона и его коллегу, полицейскую собаку по кличке Аня, ранили ножом. Подозреваемый был признан виновным в нападении на человека, однако из-за сложностей с доказательством его участия в нанесении телесных повреждений собаке имя Ани на суде вообще не фигурировало. Обвинение в нанесении вреда Ане было выдвинуто лишь позже, после настойчивых требований Нила, желавшего таким образом обозначить участие собаки в этом происшествии («и у меня сложилось впечатление, что это сделали лишь затем, чтобы я заткнулся»). Как такое вообще может быть правильным и допустимым?
Однако сейчас я меньше всего думал о странностях британского права. Меня заботил только вопрос о том, чтобы мой мальчик поправился, и мы бы смогли снова выйти на службу, оправдывая предсказание Роба. В любом случае обсуждать политику не дело полиции, полицейские не должны инициировать кампанию за принятие того или иного закона. Но пока Финн спал, а я внимательно следил за каждым его вздохом и движением, другие люди не были обременены такими заботами. По мере того как количество просмотров фотографии росло, мне были заданы уместные вопросы. Действительно ли Финн по закону является неживой собственностью? Как такое вообще может быть? Неужели полицейские собаки, выполняющие важную работу, не заслуживают большего?
Сперва я следил за комментариями к фото без особого интереса, но потом был ошеломлен тем, как быстро растет количество просмотров: пятьдесят тысяч, сто тысяч, двести тысяч… По мере того как изображением делились всё новые и новые люди, число просмотров у меня на глазах увеличивалось в геометрической прогрессии. Таков поразительный эффект развития соцсетей в современном мире. Замечательный человек по имени Шон Дилли (подробнее о нем я расскажу позже) даже сделал с моего разрешения короткое видео, обращая внимание на то, что за разбитое окно и нападение на полицейскую собаку по закону полагается абсолютно одинаковое наказание. Отклик на это видео был поразительным: естественно, сразу же поднялась волна негодования и возмущения, а ролик всего за несколько дней набрал более двух миллионов просмотров. Среди посмотревших это видео оказался и бывший полицейский Себастьян Эллис, незадолго до этого уволившийся из полиции города Кингстон и начавший развивать в Интернете свой бизнес. Это видео попало в его поле зрения, когда было опубликовано людьми из бывшего подразделения (работавшем в одном из районов Лондона), в котором служил мужчина. Благодаря помощи Себастьяна это видео еще быстрее разошлось по Интернету, и буквально через несколько дней о нем написали главные британские газеты.
Поднявшаяся шумиха побудила отделение по связям с общественностью полицейского управления Хартфордшира, которое до этого лишь наблюдало за ситуацией, ответить всем интересующимся, организовав официальную пресс-конференцию. Такие конференции регулярно проходят в современной полиции. Это прекрасная возможность выступить перед журналистами, и обе стороны имеют выгоду от подобных встреч (журналисты получают ответы на интересующие их вопросы, а полицейские — освещение своей деятельности в печати). Это один из лучших способов взаимодействия полиции и общества, проливающий свет на характер нашей работы: я надеюсь, что такие встречи повышают уровень взаимодействия и взаимопонимания между полицией и обычными людьми. Все следили за тяжелым положением Финна, и каждый хотел высказаться об этой ситуации.
Планировалось, что мы с моим другом проведем целый день в здании полицейского управления, а журналисты смогут снимать нас и задать мне вопросы. Сама идея такой встречи мне нравилась, но я не был уверен, что она благотворно скажется на здоровье Финна. Надо будет в течение двух часов ехать на машине, а я не знал, окреп ли мой друг настолько, чтобы спокойно перенести всё это, не говоря уж о том, что он будет объектом всеобщего внимания. Затем мы должны сидеть спокойно, пока я буду отвечать на вопросы. С того момента, как мой пес пережил страшное нападение, а затем четырехчасовую операцию, прошло не так много времени. С тех пор он не испытывал никаких серьезных нагрузок, если не считать небольших прогулок в саду перед домом. Да, Финн спокойно пережил съемку в ветеринарной клинике, случившуюся меньше чем через сутки после операции. Но тогда его всего напичкали обезболивающими, а сейчас он принимает только противовоспалительный умеренно действующий препарат.
Поэтому с самого начала я хотел отказаться от какого бы то ни было участия в мероприятии, но затем подумал, что если я поеду, то люди увидят, что, несмотря на все старания нападавшего, Финн быстро поправляется.
— Может быть, стоит провести мероприятия где-то поближе к моему дому? ― предложил я своему начальству.
В итоге было решено, что на следующий день мы сделаем некоторое подобие такой пресс-конференции в ближайшем к моему дому полицейском участке. Приняв во внимание мои опасения за здоровье Финна, начальство решило не допустить на это мероприятие посторонних журналистов, чтобы не нервировать моего друга. Съемку и интервью будет вести пресс-служба нашего полицейского управления, а получившийся ролик выложат в публичное пространство без каких-либо ограничений на его использование.
Такой вариант устраивал нас обоих. До этого меня никогда не снимали на несколько телевизионных камер одновременно. Как я буду реагировать в этих условиях? Буду ли хорошо выглядеть с обеих камер? Что я должен рассказывать? И не начнутся ли для меня проблемы, если я начну говорить о несовершенстве законов? И надо ли упоминать, что этот случай стал толчком к новой кампании, которая была сильно политизирована? Я также сказал себе, что Финну не повредит, если мы на час уйдем из дома. Он выйдет на свежий воздух, сменит обстановку. Все-таки в нормальном состоянии пес больше времени проводит вне помещений, а вовсе не находится безвылазно в четырех стенах. «
И, возможно, это и было так, если бы я не надел свою форму.
Жизнь собаки во многом построена на инстинктах, на каких-то мельчайших деталях, взрывающих чувства. На звуках, запахах и сигналах, помогающих ей ориентироваться в этом мире. Практически всю его жизнь — семь лет — видеть, что я надеваю форму, означало для Финна лишь одно: мы — ура — идем на работу. В расчет не принимались случаи, когда мне приходилось надевать форму по другим причинам и мы не отправлялись ловить преступников. Как будто мы всё равно будем где-то ходить и надо будет кого-то выслеживать, что-то вынюхивать и к чему-то прислушиваться. Поняв же, что это не так, Финн быстро успокоился.
(Должен заметить, что форма, в которой я каждый день хожу на службу, идеально подходит для работы: ее не страшно запачкать, она функциональна и удобна, в ней хорошо чувствуешь себя в любую погоду — конечно, если ты не носишь с собой еще много вещей в карманах, увеличивающих вес одежды. Но у меня также есть и парадная форма, которая приходится к случаю примерно раз в год. Это тяжелый, сшитый из плотной ткани однобортный костюм, напоминающий тот, что надевали каждый день стражи правопорядка прошлого. На пуговицах этого костюма изображен портрет королевы, и я не знаю никого, кто бы не испытывал гордости, надевая его. Его недостаток в том, что в нем тяжело долго сидеть или поворачиваться — не самая простая задача, когда с тобой полицейская собака. К сожалению, в связи с сокращением расходов от пошива такой формы отказались.)
Поэтому я надел именно рабочий костюм. Все-таки нас будут снимать для официального пресс-релиза, и мне никогда бы не пришло в голову надеть по такому случаю что-нибудь другое. Как только я надел ботинки, Финн пришел в наивысшую степень волнения. Для него именно ботинки более, чем что-то другое, были признаком того, что мы идем на работу. Даже в прошлом, когда Финн спал в конуре в саду, заслышав, как я иду по дому, стуча ботинками, он сразу же начинал взволнованно лаять.
Это волнение было и сейчас: оно даже усилилось, когда я посадил моего друга в машину, но в тот момент я не придал этому большого значения. Ведь эмоции в умеренных дозах приносят только пользу и не оставляют никакого вреда, верно?
Даже сейчас, просматривая видеоролик, сделанный на пресс-конференции, я вижу, как сильно переживал за Финна, всё время наблюдая за ним, как ястреб, выслеживающий добычу. Но всё прошло хорошо. Нас снимали на лужайке перед полицейским участком, и, отвечая на вопросы о произошедшем, я постоянно держал в голове, что не должен как описывать само нападение, так и касаться вопросов наказания преступников. Я отвечал на заранее составленные вопросы, с которыми был прежде ознакомлен. Возможно, переживания, которые я испытывал, и были несколько болезненными, но мне удавалось не показывать их. Даже с учетом небольших проблем всё мероприятие заняло всего около получаса.
И всё случилось именно так, как я предполагал. Да, конечно, после этой короткой поездки Финн устал, но вы бы тоже устали на его месте, правда? После нескольких дней, когда он едва ли выходил на улицу, я тоже немного устал от постоянных волнений по поводу здоровья моего друга и необходимости быть более бдительным и внимательным. Но у нас впереди были выходные, в течение которых можно восстановить силы.
Наш попугай по имени Рокси — это, так сказать, домашний будильник. С рассветом у нас в доме начинает петь целый хор. Заслышав первый лай или шум на втором этаже, она просыпается и начинает свою утреннюю репетицию. Чем дольше Рокси живет у нас, тем длиннее и разнообразнее становятся ее рулады. Она начинает звать по именам всех наших детей и собак, изображая из себя пастуха, которому пора выгонять коров на пастбище, так же в ее песню входит большинство звуков, которые мы производим по утрам. Поэтому, наверное, именно Рокси разбудила меня в понедельник утром, когда часы не показывали и пяти.
Детям надо было идти в школу. Моя семья очень берегла меня, и я знал, что до тех пор, пока я не встану, никто не будет заходить в нашу с Финном комнату. Джемма понимала, что сейчас для нас с моим другом сон это самое главное.
Я попытался потянуться, насколько это было возможно. Ночи, проведенные на первом этаже на раскладушке, отзывались болью в спине, но она была не очень сильной. Как и любой человек, зарабатывающий физическим трудом, я сильно нагружаю спину и иногда перетруждаюсь. У меня небольшое искривление таза, и к тому же боковые мышцы спины потеряли свою силу. Я часто бегу за Финном, держа его за поводок, и, бывает, растягиваю их то с одной, то с другой стороны. Поэтому для того, чтобы у меня заболела спина, не нужно делать ничего хитрого.
Но сейчас мне было довольно удобно лежать, и я находился в тепле: в камине догорали последние угли, и работало центральное отопление. Особой нужды быстро вставать и желать другим доброго утра не имелось. А если я полежу еще, то рано или поздно кто-нибудь (я надеялся на это), просунувшись в дверь комнаты, предложит мне завтрак. Днем мы с Финном будем обниматься и играть в особую игру, укрепляя связь друг с другом. Он услышит, как я буду шевелить рукой, и сразу же сядет рядом. Сладко зевнув после сна, первое, что захочет мой друг — сыграть в эту игру.
Я зевнул и потянулся, и раскладушка отозвалась на это скрипом и грохотом. Но, несмотря на все мои охи и вздохи, Финн продолжал спокойно спать.
Теперь я встревожился и стал, щупая рукой в темноте, искать своего пса, ожидая почувствовать его тепло.
Но не почувствовал. Финн был холодным.
Глава 8
Если бы я мог быть своей собакой хотя бы наполовину, то я был бы в два раза человечнее, чем сейчас.
Теперь я окончательно проснулся и в ужасе перевернулся на живот. И тут я заметил кое-что, от чего мое сердце чуть не остановилось. Финн не только был холодным, но и еще практически полностью накрыт одеялом. Под ним находилось всё его тело вместе с головой, и только лишь ноги торчали наружу. Всё выглядело так, словно, пока мы спали, кто-то вошел в комнату на цыпочках и накрыл пса. Это немного напоминает героев различных фильмов: когда совершают убийство, они делают так, чтобы показать, что у них осталось чувство собственного достоинства.
«Что за чертовщина?» ― подумал я. НЕТ. Такого не может быть. Финн сам, по своей воле, никогда бы не закутался в одеяло. Он был полицейским псом и привык спать на улице. Да, сейчас пес еще не совсем оправился от операции, но так как одновременно работали камин и центральное отопление, даже и без шерсти его тело большую часть времени было горячим. Если на Финна упало одеяло с моей кровати (а судя по всему так и произошло), то почему же он его не скинул?
— Финн, — позвал отчаянно я своего друга, стягивая с него одеяло. ―
Но он даже не пошевелился, немного взвизгнул, и меня сковал страх. Что это значит? Неужели удача все-таки отвернулась от нас?
Дрожа от ужаса и изнывая от чувства вины — «о чем же ты
Финн — большая собака, и обычно никто не берет его на руки. И хотя я должен быть исключением из этого правила, все-таки мой пес — это собака, которая находится рядом с хозяином, а не у него на руках. Поэтому я ожидал, что он будет рычать, как только я подниму его. Или воспримет это как игру и будет вырываться у меня из рук, и таким образом мы сможем укрепить наши связи. Но ничего этого не произошло. Он просто плюхнулся мертвым грузом на постель. Одно из двух: или Финн был слишком слаб, чтобы реагировать на происходящие, или он инстинктивно понимал, что нуждается в моей помощи. Я надеялся, очень надеялся на то, что верно второе.
Мне даже не приходило в голову думать обо всех шрамах Финна, хотя, наверное, стоило бы. С тех пор как он приехал домой, они меня заботили лишь в том отношении, что один из них может расползтись, в результате чего в организм попадет инфекция. Но в тот момент, находясь в беспокойном состоянии и будучи сбит с толку, я даже не подумал об этом. Финн был холодным, он пребывал в летаргическом сне и почти ни на что не реагировал. Перво-наперво он нуждался в тепле. Было только начало шестого, и связываться с Робом было еще очень рано. Я обхватил Финна, как мог, и положил его рядом с собой, накрыл нас обоих своим одеялом и крепко прижал пса к себе, пытаясь передать ему часть тепла своего тела.
С каждой минутой мои мысли становились всё мрачнее. Я прислушивался к каждому вздоху и считал их, а если пес не делал вдох, то я задерживал свое дыхание, тяжело выдыхая только тогда, когда Финн наконец-то снова начинал дышать. Затем мне ударила в голову мысль, что мой друг может вот так и умереть у меня на руках. Я знал: подобные мысли часто возникают глубокой ночью и обычно рассеиваются с рассветом. Но сейчас рассвет
А вслед за этими мыслями пришли и другие. Что я буду делать, если Финна не станет рядом? Как я справлюсь со своими эмоциями? Я помогал ему выжить, привез домой и неотрывно наблюдал за тем, как пес выздоравливает, — от этого улучшалось мое психическое состояние. Я был уверен, что вместе мы преодолеем и это испытание, так же, как справлялись с другими трудностями в предыдущие семь лет. Лежа здесь и отсчитывая вдохи моего друга словно метроном, я чувствовал, насколько незначительным было улучшение его здоровья. Не сказать, что я был особенно верующим, но пока мы лежали, я молился. Я также поклялся себе, что если Финн выздоровеет, то я отплачу за это и буду делать больше добра.
Мне показалось, что прошло много времени, прежде чем я услышал шум на втором этаже. Должно быть, после этого я снова ненадолго заснул, потому что проснулся, когда уже было совсем светло, и увидел стоящую в дверях Джемму. Если жене и показалось странным, что Финн лежит со мной на одной кровати, то она сделала вид, будто этого не заметила, и я решил не говорить ей о своих страхах. Находясь в счастливом неведении, Джемма пошла готовить завтрак.
Финн тоже оживился, и это подняло мне настроение. Его тело стало намного теплее. А когда он проворно спрыгнул с кровати и стал доедать крошки хлеба с арахисовым маслом, оставшиеся от моего бутерброда (Финн очень любит арахисовое масло), я поразился тому унынию, в которое себя загнал. Ночью разум сыграл со мной злую шутку. Может быть, я отреагировал слишком бурно.
Когда дети ушли, а Джемма отправилась гулять с одной из собак, я пошел в кухню и приготовил Финну завтрак. Его пес тоже съел, отчего настроение улучшилось еще больше. Сейчас моему другу определенно стало лучше. Солнце заиграло на лежащем в комнате ковре, и, пока я чистил зубы и одевался, Финн вытянулся на коврике и заснул.
Но я рано радовался. Только я стал спускаться в комнату, как услышал, что у Финна началась рвота, я пришел к нему через секунду после того, как пса вырвало на ковер. Это встревожило меня, так как я ожидал, что моему другу будет лучше, а на самом деле он болел, и ему, кажется, становилось только хуже. Затем Финна вырвало снова, и я стал думать, что его нужно немного снова накормить, но затем увидел то, чего не замечал ранее. Маленькое отверстие в груди рядом с одним из швов.
Я сел на колени перед Финном, и, как и прежде, он позволил осмотреть это отверстие. Неужели именно оно было причиной его плохого состояния и летаргического сна? Может, через него в организм проникли опасные бактерии, которые затем размножились? Утренний ужас, который я смог преодолеть, сейчас накрыл меня снова, смешавшись с чувством мести. И пока Финна продолжало рвать, я с тяжелым сердцем осознал еще кое-что. Моего друга сейчас не рвало, он кашлял.
«
Как и ожидалось, Роб был оптимистично настроен относительно данной ситуации. В то время как мной полностью завладел пессимизм, взгляд Роба был гораздо более позитивным. Он согласился, что, видимо, Финну стало несколько хуже, но объяснил, что с высокой долей вероятности это может быть следствием не попадания в его организм инфекции, а гораздо более безобидным явлением — серомой.
Серома, как сказал Роб, это естественное образование в организме. Если объяснять простыми словами, оно возникает, когда все вещества, которые необходимо удалить из организма, скапливаются в одном месте. У людей тоже могут образовываться серомы.
— А как же рвота? ― спросил я.
— Возможно, это побочный эффект от лекарств, ― ответил врач. ― Прекратите принимать «Метакам» (так называлось обезболивающее, которое было прописано Финну), следите за состоянием и выясните, так ли это. За кашлем нужно следить очень внимательно.
Поделиться книгой: