Мораторий на крови

«Смертная казнь впредь до ее отмены может устанавливаться федеральным законом в качестве исключительной меры наказания за особо тяжкие преступления против жизни».

Конституция РФ, статья 20. Мне, репортеру городской газеты, не раз приходилось писать об убийствах в нашем городе. Иногда сразу после леденящих душу сообщений я с утра ехал в судебно-медицинский морг. Еще год назад он был расположен на отшибе, в стороне от зданий больничного комплекса. Это мрачное вытянутое по фасаду одноэтажное строение с наглухо зарешеченными окнами и задним ходом, куда подвозят трупы. И случалось, что, в зависимости от времени года, на омытом дождем асфальте или свежевыпавшем снегу я замечал то ярко-алую, то темноватую цепочку капель, тянущуюся до самых дверей.

«Кровь, вероятно, из ран…» — сжимая сердце, мелькала тревожная мысль, что вскоре подтверждалось. Но случалось и так, что еще накануне, бывало, по ночам вместе с опергруппой мне доводилось в качестве журналиста горячей линии выезжать на криминальные происшествия.

Вот мнение судмедэксперта М., профессионала с более чем двадцатилетним стажем: «К убийству как таковому привыкнуть невозможно, оно вне нас и человеческой природы. Под этим подпишутся не только врачи, но и десятки людей. Однако политики, изрядная часть законодателей и ученых-юристов иначе смотрят на это извечное зло. У них отличная от народа, своя точка зрения».

Приведу некоторые из отложившихся в памяти жестоких преступлений прошлого, которые прошли через мою журналистскую биографию.

В 199… году особо опасный рецидивист Захаров, в прошлом отбывший срок за убийство собственной матери, сразу — в день выхода на свободу! — без всяких мотивов колом и различными предметами зверски убивает ученика 4-го класса одной из тригорских школ Сережу Т. Преступника задержали вдали от места преступления, в лесном поселке под Воркутой спустя две недели. В протоколе собрания коллектива школы, подписанном десятками учителей и ребят, все единодушно настаивали на применении к нему высшей меры наказания. Тогда прокуратура и суд согласились с их мнением.

Через пару лет поздним летним вечером в раздевалке машиностроительного завода была зверски убита девушка-студентка, приехавшая в Тригорск на практику. Сумедэксперты рассказали, что они той же ночью в райотделе милиции освидетельствовали подозреваемого — молодого парня в разорванной окровавленной рубашке, ранее неоднократно судимого. Когда осмотрели его туфли на модной высокой подошве, то сразу заметили множественные характерные брызги и пятна крови, сплошь покрывающие обувь и свидетельствующие о том, что удары своей жертве убийца-насильник наносил и ногами. Потом были длительное расследование и два процесса. Когда Верховный суд РФ не согласился с приговором областного суда о применении высшей меры, вернув обратно дело на доследование, новый состав суда пошел против мнения «верхов», и убийца был приговорен к расстрелу.

Другой случай произошел в Озерске. Там тоже зверское убийство женщины, с нанесением ей множественных ножевых ранений. Обвиняемый К. — опасный рецидивист, вся жизнь которого прошла в лагерях и тюрьмах. Решение первого суда предельно сурово, но объективно — высшая мера. Верховный суд отклоняет его, возвращая дело на доследование. Проходит несколько месяцев, и вот повторный процесс. Обвиняемый изменился на глазах. Еще недавно он не отрицал своей вины, теперь категорически заявляет, что в день убийства находился не в Озерске, а совсем в другом месте, где-то на Украине. Новый состав суда, фактически полностью игнорируя и отбрасывая результаты криминалистических и судебно-медицинских экспертиз, показания свидетелей, выносит неожиданное парадоксальное решение — снимает полностью обвинение с К. в умышленном убийстве. Ему инкриминируется лишь хулиганство по серии мелких эпизодов: то была известная уловка изворотливого и опытного преступника — «сесть по мелочам», дабы избежать суровой кары за убийство. И после третьего по счету процесса (!) приговор к высшей мере был приведен в исполнение.

А вот еще одна криминальная история. Началась она в день, когда водитель «Волги» И. Бочаров выехал из Нижнего Новгорода в сторону Москвы для перегонки машины в Смоленск. Однако до Смоленска Бочаров не доехал, пропал бесследно, словно испарился. Три недели спустя труп водителя был обнаружен в придорожном кювете на территории Тригорской области со сквозным огнестрельным ранением головы. А «Волга» желтого цвета с транзитным номером и знаком «Перегон» пропала…

Расследованием было установлено, что еще в Нижнем Бочаров взял в попутчики до Москвы двух пассажиров, заранее продумавших коварный план завладения «Волгой». Один из них и убил водителя, выстрелив в него сзади из пистолета Макарова почти в упор. Делом по убийству Ивана Бочарова занимался большой коллектив сотрудников милиции. Это их совместными усилиями преступление было раскрыто в весьма короткий срок после его совершения. Приговор коллегии Тригорского областного суда был суров: стрелявший А. Козуляев приговорен к исключительной мере наказания, его сообщник осужден на 15 лет лишения свободы.

Теперь возьмем такое страшное зло, как терроризм. В нашем местном централе содержится жестокий убийца, приговоренный к высшей мере, — террорист Ариф Дамзаев, год назад взорвавший автобус с людьми под Волгоградом. Ранее он тоже участвовал в подготовке терактов, прошел подготовку в секретных лагерях боевиков в Ливане и на территории Грузии. В его «боевом списке» — 32 погибших, из них 9 детей, и около 20 раненых.

Как-то незаметно для всего мира уже сейчас Россия вышла на печальный мировой рекорд: впервые за всю ее историю количество осужденных пожизненно достигло 1545 человек, среди них десятки террористов. Известно, что несколько лет назад был убит террорист Салман Радуев, организовавший взрыв на вокзале в Пятигорске и совершивший кровавый рейс на Кизляр. В средствах массовой информации в свое время было опубликовано интервью с Радуевым. Как следует из него, настроен он был даже весьма оптимистично: «Жить я намерен долго. И вовсе не в камере. Еще два-три года, и Россия с Чечней помирятся. Меня выпустят, и я возглавлю чеченское теневое правительство!» Сейчас от многих террористов отказываются родные, лишь государство кормит, поит и одевает, теперь уж гарантированно на всю оставшуюся жизнь, этих нелюдей. Во сколько это обходится нам, налогоплательщикам, подсчитать несложно. Впрочем, деньги не главное. Важен нравственный фактор: зачем государству дарить жизнь тем, для кого чужая жизнь ничего не значит?

Перечень страшных преступлений, подчеркну — только из собственной журналистской практики — можно продолжить. Важны итоги, справедливая расплата за посягательства на святая святых — человеческие жизни: все упомянутые убийцы в прошлом судами приговорены к смертной казни с исполнением приговоров.

Так было. И в связи с этим выскажу свою точку зрения, зная, что ее разделяют не только большинство россиян, моих товарищей и коллег-журналистов, но и такие профессионалы, как судмедэксперт С. Вот его мнение:

— Редко кто видит столько человеческих трагедий, мучений и боли, сколько их видят эксперты. Они одними из первых сталкиваются с жертвами убийц на местах происшествий. Они же, передавая труп родственникам и близким покойного, уже не только знают, отчего наступила смерть, но обязаны в подробностях и деталях отобразить, как преступник, совершивший гнусное деяние, издевался над беззащитным, фактически потеряв людской облик.

Вдумаемся в краткую фразу, сказанную еще юристами древности: «Бывают преступления и преступления». Смысл ее предельно прост и точен, применим к случаю, связанному с убийством человека. Действительно, одно деяние может совершаться в состоянии аффекта, случайных обстоятельств, необходимой обороны, другое — безжалостно и жестоко, из низменных и корыстных побуждений или же без всякой мотивации. И нет никакой уверенности в том, что убийца, совершивший тяжкие преступления и отсидевший срок, выйдя на свободу, не сотворит нечто более ужасное.

Согласен с тем, что ни один невинный не должен быть осужден. Но как быть с ситуациями, когда от справедливой кары теперь с принятием моратория уйдут заведомые насильники и убийцы? Еще один довод противников смертной казни: о какой борьбе с убийствами можно говорить, если государство, реализуя ее, само совершает умышленное убийство? Отсюда вывод, будто высшая мера — это зло, которое непременно порождает новое зло. В таком рассуждении нет никакой логики.

Большинство россиян понимают исключительную меру как ответ государства на действия опасных преступников. Так что же подобные защитные меры — зло или добро? Думается, что ныне, когда мы, наконец, заговорили о милосердии, которого в России действительно не хватает, его следует понимать вовсе не как всепрощение убийц, лишающих жизни людей безжалостно и жестоко из сексуальных, корыстных, политических, религиозных побуждений или без всякой мотивации.

⁂

И вот Госдума РФ принимает Федеральный закон о моратории на исполнение смертной казни, подписанный президентом Кедровым. Поясню, мораторий — слово латинского происхождения, от смысловых значений: замедлять, отсрочить на время, вплоть до определенных событий.

Ни для кого не секрет, что мораторий на исполнение смертной казни принят в России после политико-экономического давления на нее со стороны Совета Европы. И хотя она действительно отменена в ряде стран мира, но немало государств считают преждевременной такую отмену. По данным Всероссийского центра изучения общественного мнения, большинство россиян (72 процента) полагают, что в стране должна существовать смертная казнь, лишь 19 процентов выступают против такой меры наказания.

С мнениями граждан страны солидаризируется и такой далекий от жестких репрессивных мер человек, как Александр Солженицын. Вдумайтесь в слова великого писателя: «Бывают времена, когда для спасения общества, государства смертная казнь нужна, а сейчас вопрос стоит именно так».

Два года назад соросовский институт «Открытое общество» провел «Конкурс аналитической журналистики» на индивидуальные творческие проекты, с написанием статей по избранной теме. К тому времени у меня вышло несколько публикаций в тригорских газетах, две — в центральной прессе, которые я и представил на конкурс. Проект под названием «Экстремальная журналистика в средствах массовой информации: проблемы гуманизма и борьба с насилием» дошел до пятерки финалистов, но соросовского гранта я не получил. И поскольку среди материалов имелись такие, в которых автор отстаивал право на смертную казнь по отношению к серийным убийцам и террористам, координаторами конкурса высказано мнение о нецелесообразности утверждения «жесткого» по европейским меркам проекта.

Справедливости ради замечу, что вскоре этот же проект попал в число лучших в номинации Союза журналистов РФ, и мне довелось участвовать в Фестивале российской прессы в Москве. Там-то, в кулуарах, искушенный столичный коллега утешил меня мнением, что у российских организаторов Сороса «все было схвачено и предопределено заранее, разумеется, за деньги».

Между тем… В рождественские дни прошлого года «сладкая парочка», ранее неоднократно судимые А. Сенько и А. Каран, люди без определенных занятий, за неполный час лишили жизни шесть человек, практически половину и без того вымирающей деревни Погосово нашей области. Ножами, с помощью огнестрельного оружия, различными предметами немощным пенсионерам нанесли свыше сотни ранений. Море крови и страданий, показать бы их «в натуре» нашим законодателям! Убийцы надеялись скрыться в Чечне, где у них имелись покровители, но были задержаны по дороге — в Ставропольском крае. Расследование подходит к концу, но теперь высшая мера к нелюдям-убийцам будет неприменима.

Думается, нет смысла нагнетать страсти. Банально известная фраза «казнить нельзя помиловать», приобретающая в зависимости от расстановки единственной запятой тот или иной смысл, как никогда актуальна для России. А пока получается, как в незамысловатой детской песенке: «Точка, точка, запятая — вышла рожица кривая!»

Сейчас ходит немало слухов о так называемых комиссиях по помилованию, созданных при губернаторах в регионах РФ. К участию в них привлекаются, с одной стороны, опытные законодатели и юристы, с другой — общественно значимые известные люди. Наверняка такие комиссии нужны: нередко необходимо вовремя протянуть руку оступившемуся и осознавшему свою вину человеку. Но почему бы комиссиям, в которых заседают наделенные немалыми правами люди, хотя бы из чувства сострадания к родным, не вынести суровый справедливый вердикт тем, кто в массовом масштабе посягнул на многие человеческие жизни? Ведь до сих пор смертная казнь расценивалась не только как наказание, но и логический акт справедливости, торжества Закона, милосердия по отношению и к жертвам, и к близким убитых россиян.

Накануне принят мораторий на смертную казнь в России, он уже вступил в силу. В нашем городе его одобрила областная комиссия по помилованию, включая и председателя — в прошлом прокурора области Алексея Комиссарова. Ранее, в свои активные прокурорские годы, он занимал ряд высоких должностей. Государственный советник юстиции 2-го класса (звание, равное генеральскому) лично подписал свыше 20 смертных приговоров, которые и были исполнены. С чего бы у бывшего государственного обвинителя сказочно выросли крылья голубя-миротворца, сменив пылящиеся в гардеробе генеральские погоны?

И такой «революционно-гуманный» переворот охватил Россию. Его с восторгом и аплодисментами уже встретили на Западе. А пока «возрадуемся» за нашу многострадальную страну. С сегодняшнего дня мораторий в действии, и Россия начнет приобщаться к европейским принципам размазанного, исковерканного, по сути — замешанного на крови, гуманизма.

Вот мрачная статистика. В России совершается около 30 тысяч убийств в год, и число их постоянно растет. К ним следует добавить не менее 10–15 тысяч человек, которые исчезают бесследно, при неясных обстоятельствах и, вероятнее всего, тоже становятся жертвами криминала.

Вспоминаю, как однажды «АиФ» опубликовал сравнительные данные по убийствам в России и странах Запада (взят традиционный расчет на 100 тысяч населения). Комментатор захлебывался от восторга: Россия оказалась позади США (у тех — первое место) и ряда стран. Я сразу подметил, что не учитывался тот факт, что в Соединенных Штатах, как и во всем мире, к убийствам относят случаи, когда раненые умирают в больницах от различных повреждений и их осложнений в течение 30 дней, т. е. целого месяца. Сравните: по нашим законам, если потерпевший прожил после смертельных ранений, в том числе огнестрельных, ножевых и т. п., хотя бы два-четыре часа, он, по статистике, вычеркивается из числа убиенных, переходя в разряд лиц, которым был причинен тяжкий вред здоровью.

Как вам такая «ободряющая» статистика? Помнится, после чтения того «АиФа» я с помощью судмедэкспертов и криминалистов произвел нехитрые расчеты только по нашей Тригорской области, учтя тех несчастных, которые в течение месяца медленно умирали на больничных койках. Мы тут же перепрыгнули и США, и других «конкурентов», оказавшись по кровавым смертным показателям впереди планеты всей (соответственно, около 11 человек на 100 тыс. в России и немногим более 7 — в США). Эти данные опубликовала газета «Совершенно секретно», ничьих возражений мой материал, помнится, не вызвал.

⁂

«Ничто не одобряет так порока, как излишняя снисходительность», — сказал великий гуманист Вильям Шекспир. И, если высшая мера предусмотрена Конституцией государства, правосудию следует считаться с этим фактом. Вероятно, применять ее следует при особо жестоких повторных убийствах, в особенности совершаемых опасными рецидивистами, а также террористами. Смею утверждать, что когда нелюди становятся профессионалами в своей области, некими «ломброзианцами» (да не оскорбит это слово теоретиков-юристов), для них ничего святого в нашей Солнечной системе просто не существует.

У меня до сих пор перед глазами уголовное дело № 133 по обвинению уже упомянутого рецидивиста Захарова. Сразу же за картонным переплетом на лист белоснежной бумаги наклеена большая фотография убитого Сережи К. Со снимка на мир смотрит улыбающийся симпатичный мальчишка с озорными ясными глазами. От него невозможно отвести взгляд, и я, помнится, поскорее перевернул эту первую страницу. Как вы думаете, зачем все-таки следователь прокуратуры Егоров вклеил тогда эту фотографию в том уголовного дела?

Скорбный реквием. Да, Сережа трагически погиб, но его близкие знают, что и Захарова нет на свете. Вот признание матери одной из жертв — молодой девушки, над которой подробно и жестоко глумился убийца. Привить бы эти слова в качестве вакцины добра нашим «гуманным» законодателям и милователям: «По традиции дважды в год — в дни рождения и смерти моей девочки — мы собираемся всей семьей, приходят ее друзья. И поминая доченьку, нам легче оттого, что ее убийцы тоже нет на Земле. Суд над ним оказался справедливым и законным: после доказательств в совершении ряда убийств он был приговорен к смертной казни и расстрелян. Вскоре нам прислали соответствующий документ».

Я, ваш корреспондент Анатолий Фальковский, — несчастный отец. Два года назад маньяк Милославский, у которого в послужном списке шестнадцать жертв, убил мою дочь Анечку, жестоко и садистски надругавшись над ней. Областным и Верховным судами он был приговорен к высшей мере, и со дня на день наша семья и близкие погибших женщин, сочувствующие нам люди ждали исполнения приговора. Антинародный мораторий на смертную казнь даровал Милославскому жизнь, благодаря ему он избежит высшей меры, как и террорист Дамзаев, тоже находящийся в Тригорском централе, отправивший на тот свет свыше 30 человек, среди которых есть и дети. Как отец и гражданин своей утратившей гуманизм несправедливой страны, Я ПРОТЕСТУЮ.

27

Номер «Вечернего Тригорска» со статьей Фальковского «Всегда ли надо миловать?» Алексей Комиссаров решил прочесть наедине, в спокойной обстановке. Предчувствуя, что его фамилия, возможно, будет упомянута в статье, он разом купил три газеты, положив их на заднее сиденье «Вольво». Оставив машину на стоянке у обладминистрации и достав сигареты, Комиссаров поднялся на четвертый этаж, пустынным в выходной день коридором прошел в свой кабинет.

«А ведь рюмочка коньяку отнюдь не помешает», — прикинул Комиссаров, подойдя к холодильнику. — Конечно, я за рулем, но моя машина в городе известная, да и ехать до дома чуть более двух километров. Проскочим…».

Достав наполовину опустошенную бутылку «Арарата», пару засохших бутербродов — один с ветчиной, другой, странно уцелевший, с черной икрой, он плеснул коньяк в хрустальный стакан. Едва приятная теплота поползла вниз, ему вспомнился ранний утренний разговор с Фальковским. Заведующий отделом новостей начал его без предисловий:

— Алексей Поликарпович, по заданию главного редактора я готовлю материал о моратории. Хотелось бы узнать у вас, как председателя областной комиссии по помилованию, мнение относительно президентского указа.

— Ничего нового, Анатолий Соломонович, сообщить не могу. Мнения, понятно, сложились разные. Вам известны результаты нашего голосования по мораторию?

— Я в курсе. Шеф передал мне кассету с аудиозаписью.

— Вот из этого будем исходить. И, поскольку мораторий подписан президентом с одобрения правительства и Госдумы, его остается только исполнять. К слову, мы должны были рассмотреть вопрос по Бессонову из поселка Войново, зверски убившему семью Садовских из трех человек, но мораторий автоматически снял вопрос с повестки дня. На этом, кстати, мы и закончили.

— Это мне известно, как и то, что лично вы проголосовали за одобрение моратория.

— Что ж тут поделать, Анатолий Соломонович, — после паузы вздохнул Комиссаров. — Понимаю вас, как отца трагически погибшей дочери, но меня должность обязывает, все-таки президентский указ…

— Но в бытность прокурором вы не раз подписывали, говоря языком юридическим, санкционировали, смертные приговоры. Таких осведомленные люди насчитали не менее двадцати.

— У вас верная информация. Но то были иные времена, с иными государственными законами. Извините, звонят по мобильному. — Едва сдерживая себя, Комиссаров положил трубку.

Он налил себе еще коньяку, выпив, озорно подмигнул портрету Кедрова над рабочим столом. Ему вспомнилось теперь уже продолжение их разговора, когда десятью минутами спустя вновь позвонил Фальковский.

— Теперь серийный маньяк Милославский избежит высшей меры. Ведь именно вы, Алексей Поликарпович, его защищали. И шестнадцать жестоких доказанных убийств этого выродка позволяют бывшему прокурору спокойно спать?

— Повторю, я разделяю ваши чувства как отца погибшей дочери. Но закон есть закон. Я лишь его скромный исполнитель. Да, к слову…

— Что ж, возрадуйтесь президентской виктории. Теперь защищаемый вами Милославский останется живым, воскреснув, как феникс из пепла. Проиграв справедливый приговор суда, сейчас вы с помощью моратория расстреляли и закон.

— Но позвольте, Анатолий Соломонович, — возмущенно выкрикнул Комиссаров, — не я же принимал этот указ!

Журналист, перебив его, продолжил:

— Наверняка и дополнительное вознаграждение вам, как адвокату, прежде защищавшему Милославского, теперь вновь последует. Куш, надо полагать, господин прокурор, будет весьма солидным.

После этих слов Фальковский оборвал разговор и повесил трубку.

28

В кресле стоматолога Нины Печерской заместитель начальника централа по режиму Иван Геннадьевич Стукашов чувствовал себя вполне комфортно.

— Так-так, Иван Геннадьевич, все мои пломбочки у вас в порядке, — щебетала Печерская, — а у седьмого зубика снизу начинается кариес, придется подлечиться. Я вам, кстати, с утра звонила.

Скованный ватными тампонами во рту, Стукашов утвердительно покачал головой. Нажав ногой, обутой в изящную босоножку, на педаль бормашины, под визг сверла в раскрытом рту пациента Печерская не умолкала:

— Но вас я, Иван Геннадьевич, не застала. Ответил некто, назвавшийся посторонним. Тогда я вас отыскала по мобильному. Кто же этот незнакомец в кабинете кума? Голос у него приятный, доброжелательный. Как все женщины, я сгораю от любопытства…

После того, как Печерская закончила процедуру и удалила тампоны, прополоскав рот, Стукашов облегченно выдохнул:

— Из Москвы, Нина Александровна, к нам сей господин пожаловал. Я в отпуске, вот Папаша и посадил его в мой кабинет. А из отпуска срочно отозвал.

— Как я вам сочувствую, Ванечка Геннадьевич, — артистично, с состраданием пропела Печерская. — И к чему такая спешка?

— Вот и я думаю — к чему? Сейчас поеду сдавать билеты в Сочи, и прощай, забронированный номер в санатории МВД. Проверочка у нас, Ниночка, проверка. Похоже, всех поставят на уши. Ведь господин непростой, прислан к нам из столичной ФСБ насчет президентского указа о моратории.

— Да что проверять, ведь серийного маньяка наконец расстреляли.

— Так вы уже осведомлены? Вроде бы все по закону, но наверху сомневаются. Там считают, не ко времени с ним покончили, с нарушением моратория, вот и проверяют.

И уже с порога, вытирая носовым платком вспотевшее лицо, Стукашов, полуобняв Печерскую, шепотом произнес:

— За зубы спасибо, а Трофиму Валентиновичу вы все-таки сообщите о проверке. Мы ему по мобильному и домой названивали, но так и не отыскали. Конечно, он объявится, завтра ему дежурить. Но в его интересах, чтобы дал знать о себе как можно скорее. Скажем, не позднее сегодняшнего вечера.

Вряд ли стоило сомневаться, что о близких отношениях Благова со стоматологом централа знали все или почти все сотрудники учреждения. И, конечно, Стукашов, исходя из своей должности, был уверен, что быстрее всех отыщет подполковника его же любовница.

Едва ее пациент скрылся за дверью, как Печерская, опасаясь прослушивания, выбежала из кабинета во внутренний двор централа. Достав мобильник, она набрала номер своего домашнего телефона. Разыскивать Благова не пришлось: любовник Нины Александровны, пока ее супруг с дочкой укатили на юга к морю, отсыпался от тягот тюремной службы у нее дома.

— Слушаю, — осторожный Благов произнес единственное слово. Мало ли кто может звонить Печерской. И если то был кто-то из знакомых, включая близких подруг и столь далекого мужа, он должен был назваться мифическим сантехником, осуществляющим ремонт унитаза.

Узнав голос Нины, Благов бодро затараторил:

— Докладываю как старшей по должности. Картошка поджарена, вешенки томятся в горшочке, в магазин я тоже сбегал…

— Прервись, Трофим, — Печерская властно перебила любовника. — Дождись меня, закончу прием, сразу еду домой. — Она взглянула на циферблат, уточнив: — Подъеду не позже четырех. Есть срочный разговор, повторяю — срочный. Без меня никуда, если нечего делать — пропылесось ковры.

Не дожидаясь ответа, Печерская отключила мобильник и, закурив ментоловую «Монтану», вернулась в кабинет. После чего приготовила крепкий кофе, влив в него столовую ложку коньяка. «Кофе, курево, коньяк — три в одном, — не без удовольствия подумала Печерская. — Расслаблюсь минут на десять, а там созвонюсь с тезкой, секретаршей Папуши. Может, новости какие подкинет, заодно и поболтаем, лишняя информация не помешает».

⁂

Понимая, что просмотр документации централа — уголовных дел, дежурного журнала, разного рода сводок и объяснений — будет эффективным лишь в сочетании с присущей его ведомству оперативной работой, посланец президента, как себя без излишней скромности окрестил Лаврик, с помощью начальника Тригорской ФСБ разом поставил до сотни телефонов и мобильников сотрудников централа на прослушку. Среди прочих, тоже весьма полезных (ведь весть о проверке Федеральной службы безопасности уже разнеслась по централу), разговор Благова и Печерской оказался зафиксированным спецотделом столь осведомленного ведомства.

«Ничего особенного, обычный служебный роман, или, как говорят французы, адюльтер, — рассудил Лаврик. — Все-таки личные дела офицера Благова и стоматолога централа напрямую не касаются нашего ведомства. Однако на всякий случай стоит внести их в досье», — подумал подполковник, делая пометку в своем блокноте.

29

Дневная жара спала, когда вечером из ворот централа выехала крытая тентом светлая «Газель». В кабине, кроме водителя, находились двое — отозванный из отпуска Стукашов и габаритный, под два метра ростом, надзиратель четвертого корпуса Арсений Горбенко. Миновав центр города, сделав изрядный крюк, «Газель» сквозь тоннель под железнодорожными путями выехала на мост через реку и, проехав загородную зону, остановилась у ворот городского кладбища.

Машину здесь уже ждали. Из находившегося перед воротами красного кирпича двухэтажного здания вышли с лопатами двое мужчин в брезентовых робах и забрались в кузов. Свернув с центральной аллеи, асфальтированной тропой машина проехала в отдаленный участок кладбища до высокого каменного забора.

Здесь, в трех метрах от ограды, находилась свежевырытая могила. Пока мужчины и помогавший им Горбенко, вытащив из кузова гроб, готовились опустить его в могилу, Стукашов с водителем, переговариваясь, курили. Грубо сколоченный гроб из необработанных досок оживлял желтого цвета крест плотного картона, приколоченный в центре крышки.

— Поосторожней, ребята, — Иван Стукашов подошел к краю могилы. Отбросив недокуренную сигарету, он наблюдал, как могильщики подвели под гроб широкие, на лямках, брезентовые ремни и начали опускать его в могилу. — Туберкулезный бомж, он туберкулезник и есть. А гроб мы раствором на всякий случай обработали.

— Нам не привыкать, — отозвался худощавый жилистый мужчина, старший из двух. — Всяких хоронили — инфекционных, из ракового диспансера, да и туберкулезных тоже. Однако что-то давненько из тюрьмы никто не поступал.

Одновременно с его словами деревянный короб с небрежно подведенным снизу ремнем соскользнул наискосок по диагонали, с высоты грохнувшись в яму. Крышка отскочила, крест отлетел в сторону.

— Мать вашу ети! — рявкнул Стукашов, выругавшись, добавил в сердцах: — Е…..ые работнички, — при этом едва не столкнув в могилу Горбенко. — Давай, Арсений, спускайся. Крышку-то прибей, сделай все, как положено.

— Не ругайся, начальник. Всякое случается, у нас и не такое бывало. — Гробовщик, что помоложе, квадратного вида молодой парень, спрыгнул вниз.

— А ведь молод ваш туберкулезный, хоть и с бородкой. — Он подтянул под голову трупа сместившуюся подушку, но, ощутив что-то липкое, отдернул руку. Ладонь его оказалась в крови.

— Откуда кровь, начальник? — Парень из могилы зло взглянул на Стукашова. — Еще не хватает домой заразу принести. Брось, Иваныч, какую тряпку, — обратился он к напарнику. Вытерев руки и ловко подтянувшись на мускулистых руках, выпрыгнул из могилы.

Поскольку молотка не оказалось, Горбенко подали монтировку. Тот уложил крышку на гроб, несколькими сильными ударами приколотил ее на место. Когда все утряслось и над могилой возвысился аккуратный холм, Стукашов достал из дипломата две бутылки водки, покопавшись, вытащил смятый белый конверт.

— Помяните, ребятки, покойника, тут и на закуску хватит, — примирительно произнес он. — Ты, Сергей, прав — всякое бывает. Вас подвезти или сами дойдете?

— Езжай, начальник. Мы тут перекурим, на луну, что уже взошла, полюбуемся. Извини, если что не так.

Когда задние огни «Газели» исчезли за поворотом, старший из гробовщиков фонариком осветил деревянную дощечку над могилой.

— Гляди, фамилии нет, указан лишь номер — 73-А. И дата сегодняшняя.

— Странно все это, Игнат. Обычно они под фамилиями хоронили, хотя и номера тоже ставили. Давай, открывай голубушку, выпьем по глотку. Но прежде я все-таки продезинфицирую руки. Лей, не жалей, на сегодня нам горючего хватит.

— А мне, Сергей, кажется, что я где-то видел этого туберкулезного с бородой, — задумчиво отозвался напарник. — Но где, не вспомню. Давай подставляй руки. — Налив водку в пластмассовый стаканчик, Игнат тонкой струей вылил ее на ладони Сергея. Затем, ополоснув руки и сам, разлил остатки водки.

— Закуска в рублях не закуска, — шутливо заметил он, открыв конверт. — Однако не поскупились тюремщики, тут три тысячи на двоих. А закусим родимую сухариками да луком, я их не зря прихватил.

30