Помоги проекту - поделись книгой:
«Прикончу для профилактики, — прикинул Исаев. — Так вернее будет, не выливать же добро». Он зажевал пиво хвостом от воблы, валявшейся рядом с бутылкой, собрал разбросанные газеты, затем потряс Фальковского за плечо, не без труда разбудил его. Редактор отдела приподнялся, привалясь к спинке кровати, хмуро взглянул на Исаева:
— Явился, не запылился! И кто, Виталька, тебя по мою душу прислал? Беги, готовь завтрашний номер, я на два дня в отгуле.
— За номером дело не станет, Анатолий Соломонович. Но вас шеф срочно требует, машина со мной.
— Сделаем так. Свези меня до дома, а редактору скажи, что не нашел пропавшего. — Фальковский хитровато прищурился.
— Да знает Калистратов, где вы. Не поедете в редакцию, сам сюда заявится. Он с Виктором, водителем, на мобильной связи.
— Обложили… Еб…е работнички, — Фальковский грязно выругался, покачнувшись, встал.
— Что ж, вези, помощничек. Дай закурить, а прессу верни. — Отобрав газеты, он сунул их в прислоненную к стене репортерскую сумку.
В редакции «Вечернего Тригорска» светились лишь окна кабинета Калистратова. Фальковский с Исаевым прошли полуосвещенным пустынным коридором, остановились у распахнутой двери кабинета главного.
— А, пропащий. — Редактор полуобнял Фальковского за плечи. — Понимаю, Толя, и сочувствую. Скажу прямо, как давнему товарищу. Мы переживаем вместе с тобой, надеялись, уберут, расстреляют убийцу, и тут этот гребаный указ. Посему нужен именно твой материал.
— Ничего я, Илья Борисович, писать не буду. — Из-под опухших век с подрагивающими рыжеватыми ресницами Фальковский взглянул на главного. — С сегодняшнего дня ухожу на больничный или отгулы использую. Кстати, Виталий здесь, ему и поручи.
— Ваши гражданские права, Анатолий Соломонович, мне известны, — переходя на официальный тон, заметил Калистратов. — Но вначале материал, место в завтрашнем номере оставлено.
— Достал! Но я даже не знаю, о чем писать…
— Другой разговор. — Калистратов придвинул к нему диктофон. — Тут записан репортаж с комиссии по помилованию, на которой обсуждался президентский указ. Дай факты, мнения присутствующих, с редакционным, вернее, твоим комментарием.
— Что, Илья, никого другого не сыскал? — с вызовом, грубовато спросил Фальковский.
— Погоди, не кипятись. Для начала прими журналистское снадобье, сосни и за дело.
Калистратов подошел к книжному шкафу. Отодвинув том «Энциклопедического словаря», достал бутылку сухого «Каберне», из микроволновки на подоконнике вытащил блюдо с пиццей.
— Еще не остыла, — удовлетворенно произнес он. — Что ж, по стакану, акулы пера. Закусь преотличная. Заодно и послушаем, кто из комиссии за мораторий, а кто против…
Откинувшись на спинку кресла, Калистратов включил диктофон.
22
Юрий Лаврик, старший следователь по особо важным делам, поправив галстук, вошел в кабинет начальника спецотдела ФСБ генерала Корчагина.
— Присаживайтесь, Юрий Романович, — предложил генерал. — Знаю, что вы отлично справились с заданием по террористической группировке на границе с Грузией, читал ваш отчет. Хотим поручить вам менее сложное, но ответственное дело. Поедете в Тригорск для проверки исполнения указа президента о моратории на смертную казнь. Там вчера расстреляли серийного маньяка Милославского. Есть неофициальные данные, что местные ребята поторопились, и ко времени исполнения приговора факс об указе уже поступил в централ. Заодно присмотритесь к тамошнему централу, его руководству. Наше чекистское око нигде не помешает.
Этой любимой фразой, ставшей почти афористичной среди подчиненных, генерал часто заканчивал разговор. Лаврик, наслышанный об этом, поинтересовался:
— Как долго, товарищ генерал, продлится моя командировка?
— Вопрос по мораторию уже на контроле в Администрации президента, думаю, управитесь за три-четыре дня. О результатах информируйте меня лично, мобильные номера для экстренной связи вам сообщат в приемной.
…Доехав до Тригорска на собственных «Жигулях» девятой модели, Лаврик остановился у гостиницы «Центральная». При желании подполковник ФСБ мог бы купить автомобиль и получше, но, полагая, что излишняя претенциозность вредит работе, остановился на скромной российской автомашине. К тому же, будучи по натуре офицером, отнюдь не излишне «светящимся», о приезде в Тригорск Лаврик никого не проинформировал, избрав привычную роль «свободного охотника». Разумеется, он мог созвониться, подключить к заданию местное отделение ФСБ. Но, зная, что силовые ведомства на местах связаны между собой, а то и дружат, как люди дружат семьями, предпочел действовать в одиночку.
Одноместный номер на третьем этаже, окнами выходивший в зеленый тенистый двор, вполне устроил Лаврика. Он включил телевизор — работает, проверил телефон — в порядке. Затем выложил из кармана пиджака и спрятал под ванной два запасных ключа от номера, изъятых после предъявления служебного удостоверения у директора гостиницы. Своим пристрастиям подполковник не изменял и, поскольку время близилось к вечеру, решил после ужина сыграть пару партий на бильярде, который приметил в пристройке к первому этажу.
23
Пока шло следствие, Милославского более года продержали в одиночной камере четвертого корпуса централа. После приговора, за несколько месяцев до расстрела, его перевели в камеру на двоих смертников — к террористу Дамзаеву.
Тем ранним утром, когда увели Милославского, Дамзаев еще спал. Проснувшись, поднялся с нар, по лучам солнца, ярко сквозь окошко освещавшим камеру, догадался, что время завтрака давно прошло. Однако, несмотря на чувство голода и спазмы в пустом желудке, не решился спросить о еде. Подойдя к умывальнику в углу камеры, зэк наполнил кружку водой, сделал несколько глотков. Тепловатая, со вкусом ржавчины жидкость чуть приглушила чувство голода. И тогда, сменяя его, на Дамзаева темной силой накатило чувство страха.
Он облизнул пересохшие губы, вытянув ноги, растянулся на нарах. Последние дни, в предчувствии развязки, они с Милославским, почти не переставая, разговаривали до темноты. Накануне вечером тот с упоением и подробностями рассказывал о своих сексуальных «подвигах», сегодня будет его черед откровениям. Но до вечера еще надо дотянуть, да и сокамерника куда-то увели.
Время словно остановилось. Милославский не появлялся, с завтраком тоже запаздывали. Подойдя к двери, он расслышал чьи-то шаги, неясный отзвук голосов. Дамзаев понял, что за стенами камеры что-то происходит. И куда пропал сокамерник? А может, высшая мера уже приведена в исполнение и его расстреляли?
Чувство страха усилилось. Дамзаев вновь лег на нары, судорожно подтянул ноги к животу. В сознании мелькнуло заслонившее небо пламя взрыва, он, словно это случилось вчера, увидел покореженный горящий автобус, из которого слышались людские крики. Ужас от содеянного словно жесткой петлей сдавил горло террориста; покрывшись холодным потом, он часто задышал. Парализуя сознание и волю, сдавило сердце.
Более всего запомнился надувной детский шар желтого цвета, мелькнувший перед глазами. Большой шар, зажатый в окровавленной ладошке лежащей на асфальте девочки….
Внезапно он ощутил прилив жара, в висках застучало, перед глазами возникла красная пелена. Чувство страха сменилось ощущением смерти. Издав хриплый звериный стон, зэк потерял сознание.
Очнулся Дамзаев от резкого запаха нашатыря. Едва открыл глаза, как увидел прямо перед собой лицо тюремного врача Пирожкова.
— Похоже на гипертонический криз. — Стоявший рядом с Пирожковым фельдшер ослабил манжету на левом плече. — Сейчас 190 на 120, с утра могло быть и повыше.
— Дай ему таблетку капотена, проколи магнезией с папаверином, налей валерьянки. В медчасть переводить не будем, пусть отлеживается в камере, — распорядился Пирожков.
— А пока поешь, давай вставай. — Надзиратель протянул Дамзаеву ложку, которую извлек из стоявшей на тумбочке миски. — Подъем, повезло тебе, завтрак и обед в одном флаконе.
Чувство страха, оказавшееся сильнее голода, вновь охватило террориста.
— А сосед мой где? — не дотронувшись до еды, выдавил он из себя. — Где мой сосед, начальник?
— Вот так забота… Твоего приятеля перевели в одиночную камеру. И вообще пора бы знать, что таким, как вы, смертникам положены одиночки. Будешь буянить, задавать вопросы, мигом надену наручники, — пригрозил надзиратель. — Ешь давай, чтоб через двадцать минут все было чисто, и посуду помой.
Уже в коридоре, заперев камеру, он сказал доктору:
— Заметьте, Григорий Александрович, он как волк флажками обложен, чует недоброе. И о Милославском неспроста спрашивает. Знать не знает, а нутром чует, что того уже нет на свете.
— Не грех было бы и этого отморозка заодно убрать. Но теперь уж поздно, жаль, впервые оплошал Пелипенко. Переживает, знаешь, и я заодно с ним. — Пирожков сунул в рот какую-то таблетку. — Поди знай, что у маньяка окажется толстый, как танковая броня, череп, и подоспеет этот, метеором свалившийся с неба, будь он неладен, мораторий…
24
За время, что звучала диктофонная запись заседания комиссии по помилованию, Фальковский старался слушать особенно внимательно. Но мысли о погибшей дочери отвлекали его. Порой перед глазами возникала Аня. Внешне ему казалось, что это не его родная дочь, которую он обожал с детства, а словно другая девушка, лишь похожая на нее, ушедшая из мира и как бы возникшая из небытия, под нежным светящимся флером, окутавшим стройную фигурку.
…Вот Аня — девочка, школьница с забавными палочками-косичками. Потом студентка, на практике в их редакции, наконец повзрослевшая, превратившаяся в видную черноволосую красавицу, выпускницу последнего курса филфака, уже подготовившая к защите дипломную работу «Советская журналистика в первые годы войны (1941–1942 гг.)» и опубликовавшая в «Вечернем Тригорске» несколько весьма примечательных статей.
Но Фальковский, как ни старался, не мог припомнить в деталях лицо дочери, хотя пытался это сделать неоднократно. И всегда перед ним возникали, казалось, в безмолвном немом укоре, ее большие, чуть раскосые, под широко распахнутыми ресницами, серые глаза…
Дрогнувшей рукой он выбил из пачки сигарету.
— Будь по-твоему, Илья, согласен на статью при одном условии. Она моя и редакционной правке не подлежит…
— Принимается. — Калистратов придвинул к Анатолию диктофон. — Дослушай до конца и за дело. Нам же пора и по домам, время позднее, машина ждет.
— Я, пожалуй, останусь тут, вздремну у себя пару часиков, с утра возьмусь за работу. — Фальковский полуобнял Калистратова. — Если Ира тебе позвонит, скажи, мол, срочное задание. Без подробностей, и не говори, о чем буду писать.
Захватив диктофон и пачку газет, он вышел из редакторского кабинета.
До конца прослушав диктофонную запись, сделанную Калистратовым, Анатолий Фальковский перебрался в свой кабинет, уснув на продавленном не одним поколением журналистов поскрипывающем диване. События минувшего дня сделали свое дело: Анатолий спал крепко, без сновидений. К шести утра он проснулся, сполоснув лицо водой из графина, сел к компьютеру. Несмотря на вчерашний напряженный день, голова почти не болела, ощущалась лишь небольшая вялость. Он включил чайник, нажал кнопку компьютера. Обжигаясь, выпил чашку горячего кофе с завалявшейся в ящике стола конфетой.
Глядя на мерцающий экран с заставкой вулкана Фудзияма, возвышающегося средь голубого простора и дымящегося, подобно заядлому курильщику, раскуривающему свою трубку, журналист ощутил накативший прилив сил. План статьи созрел, оставалось ее написать.
Через три часа черновой вариант с коротким, как выстрел, названием «Всегда ли надо миловать?» был готов. Оставалось написать редакционный комментарий, но прежде надо было сделать пару звонков. И первым, несмотря на ранний час, стал разговор с председателем областной комиссии по помилованию Алексеем Комиссаровым.
25
Юрий Лаврик, отлично выспавшись и позавтракав в гостиничном буфете, оставил машину за квартал от тюрьмы, пешком направившись к централу. Влажный от утреннего дождя асфальт дышал свежестью, встречные женщины бросали взгляды на атлетически сложенного мужчину, и, окрыленный заданием Корчагина, не исключено и самого президента, полный энергии подполковник ФСБ был готов к его исполнению.
В газетном киоске он купил местные и центральные газеты, свернул в узкий переулок и, пройдя вдоль мрачновато-серой бетонной ограды, оказался перед воротами централа. Нажав кнопку наружного звонка, Лаврик вошел в коридор контрольно-пропускного пункта. Какое-то время ушло на проверку документов, сообщение дежурного контролера КПП начальству. Лаврика провели в приемную начальника централа, где представившаяся Ниной Николаевной секретарь попросила его дождаться окончания утренней оперативки.
Подполковник взялся за газеты, тотчас углядев в номере «Вечернего Тригорска» материал с комментарием о моратории. Начав читать, он почти дошел до середины статьи, когда из кабинета стали выходить сотрудники централа. Оперативка закончилась.
Пройдя к начальнику централа, поздоровавшись и предъявив служебное удостоверение, Лаврик сел напротив Папуши, оглядел кабинет. Внешне все, как положено у руководителя режимного учреждения. На должной высоте портрет президента Кедрова над столом, справа на тумбочке бронзовый бюст Феликса Дзержинского с его по-чекистски полуприкрытыми глазами. Выше, за закрытой зеленоватой шторой, угадывался план тюрьмы. В шкафу за стеклом поблескивала внушительная коллекция спортивных кубков, на стене напротив — стенд с фотографиями, отражающими жизнь учреждения.
— Чай, кофе, может быть, легкий завтрак? — Папуша вопросительно взглянул на Лаврика.
— Я с утра перекусил, но от чашечки зеленого не откажусь.
— Айн момент. — Начальник централа нажал кнопку звонка. Едва вошла секретарша, он распорядился:
— Стопарь кофе и зеленого чайку, Нина Николаевна.
«Не лыком шит этот Папуша, — прикинул Лаврик. — Хитер, под бывалого чекиста играет. И выраженьица из затасканного ментовского арсенала — «айн момент», «стопарь». Так он и стакан водки предложить может…»
С лучезарной улыбкой на лице вошла секретарша с подносом. Перед Лавриком появилась голубая пиала с золотистым ободком. После паузы, сделав глоток, он произнес:
— По сведениям главка, Федор Ильич, в централе содержатся шесть заключенных, приговоренных к высшей мере. Мне поручено просмотреть их дела, теперь к смертникам будет применено пожизненное заключение, их надлежит отправить в соответствующие места лишения свободы.
— Будет сделано, — Папуша черкнул пометку в перекидном еженедельнике. — Дела для ознакомления вам сейчас предоставят, только у нас пятеро смертников осталось. Так сложилось, что серийного секс-маньяка Милославского расстреляли рано утром, накануне указа о моратории.
— Пусть подготовят все дела, на расстрелянного тоже. Сейчас мне хотелось бы пройти в спецотдел, дежурную часть и сверить документацию учреждения с той, которой располагает Москва.
Лаврик, конечно же, умолчал, что перед отъездом в Тригорск ему из отдела ФСБ по надзору за тюрьмами и колониями предоставили подробную информацию по централу. Если исходить из нее, серийного маньяка Милославского расстреляли позднее поступившего в тюрьму президентского указа. Эту версию тоже следовало проверить.
Расположившись в комнате второго этажа административного корпуса, Лаврик прошелся по временно обретенному кабинету. Цепким взглядом взглянул на зеленоватые казенные стены, встав на стул, привычно провел рукой за картиной с изображением среднерусского пейзажа.
«Впрочем, если «жучки» для прослушки здесь и установлены, — иронично прикинул он, — все равно их не удастся обнаружить. Ведь и тут есть спецы своего дела. А посему будем спокойно, без напряга обживать чужие стены».
Достав из дипломата плеер, с которым он не расставался в командировках, Лаврик поставил диск с музыкой Фаусто Папетти. Едва звуки ностальгического джаза заполнили комнату, он, оглядев стол, переложил с него на сейф в углу с десяток увесистых томов. Предложив начальнику централа предоставить дела на осужденных смертников, Лаврик схитрил: все они, за исключением двух, его не интересовали.
«Что толку читать материалы на тех приговоренных, кому по мораторию еще сидеть и сидеть. Теперь их в ближайшие годы точно не расстреляют, — прикинул Лаврик. — А вот с двумя — маньяком Милославским, отошедшим в мир иной, и уцелевшим террористом Дамзаевым, на которого не хватило пули из «ТТ», предстоит разобраться».
Бегло пролистав дело Милославского, он взялся за дежурный журнал. Вот записи, сделанные ответственным дежурным по централу подполковником Благовым. Их четыре. Первая — о вскрытии вен зэком Пестриковым, вторая — об изъятии переписки заключенных по долгам тюремного общака. Самая подробная, третья, — о расстреле Милославского. Указаны место, время — 7.40 утра, лица, присутствовавшие при исполнении приговора. Мелким почерком вписана фраза: «Поскольку после первого выстрела приговоренный к высшей мере Г.Н. Милославский остался жив, что подтверждено врачом учреждения Г. Пирожковым, исполнителем — старшиной И. Пелипенко, — произведен второй выстрел в затылок». Наконец последняя запись сообщает о получении президентского указа. Ниже проставлено время — 7.50, тогда как по факсам из Москвы и областного УИНа оно иное. Соответственно, 7.05 — отправление из столицы, 7.20 — получение факса в централе.
А Милославский расстрелян как раз в промежутке между 7.20 и 7.50, по журналу в 7.40. «Получается неувязочка, — прикинул Лаврик. — Надо бы допросить ответственного дежурного Благова…» Он сделал пометку в своем рабочем блокноте. К тому же подполковник ФСБ подметил, что записи в журнале сделаны не тотчас после происшедших событий, как положено по уставу и инструкции, а одномоментно, скорее всего, под утро, перед сдачей дежурства. Эту версию надо проверить, возможно, именно здесь скрыто расхождение во времени расстрела. Телефонный звонок прервал его мысли.
— Иван Геннадьевич, — раздался в трубке игривый женский голос, — после обеда, около двух, жду вас у себя.
— Иван Геннадьевич отошел, — Лаврик не повесил трубку, решив продолжить разговор.
— С кем имею честь? — поинтересовалась собеседница.
— Я в кабинете Ивана Геннадьевича по службе, — нашелся Лаврик. — Что-то передать?
— Перезвоню, дело не срочное. — Послышались короткие гудки, неизвестная положила трубку.
«Так кто же этот Иван Геннадьевич, и в чьем кабинете я нахожусь?» — подумал Лаврик. Открыв дверь, он увидел с наружной стороны лишь номер кабинета — 21. Заметив шедшую по коридору девушку в эффектном серо-голубом «мини» с погонами капитана, Лаврик поинтересовался:
— А кто тут у вас Иван Геннадьевич? Ему только что звонили…
— Иван Геннадьевич Стукашов у нас зам по режиму начальника централа, — почти официально доложила симпатичный капитан. — Он в отпуске, но с час назад я видела его на территории у первого корпуса.
«Ого, значит, меня определили прямиком к куму, — подумал Лаврик. — Неспроста это или просто посадили в свободный кабинет?»
В задумчивости он побарабанил пальцами в такт ностальгической мелодии джаза, доносившейся из плеера.
26
Когда Анатолий Фальковский принес готовую статью Калистратову, редактор в нетерпении метался по кабинету.
— Молоток, Толик! — выкрикнул он, едва увидев Фальковского. — Скачай все на флешку, и жмем в типографию. Там уже ждут, печать номера пока приостановлена.
Пока в машине Калистратов вычитывал материал, Анатолий задремал. Что и говорить, написанное далось ему нелегко. И в то время, что он провел за компьютером, перед его взором часто возникала Анна. Это незримое присутствие дочери отнюдь не мешало, а помогало ему. И, ощущая близость, родную поддержку, он понимал, что пишет от имени не только погибшей Ани, ушедшей в мир иной столь страшно и жестоко, но и сотен людей — матерей, отцов, братьев, сестер, любимых, потерявших от рук нелюдей, подобных Милославскому, своих близких.
Голос Калистратова вернул к действительности:
— Годится, нет слов, сработано в лучшем виде. Только единственный вопрос: даем материал от редакции или с твоей подписью?
— Ставь мою, Илья, мне не от кого таиться. Считай это реквиемом по Анечке, — Фальковский прикрыл рукой повлажневшие глаза, стараясь сдержать слезы, отвернулся и судорожно смял в потной ладони пачку от сигарет.
Этот номер «Вечернего Тригорска» вышел с опозданием на два часа. На первой странице под заголовком-вопросом «Всегда ли надо миловать?» начиналась статья Фальковского, ее продолжение заняло целый разворот еженедельника.
Поделиться книгой: