Мораторий на крови

Начальник бюро судмедэкспертизы Михаил Литвинов, вскрывавший труп Милославского, откинувшись на спинку кресла, просматривал на компьютере свое заключение. Слева от Литвинова в пепельнице лежала смятая сигарета, рядом в чашке остывал недопитый зеленый чай.

«Внутреннее исследование, — прочел судмедэксперт. — От первой входной раны затылочной области свода черепа огнестрельный раневой канал сквозь мозжечок и левое полушарие мозга идет вправо, кпереди и чуть вверх, заканчиваясь в задней трети лобной доли. В конце канала обнаружена деформированная пуля от пистолета «ТТ»…»

Оторвавшись от экрана, Левитин бросил взгляд на пенициллиновый флакончик, в котором, напоминая раздавленных желтоватых насекомых, находились две сплющенные пули, затем продолжил чтение.

«…От второго входного огнестрельного отверстия, расположенного на сантиметр книзу и левее первой раны, раневой канал касательно проходит через основание мозжечка, идет слева направо, кпереди и вверх с разрушением полушария головного мозга. Концом канала является лобная кость, где в правую переднюю черепную ямку внедрена деформированная пуля от пистолета «ТТ»… Толщина костей во всех отделах мозгового черепа значительно превышает верхние границы нормы, составляя от двух до двух и трех десятых сантиметра (аномалия развития костей черепа с их значительным утолщением — болезнь Педжета)».

Взявшись за недокуренную сигарету и размяв ее, Левитин щелкнул зажигалкой. Удовлетворенно затянувшись, эксперт нажал кнопку звонка.

— У нас не курят, Михаил Петрович, — осуждающе заметила вошедшая лаборантка. — С улыбкой на лице блондинка в голубом халате, отобрав сигарету у судмедэксперта, бросила ее в пепельницу. — Сами же распорядились, сами и нарушаете. О, так у вас «Кэмел» с ментолом! Так и быть — составлю вам компанию.

— Извини, я работаю разве что в порядке исключения, — Левитин, оторвавшись от компьютера, протянул лаборантке флакон с пулями. — Леночка, сфотографируй их на цифровике с масштабом, потом проверь заключение. Приложи к нему цветную фототаблицу со всеми повреждениями на голове и черепе расстрелянного, которые мы обнаружили на вскрытии. После обеда за актом и фотографиями заедут из прокуратуры. А сейчас пошли, во дворе перекурим, так и быть, нарушим приказ нашего министра.

31

Когда утром бригадир могильщиков Игнат Брызгалов, выдернув из бумажной кипы в туалете попавшийся под руку номер «Вечернего Тригорска», собрался между делом привычно почитать газету, на первой полосе его внимание привлекла крупная фотография с заголовком «Город может спать спокойно. Серийный маньяк дает первые показания». Он вгляделся в фотографию убийцы: вытянутое худощавое лицо, усы, тощая рыжеватая бородка клинышком…

От неожиданности Брызгалов привстал с сиденья. Затем, торопливо ополоснув руки и прихватив газету, прошел на кухню. Вялость после выпитого накануне разом исчезла. Ощутив нечто похожее на прилив сил, Брызгалов набрал по мобильнику номер своего напарника.

— Я тоже не сплю, Иваныч, — сообщил Сергей. — Уже освежился, принял душ. Нам ведь сегодня с тобой две ямки надо осилить. Еще позавтракать осталось, успеем…

— Давай, Серега, по-быстрому перекуси, садись за баранку и мигом ко мне. Жду через полчаса, есть срочное дело.

Во дворе в ожидании товарища Брызгалов достал из пластикового пакета газету. Теперь уже более внимательно прочел подборку сообщений о задержании Милославского. Взглянул на дату: сентябрьский номер позапрошлого года. Стало быть, около двух лет прошло…

Солнце поднялось над крышей соседней пятиэтажки, уже припекало. Игнат встал, оглядываясь в поисках тени. Кто-то окликнул его, с ним поздоровались, он угостил подошедшего соседа сигаретой. Но мысли были не здесь, в знакомом с детства дворе спального района Тригорска, а там — на кладбище. Кого же они вчера похоронили? Заключенного-туберкулезника или убийцу, фото которого он случайно увидел в газете?

Рядом послышался скрип колес, открылась дверца подъехавшей автомашины. В резко затормозившей обшарпанной черной «Волге» он увидел Сергея и, сделав несколько шагов, опустился рядом с ним на переднее сиденье.

Едва Брызгалов сообщил о своей догадке относительно вчерашнего захоронения напарнику, тот быстро загорелся:

— Если ты, Игнат Иванович, уверен, поехали в централ — разбираться что к чему.

— И заметут нас туда или еще куда, по первое число. Что менты, что тюремщики такого выпендрежа нам не простят.

— Так давай молчать, ведь нас за язык никто не тянет.

— И это не дело. Хоть в народе нас считают людьми второго сорта — гробовщиками да алкоголиками, но, коль промолчу в тряпочку, меня совесть замучает.

— Наверное, ты прав, Иваныч, тут водка не поможет. Вдруг тот, которого они за туберкулезника выдали, нам по ночам являться станет? Я в души умерших с недавних пор верую.

— Давай, Сергей, кончаем разговоры и поворачиваем к березкам. Там на месте что-нибудь да придумаем.

«Березками» в Тригорске ласково, с оттенком печали, называли то же городское кладбище, к которому вела дивной красоты в несколько рядов деревьев березовая аллея. В молчании и раздумьях прошло несколько минут. Бригадир нещадно дымил, извлекая из пачки «Примы» сигарету за сигаретой. Вскоре в окно полетела пустая пачка.

— Ты бы, Иваныч, хоть перерыв сделал, — Сергей взглянул на напарника. — Никотин Никотиныч сосуды суживает, а нам предстоит и ямки копать, и мозгами поработать.

Некоторое время, пока машина стояла у последнего светофора к кладбищу, взгляд Сергея задержался на фотографии Милославского в газете, лежащей на коленях у бригадира.

— До чего схож, пид…..с. А что, Иваныч, если позвонить в редакцию, сообщить о вчерашнем захоронении? Журналюги быстрее нас разберутся, что к чему. Сенсации, скандальчики — это их хлеб.

— В редакцию, говоришь, позвонить? А ведь идейка стоящая. Только называть себя мы не будем, действуем инкогнито, есть такое мудреное слово.

Бригадир взял «Вечерний Тригорск», перевернул газету и, отыскав на последней странице телефоны редакции, потянулся за мобильником.

32

В каждом из тюремных учреждений есть свои большие и маленькие тайны. Растут они подобно траве за вскопанной запретной зоной, которая, если ее ко времени не скосить, шагнет и за колючую проволоку. Тогда может созреть такой чертополох, что поспособствует и побегу зэка. Эти тайны нечасто выходят за толстые крепостные стены. Оседают, растворяются в них, иногда на день, неделю, месяц, а то на десятилетия, становясь спутниками безмолвных каменных строений.

Но кроме секретов, присущего карательной системе стукачества, с древней как мир системой подслушивания и использованием в наш век прогресса самых современных электронных устройств, рядом существуют еще и люди. Разумеется, берутся (в этом нет сомнений) разного рода подписки о неразглашении у десятков сотрудников в погонах, равно и вольнонаемных граждан. Но именно среди людей, как в питательной среде от единственного микроба произрастают целые колонии, столь же стремительно распространяются и слухи. И тайна перестает быть таковой, как утверждал еще Шекспир: «Тогда лишь двое тайну сохраняют, когда один из них ее не знает».

Поэтому неудивительно, что одновременно с введением моратория на высшую меру в стране столь же быстро по централу разнеслась весть о проведении смертной акции и расстреле Милославского.

Одной из десятков женщин, работавших в тюрьме, оказалась бухгалтер Вера Сычугова, дочь которой Катя училась в одной группе с Аней Фальковской. Ей, дочери, вечером того же дня мать рассказала об исполнении смертного приговора. Катя, отличница и староста группы, была девушкой волевой и решительной. С разрешения матери она сразу позвонила Фальковскому.

Выслушав сбивчивый рассказ Кати, Фальковский какое-то время находился в полной прострации. Он попытался снять стресс от столь неожиданного известия обычным русским способом, но, даже выпив, так и не отошел от совершенно непредсказуемого события. Вчера — мораторий, его статья и вот — это известие! Наконец решив, что сообщение Кати надо завтра же проверить, приняв снотворное, журналист уснул.

Утром вся редакция сочувствовала заведующему отделом новостей, однако редко кто набирался смелости войти в его кабинет. Сам Анатолий Соломонович, с усталыми воспаленными глазами, всклокоченной шевелюрой, просматривал газеты, включал и выключал телевизор, листал какие-то книги, в беспорядке и вперемешку с ворохом прессы валявшиеся на столе. В целом он производил впечатление человека, ушедшего в себя, попросту убивающего время.

Калистратов, зашедший к товарищу, не застал его и неожиданно заметил на светящемся экране компьютера текст: «Уважаемый господин президент! К Вам обращается член Союза журналистов России Анатолий Фальковский, заведующий отделом газеты «Вечерний Тригорск». Три года назад у меня пропала дочь Анна, студентка 5-го курса филологического факультета нашего университета…»

Далее текст обрывался. Экран беспристрастно светился голубоватым светом в ожидании продолжения письма, однако, так и не дождавшись, угас, подобно недогоревшей до конца свече. Вместе с тем редактор подметил, что Анатолий пытается продолжить свое послание президенту. Рядом с компьютером валялись скомканные листы бумаги, пара авторучек.

Едва Калистратов вернулся в свой кабинет, как раздался телефонный звонок.

— Вас, Илья Борисович, какой-то мужчина уже второй раз домогается, — сообщила Лида. — Говорит, срочный разговор, требовал мобильный.

Калистратов взял трубку:

— Алло, я вас слушаю…

— Кто у телефона? — спросил неизвестный.

— Редактор газеты Калистратов. Представьтесь и вы, — предложил он незнакомцу.

— Мне это ни к чему. Есть для вашей газеты интересное сообщение. Вчера на городском кладбище захоронен заключенный, которого подвезли из централа. Их люди сказали, что это умерший туберкулезник, но, похоже, покойник убит. Лицом схож с маньяком, тем самым Милославским, о котором писала ваша газета и которого знает весь Тригорск. Могила номер 73-а, в самом конце ряда у южной стены.

— Назовитесь, — настойчиво попросил Калистратов. — Или лучше встретимся. В любом месте, хоть у нас в редакции.

— Мне это ни к чему, — повторил незнакомец. — А вы проверьте, товарищ редактор, повторяю, могила 73-а у южной стены. Все-таки сенсация, и не только для нашего города, коль там захоронен тот самый маньяк.

Калистратов хотел было продолжить разговор, уточнить детали, но на другом конце провода уже положили трубку.

Вновь вернувшись в сизый от дыма, прокуренный кабинет Фальковского, редактор застал его на месте, и, поскольку время близилось к обеду, Калистратов взял инициативу в свои руки.

— Вот что, Толик, — властно произнес он, — через двадцать минут едем обедать в Домжур, так что собирай бумаги, проветри помещение. Учти, из-за твоих сигарет все мухи в редакции уже отправились на тот свет.

— А нельзя ли без меня? Я только перекусил.

— Перекусил! Двадцатой по счету сигаретой. Давай-ка сосчитаю окурки, — редактор склонился над пепельницей.

Видя напор главного, Фальковский предложил:

— Пятьдесят на пятьдесят. Помещение я проветрю, давай, Илья, перекусим здесь. Пошли Лиду за закуской, а бутылка у меня найдется.

Но редактор уже принял решение:

— Ты предлагаешь пить в редакции! — возмутился он. — Чего-чего, а этого от тебя не ожидал. Ведь знаешь мою установку: напитки богов пить разрешено не раньше чем подписан завтрашний номер. Так что собирайся, стол уже заказан.

И, не слушая возражений Фальковского, Калистратов, уже обдумавший в связи со столь неожиданным сообщением детали предстоящего разговора, вышел, нарочито громко хлопнув дверью.

⁂

В ресторане Дома журналистов редактора «Вечернего Тригорска», впрочем, как и сотрудников газеты, хорошо знали. Регулярно, обычно дважды в месяц — в дни зарплаты, иной раз чаще, при левых гонорарах за заказные статьи, — небольшой зал оказывался переполненным сверх меры. А поскольку уйти журналисту из ресторана, ограничившись часом застолья, все равно что сбежать с финала кубка по футболу, где играет любимая команда, после первого тайма, или покинуть баню с единственным заходом в парную, то у входа в столь притягательное место нередко возникали внушительные очереди.

На сей раз зал оказался полупустым. Калистратов с Фальковским уединились за столиком в дальнем углу за массивной, времен послевоенного интерьера, мраморной колонной.

— Неси все разом, Михалыч, — обратился Калистратов к официанту. — Две солянки, две котлеты по-киевски, салатики из помидорчиков, пару хачапури, минералку без газа.

— Что-нибудь покрепче минеральной? — Михалыч, седоватый представительный мужчина в светлом костюме и при бабочке, на правах давнего приятеля подмигнул Калистратову.

— Разговор серьезный, вот я и прихватил лишь бутылочку сухого. Но по пятьдесят коньячку для затравки не помешают. И, бекицер («быстро» на идиш. — Авт.), время — деньги.

Едва Михалыч отошел от стола, редактор извлек из дипломата бутылку «Мерло», открыв ее штопором от перочинного ножа, разлил вино по бокалам. После столь странного звонка неизвестного ему было что сказать Фальковскому. Новость, если она подтвердится, что и говорить, — сенсационная. И как на нее среагирует Анатолий?

— Поздравляю, Толик! — Калистратов поднял бокал с вином. — Давай чокнемся, старик.

— За что? — вяло поинтересовался Фальковский. — Напрасно ты меня в этот оазис разврата затащил, выпить можно было и в редакции.

— А вот и не напрасно. Пей до дна, тогда узнаешь, что к чему. — И уже на волне охватившего его энтузиазма, схожего с эйфорией, редактор закончил: — Возрадуйся, дружище! По непроверенным пока данным, Милославского все-таки расстреляли.

— Я об этом знаю. Мне вчера вечером подруга Ани по университету позвонила. У Кати Сычуговой мать в централе работает… Согласись, Илья, с такими новостями не шутят…

Рука Фальковского дрогнула, из нее выскользнул недопитый бокал. По белой скатерти расползлось темно-красное, схожее с кровяным, пятно.

— Мне тоже не до шуток, поэтому и зазвал тебя сюда. Выйдем, перекурим, пока уберут и заменят скатерть. Есть у меня идея, надо бы все обсудить — и за дело.

33

Миновав кладбищенские ворота, черный джип «Чероки» выехал на главную аллею, проехав с полкилометра, свернул направо. В машине находились четверо: Калистратов с сыном Александром, Фальковский и грузный седой мужчина в спортивном костюме «Адидас». Дневная жара спала. Влажный после недавнего грибного дождика асфальт благодатно дышал свежестью. Край солнечного диска прощально мелькнул за стволами деревьев и пропал. Смеркалось…

Машина остановилась в нескольких метрах от бетонной стены. Калистратов, сидевший за рулем, выключил мотор:

— Это где-то здесь, мужики. Бери лопаты, Александр, и выходим.

Все четверо вышли из джипа. Мужчина в «Адидасе» закурил, присев на скамейку за резной чугунной оградкой. Рядом поставил потертой кожи фибровый чемоданчик.

Могилу, указанную незнакомцем, нашли быстро. На общем фоне надгробий и крестов выделялся невысокий холмик со свежевскопанной землей и грубо выструганной табличкой с обозначением «73-а».

— Бесфамильная, ни венков, ни цветов. И номер сходится, — заключил редактор. — Что ж, начнем. Ты у нас, Сашок, главная ударная сила, — обратился он к сыну.

Высокий, с короткой стрижкой, спортивного сложения парень, отбросив в сторону табличку, начал копать. Вторую лопату попытался взять Фальковский.

— Ты, Соломонович, пока с доктором перекури, а мы с сынком, как в деревне на грядках, повкалываем. Настанет и твой черед, посиди пока на скамеечке, отдохни.

Фальковский недовольно глянул исподлобья. Однако не ослушался, сел рядом с мужчиной, достал пачку сигарет, щелкнул зажигалкой. Его соседа, Сергея Карловича Гуреева, журналисты знали давно, с той поры, когда тот стал главным судмедэкспертом Тригорска. В прошлом фронтовик, рядовой санвзвода, после войны окончив мединститут, избрал редкую среди врачей профессию. Имя Сергея Гуреева, занимавшегося наиболее сложными делами — убийствами, изнасилованиями, смертью при неочевидных обстоятельствах — в Тригорске было на слуху. И, хотя вот уже лет пять, как он вышел на пенсию, поговаривали, даже начал писать мемуары, по старой памяти журналисты не раз обращались в чисто житейских ситуациях за консультациями к старому врачу. Однако на этот раз, не без колебаний, только после настойчивых просьб и как давний приятель Калистратова, Гуреев согласился участвовать в столь странной эксгумации.

Двумя часами ранее редактор отыскал эксперта на даче. Между ними состоялся откровенный разговор, и доктор был в немалой степени удивлен, что именно ему предложили опознать тело предполагаемого насильника-убийцы.

— А не обратиться ли тебе, Илья Борисович, в областное бюро судмедэкспертизы? Оформим все официально, давай я позвоню его начальнику Литвинову, он, кстати, мой ученик.

Вот тут Калистратов и растолковал врачу, что, поскольку предполагаемый Милославский захоронен тайно, под видом некоего туберкулезника, причина смерти его отнюдь не ясна. А вскрытие уже произведено, но нет официального заключения, и появится оно не скоро, — вот ему, как независимому судмедэксперту, и следует попытаться установить истину. Проще говоря, подтвердить факт и причину смерти того, кто захоронен в могиле 73-а, тогда и тайное станет явным. И установление правды больше всего интересует несчастного, не находящего себе места Фальковского, отца столь трагически погибшей Ани, доброго знакомого его же, Гуреева.

После того, как комья земли убрали с крышки, и Александр монтировкой вскрыл гроб, в могилу спустился Гуреев. Натянув на руки анатомические перчатки, бывший судмедэксперт склонился над телом покойного, откинул покрывавшую его простыню. Стоявший рядом редактор фонариком осветил лицо трупа.

Из деревянного короба в остывающее от дневного зноя ночное небо было устремлено в короткой желтоватой щетине худощавое лицо, с рыжеватой бородкой, блестевшими на бледном лбу капельками пота.

— Гляди, Сергей Карлович, покойник вспотел, — удивился Калистратов. — И ведь недаром в народе говорят, что у мертвых и щетина растет…

— Мало ли что, Илья, в народе говорят. Впрочем, есть действительно такой феномен, посмертная переживаемость тканей. — Судмедэксперт вытер лицо покойника краем простыни. — Отсюда и пот. Можно фотографировать, только не берите меня в кадр.

Ночную темень разрезали яркие вспышки. Александр, стоявший рядом, сверху заснял лицо трупа.

— Пойдем дальше, — Гуреев, закрыв блестевшие в темноте глаза, ощупал голову лежащего. — Давай-ка, Илья, перевернем его на левый бок. Сзади на затылке нечто прощупывается, надо бы взглянуть поближе. Ты берись за руки, я за ноги, и поворачиваем.

После того как тело повернули, голову осветили фонарем. Присевший на корточки Гуреев опустился на колени.

— Труп уже вскрывали, и совсем недавно. Имеем налицо две ушитые раны на затылке, обе рядом, в сантиметре друг от друга. Похожи на входные огнестрельные отверстия, а коль так, должны быть и выходные раны. Теперь светите сюда, прямо на мои пальцы.

Калистратов повернул фонарь, луч света упал на руку в синей перчатке.

— Может, раны заснимем, Сергей Карлович?

— Нелишне, фотографии в таких случаях обязательны. Странно, но выходных отверстий на голове нет. Стало быть, обе пули застряли в черепе, он у расстрелянного удивительно толстый. Что и говорить, профессионально стреляли. А теперь возьмусь-ка я за скальпель…

Еще с десяток минут ушло на исследование черепа. Не обнаружив там пуль, Гуреев высказал свое мнение:

— Пули изъяли при вскрытии. Череп у покойного оказался настолько толстым и прочным, что они застряли в кости, вот и входные отверстия заметны. Есть при такой патологии черепа даже специальный термин — болезнь Педжета.

Калистратов, ухватившись за протянутую руку сына, ловко выпрыгнул из могилы.

— Что и требовалось доказать! — удовлетворенно воскликнул он. — Хорош туберкулезничек, есть над чем поразмышлять. А теперь, Саша, помоги доктору.

Отбросив в сторону ненужные перчатки, судмедэксперт передал чемодан с инструментами Александру, протянул руку. И тут в темноте ночи раздался голос Фальковского:

— У Милославского на плече, кажется, правом, и на груди пониже соска есть татуировки. Парень, обнаженные девушки… Проверьте, Сергей Карлович, помню их по снимкам в газетах.

— Особые приметы? Это действительно крайне важно. — Гуреев приподнял простыню на груди. — Как же я проморгал, да здесь целая картинная галерея! Отлично, что вспомнил, Толя, татуировки тоже надо сфотографировать.