Реконструкция

— С тобой что-то не так?

— Кажется, у меня изжога, — сказал я наугад и в этот момент в самом деле почувствовал что-то похожее.

Майя засмеялась так громко, что Абрамов за стенкой перестал обсуждать кремацию. Это скверно, что Майя захохотала, пока я был без трусов, голый мужчина и женский смех — худшее сочетание в любом контексте.

— Я думала, что комики всегда шутят, — сказала Майя, привлекая меня к себе. — А комики только жалуются на детские травмы и болезни. А похоронный агент, наоборот, смешной.

— Он не смешной, а циничный.

— Только не дуйся. Ты мне нравишься, — Майя приникла губами к моему уху и медленно, тихо, но очень внятно сказала. — Можно даже сказать, что я тебя люблю.

Я поглядел на Майю.

— Что? Вот просто так? Я тебя люблю?

Майя опять засмеялась и стукнула меня кулачком в плечо. К глазам подступили слёзы. Годы сделали меня сентиментальным. Недавно я прослезился над романтической комедией — это уж чересчур.

Молодёжь, — думал я, пряча слёзы, — теперь у них всё запросто. Сейчас люблю, через пять минут не люблю, а я вот никому никогда и не говорил таких слов, хотя, может быть, и любил, и даже сильно. Майя смеялась, а я смотрел на неё, не догадываясь, что больше её не увижу.

* * *

Я знал, что она бросит меня. Но поверить не мог, что это случится так скоро. И главное — таким подростковым трусливым способом — отключит свой телефон и добавит во всех соцсетях в чёрные списки. Даже купил новую симку, чтобы ей позвонить, и долго слушал одну тишину, а потом был противный писк, и металлический голос сообщил, что этого номера не существует. Такая откровенная ложь меня потрясла — ведь можно было сказать, что номер заблокирован или вне зоны действия, но нет, обязательно нужно было соврать. Если верить этому голосу, то получается, ничего и не было никогда. Лучших минут моей жизни не было. С моей мнительностью я сразу стал сомневаться, что Майя была не выдумкой. Но нет, её страница осталась неуничтоженной, хотя опустела. Пропали все записи и аватар, осталось одно имя — Генрих Мурсия.

Я вспомнил тот первый звонок, на который ответил мужской голос, средневековый карнавал с рыцарями, ведшими себя хуже гопников, её квартиру с вьетнамской настойкой, которую, казалось, достали из древнего сундука. Всё это было на грани нормального по отдельности, но вместе — далеко за гранью.

Нет, её можно было понять. Во мне ни одного преимущества, которое поможет удержать красивую взрослую женщину. Моя единственная суперспособность — ногти отрастают с удивительной быстротой. И всё-таки это бесчеловечно. И не похоже на Майю, как я себе её представлял. Расставание глаза в глаза должно было доставить ей как роковой женщине садистскую радость.

Я много часов пролежал на полу, потом набрался сил, чтобы приготовить завтрак (было около пяти часов дня), высыпал в глубокую чашу мюсли, а потом сообразил, что не могу это съесть, выплеснул в унитаз. Масса шлёпнулась в стенку и стала медленно стекать. Вот так и моя жизнь, стекает. Стало до того жалко себя, что я упал на колени перед унитазом, а слёзы заволокли больной левый глаз и даже немного перекинулись на здоровый. И я сидел и смотрел, как эти мюсли, которым не удалось исполнить своё жалкое предназначение, спускаются вниз. И даже утечь не могут. Прилипают, не достигнув воды. И нужно их соскребать ёршиком.

Телефон долго звонил, прежде чем я его услышал. А когда услышал, бросился, ничего не видя от слёз, стукнулся в дверь, уронил всё, что мог уронить на пути, а это звонила бабушка. Голос её, обычно медленный и скрипучий, звучал взволнованно, и я долго не мог разобрать, что она бормотала, как будто латынь какую-то — пропапос, пропапос, пропапос.

Пропал пёс, наконец расслышал. Пропал бабушкин пёс. Активная тупая болонка по имени Джексон. Побежал отлить в кусты, а обратно уже не вернулся. Бабушка ходит уже с большим трудом, но она обшарила все кусты. Пёс исчез. Это было неудивительно, и всё-таки следовало подобрать утешительные слова.

— По собачьим меркам он хорошо пожил — лет шестьдесят, переводя на человеческие годы. Хороший средний возраст для смерти, — сказал я.

Бабушка замолчала от таких слов. Она, наверно, уже пожалела, что позвонила внуку за утешением.

— Но это самый плохой сценарий. Скорее всего, он найдётся, — сказал я.

Бабушка издала вздох.

— Он найдётся, — снова сказал я.

Я почесал лицо и услышал шорох в другой комнате. Похоже, Абрамов всё это время был здесь, а значит, слышал все мои всхлипы и причитания. Но сейчас это было не так важно. Я подумал о том, бывают ли похоронные агенты для домашних животных.

Постучал в дверь и вошёл в комнату Абрамова. Тот сидел в кресле и ничего не делал. Он смотрел на стену. На стене не было никаких узоров. Просто белая стена. Было видно, что он ни о чём не думает — просто сидит. Я помолчал и тихо прикрыл за собой дверь. После разговора с бабушкой полегчало.

* * *

Я вышел из ванной с феном в руках, когда услышал, как дверь хлопнула. Наверно, Абрамов пришёл. Но в коридоре никого не было.

— Абрамов, — позвал я.

На подзеркальнике лежал нелинованный жёлтый листок. Сверху была коряво изображена виньетка — что-то вроде гусеницы, но как будто зубчатой, возможно, это пила. А рядом — просто воронка какая-то, вся испещренная клетками. С другой стороны в углу красной ручкой начертано: 6В.

Посмотрел в окно. Чернота. Быстро оделся, накинул плащ на голое тело и побежал, не дожидаясь лифта.

У подъезда не было никого и ничего, только в свете низкого фонаря вилась древесная стружка. Чуть дальше двое рабочих в спецовках волокли большой и блестящий моток кабеля. Я обошёл дом с другой стороны — на строительных лесах ещё двое пилили балку. Куски жирного кабеля были и тут — переступая, я стал пятиться. «Осторожно», — сказал один, и с лесов сорвалась и повисла рядом со мной верёвка. Посмотрел вверх. Рабочий тоже посмотрел на меня.

Потрогал верёвку и вернулся в дом, в груди уже всё сковало от холода. В дверь квартиры была вложена бумажка, свёрнутая пополам. Снова жёлтые нелинованные листы из моего блокнота. Никаких слов, только рисунок — кружок и внутри него жирная точка или, скорее, другой, маленький круг, от которой во все стороны расходились ломаные лучи. И в этот раз буква О. Какое-то детское творчество. На всякий случай положил листок в карман.

Не помню уж, что мне снилось, вроде опять лес, болото какое-то, но встал я во взвинченном состоянии. Решил, что сейчас же поеду к Майе и всё у неё спрошу. Она распорядилась мной как опустошённой пудреницей, но я не пудреница, и пусть не ждёт, что я буду вести себя... как пудреница.

Но сразу возникла сложность, которую я совсем упустил из виду. Я по-прежнему не помнил дом, в котором она жила. Я даже не помнил точный этаж, только диапазон этажей со второго по четвёртый. А может, был так возбуждён, что добегал и до пятого этажа, не замечая этого.

В голове была цифра 6. Но к чему была эта цифра — подъезд, квартира, дом, часть кода от домофона? А потом вспомнил, что это просто цифра в записке. Я залез в архив сообщений — адреса не было, хотя я помню, что просил прислать его смской. А она не прислала, сказала по телефону — теперь уже я был почти уверен, что это устроено специально.

Я помнил только тот стеклянный дом, похожий на заболевшего осьминога, и неправдоподобно крошечный магазин «Цветы», внутри которого этих цветов были огромные залежи. Все остальные дома и дворы были одинаковые.

Долго ходил и остановился у одного из них. Стал глядеть в окна, чтобы найти знакомые занавески. Цвета штор я тоже не знал, помнил только, что они непроницаемые, тёмные. Но почти все окна не были занавешены, как будто люди совсем потеряли стыд. Я почти уверился, что это тот самый дом. Сел на скамейку.

Казалось, дом слеплен из жёлтых кубов, непрочно. Можно легко вынимать эти кубы, как детские кубики. Вот из подъезда вышла женщина — коротковолосая, немолодая, полная, ничем не напоминавшая Майю, и всё равно что-то сжалось в груди от надежды и страха.

На детской площадке стоял красивый детский корабль с большими иллюминаторами. Но детей не было. Возле корабля пили двое людей. Один из них был у трапа, суетился, как пассажир, который далеко засунул билет. Другой стоял у кормы, где вилась крутая жёлтая горка. Рот его был приоткрыт в блаженстве, как у сытой рыбы, и он как будто ждал, что кто-то ещё сползет по этой трубе к нему на ужин.

Я долго сидел. Ко мне подлетела муха и стала сонно кружить вокруг макушки. Рядом была мусорка, во всяком случае был слышен запах мусора, но муху, похоже, интересовал только я.

Дверь подъезда медленно приоткрылась, и я побежал туда. Поднялся до пятого этажа, спустился к первому. Пытался узнать пролёт, дверь.

Позвонил в одну из дверей, которая мне показалось особенно похожей на Майину. Хотя трудно было сказать, на чём основано это ощущение. Раздались крадущиеся шаги и затихли у двери. Глазка не было, и, наверно, меня рассматривали из какой-то невидимой щёлки. Постоял немного, позвонил ещё раз, а потом вернулся на улицу.

Почти сразу открылся соседний подъезд. Прошёлся и по нему туда-обратно. Устал так, будто оббегал каждый подъезд во всём квартале. Двери не отличались почти ничем, что говорить о лестничных клетках. Я облокотился на подоконник, зачем-то внимательно оглядел цветочные горшки. Вспомнил, что некоторые оставляют под ними ключи. Приподнял — ключей не было. Снаружи начали шуметь те двое пьяниц у корабля. Через какое-то время стал раздаваться ритмичный стук. Похоже, один алкаш убивал другого. Я выглянул из окна, но оказалось, что это женщина выбивала пыль из ковра, перекинутого через турник. Было прохладно, но женщина вышла в одном халате. Она била очень ритмично и с одинаковой силой. Ковёр трясся нервно, как будто живой. Воздух был полон статических искр и её холодной ярости.

— Извините, пожалуйста, вы не видели эту девушку? — я показал ей единственную фотографию, которую успел сохранить, да и то случайно: Майя сидела с очень прямой спиной и холодно и спокойно глядела в камеру.

Перед тем как посмотреть, женщина ударила ковёр ещё раз, напоследок. Если бы у ковра была душа, то от этого удара она бы отлетела. А что, если у ковров есть душа, а у людей нет, пришла угрюмая мысль, пока я дожидался ответа.

— Первый раз вижу, — сказала женщина. Но она не посмотрела на фотографию. Или взглянула вскользь. Я подсунул ей фото к лицу, но она отвернулась.

— Она живёт в одном из этих домов. Высокая, всё время в платье.

— Не знаю, — сказала женщина. Посмотрев на меня без всякого интереса, она стала глядеть себе на ноги, рассечённые жирными синими венами. — А ты зачем ищешь?

— А это моя сестра.

— Нет у неё братьев, — быстро сказала женщина и подняла глаза. Что-то в них пробежало, быстрая тень.

— Я не по прямой линии. Как бы сводный. Подождите!

Женщина мгновенно стащила ковёр с турника и свернула в трубку.

— Извините, — сказал я, но тут телефон выскочил из моих рук, упал на асфальт, симка вылетела, и пока я всё поднимал, дверь за женщиной с широкой мужской спиной, грохоча, захлопнулась. Оглянулся по сторонам. Алкаши куда-то пропали, не было никого, только через дорогу шла располневшая кошка. Ни разу не оглянувшись по сторонам, она скользнула в дыру под домом. Я положил телефон в карман и увидел мужчину в плаще, стоявшего у автобусной остановки.

Руки в перчатках, портфель, высокий ремень на пузе, огромный рост, лица не разглядеть из-за свисающих волос. Ошибки быть не могло, я видел его на тропе здоровья, когда у меня пропал блокнот. Можно было предположить, что у нескольких человек похожий стиль, но что все они ростом с баскетбольного нападающего — в такое не верилось.

Он просто стоял и глядел на дорогу. Медленно подкатил автобус. Великан в плаще встал на ступеньку и повернулся ко мне. Дверцы захлопнулись.

* * *

Позвонил Феликс и, назвав несколько раз малышом и каким-то ещё нежным прозвищем, сказал, что мне срочно нужно зайти во вконтакте в группу стендап-клуба. Голос у него был возбуждённый как никогда, но мне не передалось возбуждение. Я залез в ванну, влил мыльной пены столько, чтобы она встала передо мной горой, и стал глядеть, как она оседает. Феликс снова звонил. «Ты всё ещё не смотришь?» Я зашёл в группу, и телефон опять чуть не выпал из рук. От нервов я стал совсем неловким.

Верхним постом стояла запись моего выступления. Это был тот стендап про рыцарей-реконструкторов. Прошло всего ничего, а я уже понимал, что он вышел провальным. Никогда не получается хорошо пошутить, когда тобой движет одно раздражение. Но когда я увидел, сколько комментариев было под ним, глаза полезли наружу. Они обновлялись раз в секунду. Первый звучал так: «Александр, вы попали в так называемый идеальный шторм. И что бы вы ни делали, этот шторм будет разрастаться». Что такое идеальный шторм? Дальше шёл просто поток угроз и оскорблений, просмотрел их наискосок: сука и мразь, пидор, морду ему набить. Сообщения стандартные, но некоторые из них больно кольнули сердце. В основном на аватарках у писавших обязательно было что-нибудь рыцарское — если уж не они сами с мечом и в латах, то какой-нибудь рыцарский герб или готический собор, или уж во всяком случае лошадь. Комментарии перекинулись и на мою стену — какие-то рисунки в дегенеративном стиле — например, корявое изображение чего-то зубастого, кажется, снова пилы, и рядом — тело и отдельный от тела кружок, вероятно, отпиленная голова. То, что голова была не отрублена, а отпилена, было особенно неприятно, я даже машинально накрыл сзади рукой шею, на всякий случай, если прямо сейчас её попробуют отпилить.

Следовало как можно быстрее врезать целебной успокоительной настойки. Это было проделано. А потом ещё раз.

Итак, на меня обиделись рыцари-реконструкторы. Такое было сложно предугадать. Ну и что теперь? Они устроят мне реконструкцию казни? Уронят на шею резиновое лезвие гильотины, а потом зальют меня бычьей кровью? Как же нелепа жизнь. И как же не вовремя они вылезли со своей опереточной обидой. Я вспомнил Гендальфа в пыльных советских туфлях.

Я не пожалел о своей миниатюре, она хоть и на грани с пошлостью, но правдива. Реконструкторы — это созвездие дураков. Ни у кого из них нет семьи. Все они, зрелые мужики, наверняка живут на средства родителей. Я пошёл на кухню, чтобы долить настойки. Её оставалось всего ничего.

* * *

Я выступил с очень старой миниатюрой про своё первое посещение церкви. По ошибке я поставил свечу за здоровье родных в свечник перед Христом, куда ставят за упокой. Я так испугался, что даже заплакал. Бабушка стала требовать у монахинь что-нибудь сделать, как требуют отмены при неправильно пробитом штрих-коде в супермаркете. Одна из монахинь глядела на меня почти с ужасом, как на Антихриста, всё это было на самом деле, и я разыгрывал эту сценку столько раз, что научился правильно расставлять акценты, как силки для смеха зрителей, но в этот раз в силки снова почти никто не угодил.

* * *

Долго гулял в Сокольниках. Приятные запахи и тишина, но от этой тишины стало дурно, трудно быть одному в таком состоянии, но к кому идти? У меня только бабушка. Но бабушка меня не поймёт. Бабушка станет рассказывать о своих болезнях. Будет искать их и у меня. И отыщет. Она как врач в частной клинике. Гуляя, я чуть не упал — споткнулся о ель, лежавшую поперек дороги. Вспомнил, что недавно в Москве был ураган, и один человек погиб под деревом.

И как это я так влюбился? Видел Майю всего три раза, толком ничего не знал о ней. Наверно, всё дело в запахе. Пахло от неё по-своему, и не сказать, что как-то особенно хорошо, сладко. Просто пахло, как больше ни от кого. И ещё она мне кого-то напоминала. Кого-то из детства. Мне казалось, что я её уже видел и уже тогда влюбился. Но даже отдалённо не мог вспомнить.

Я достал новый блокнот и хотел в нём снова что-нибудь написать или нарисовать, но инстинктивно поднял глаза.

Напротив стоял великан в плаще. Он держал телефон, и теперь уже можно было сказать точно — он снимал на камеру меня. Никакого красивого вида у меня за спиной. Никого, кроме меня, поблизости. Великан стоял за забором и вертел телефон, подбирая ракурс получше.

Я положил блокнот в карман, встал, застегнув молнию. Небо уже давно потемнело, и тучи шли одна за одной. Двинул к нему быстрым шагом, хотя от волнения земля ходила ходуном.

Когда уже почти совсем приблизился, что-то булькнуло под ногой, как будто наступил в суп. Его чёрно-седые волосы свисали как и прежде, лица было не разглядеть, только бледный клочок носа и подбородка, но мне показалось, что на губах у великана издевательская полуулыбочка. Он продолжал снимать. Нас разделял забор, покрытый капельками, как потом. Я взялся за прутья двумя руками.

— Здравствуйте. А можно вопрос? Что вы снимаете?

Задрав голову, я заметил глаза, непроницаемые, как у насекомого. Вспомнил, что гиганты умирают раньше обычных людей из-за слабого сердца. Такая же судьба ждёт огромных собак породы дог.

— Вы снимаете документальный фильм? Если да, я подыграю. Вы меня слышите?

Тут я не выдержал и попытался схватить телефон. Расстояние было небольшое, и всё-таки у меня не получилось, только ногти скользнули по корпусу — он сделал шаг назад, сразу же став недосягаем, но всё же убрал телефон в карман.

— Я вам творческий настрой сбил?

Гигант, убрав телефон в боковой карман, убрал и улыбку и, повернувшись с чрезмерной для пузатого великана живостью, пошёл прочь вдоль забора. Какое-то время я шёл за ним по инерции, хватаясь за каждую перекладину. Я примеривался, думая пролезть между балок, хотя совершенно не представлял, что сделал бы, если бы всё-таки это мне удалось. Но гигант избавил меня от такого соблазна и, ещё раз свернув, пошёл в кусты. Секунд через десять уже казалось, что никакого великана в плаще и не было — ни шелеста веток, ни хруста, и никаких теней. А я как будто просто, вцепившись в забор, орал на деревья.

В атмосфере что-то происходило — может, вспышки на солнце, или просто погода менялась. На меня капнуло. Снова взглянул на небо — его уже совсем заволокло тяжёлыми гнойными тучами. Вдруг со стороны тропы здоровья выскочила группа старух с палками для скандинавской ходьбы и побежала к выходу. Но ни им, ни мне было не успеть. Прогрохотал гром, и тучи без всякого перехода обрушились ливнем.

Я не разобрался, куда прятаться, а одежда намокла в одну секунду, листья, пакеты, фантики, всё полетело в меня, парк почернел, вода захлестала по лицу пощёчинами, что-то попало в рот. Я почувствовал запах ели и вкус химии. Ливень бил по немощным спинам старух, но они продолжали бежать и вскоре скрылись за поворотом.

Я побежал за ними, чуть не поскользнулся несколько раз, дорога прыгала из-под ног, как змея, дождь стегал плетью, шёл и сверху, и сбоку, и как будто бы даже снизу. Послышалось железное дребезжание. Только выбравшись наконец из парка, я понял, что это дрожали крыши гаражей, готовые в любой момент слететь, как большие стальные птицы. В лужах бешено лопались пузыри.

Я хотел было броситься под единственный козырёк, который и так был забит людьми, когда передо мной остановился автомобиль. Дождь избивал его крышу. Из машины посигналили несколько раз. Приглядевшись, я заметил на дверце белого ангела. Это была машина Абрамова.

* * *

Я сидел за столом, укрытый однотонным бежевым пледом, и шевелил пальцами ног в меховых тапках. Выпив пол-литра чая, я теперь дожидался кофе, который должна была принести секретарша Ира.

На первый взгляд офис Абрамова ничем не напоминал о смерти. Светло-серые стены, светло-серые жалюзи, кулер и мониторы, и белые придвинутые друг к другу столы. У маленьких окон горшки с ярко-оранжевыми цветами. Но когда дверь в кабинет открылась, выпуская Иру, я заметил ангела за её спиной. Это был хищный ангел с твёрдым, как из слоновой кости, лицом без глаз. Зато с длиннющим и острым носом. Его тончайшие руки были вздёрнуты, а пальцы разведены так, будто эта нелепо сложенная кукла сама, как кукловод, дёргает всех вокруг за нитки.

Ангел подпирал собой широкий стеклянный шкаф с однообразной одеждой. Квадратики белых рубашек, завёрнутых в целлофан, пиджаки на крючках, лёгкие туфли. Это был обыкновенный набор вещей, как будто офисных, и всё же сразу было понятно, что для живых такие не делают.

Ира грубо поставила кофе, пролив несколько капель на блюдце.

— Кофе страшно вкусный, — предупредил Абрамов. — Из-за воды.

Для меня было достаточно, что он был горяч. Это делало любой кофе идеальным.

— Мы поставили новый фильтр, французский. Стоит в пять раз дороже нашего, но оправдывает каждую копейку, да, Ириша?

— Каждую, Илья Иванович, — сказала девушка.

— Я тебе нос откушу, Ириша, — пообещал Абрамов.

— За что-о-о? — удивлённо подняв бровь, спросила секретарша с ужасно не шедшим ей манерничаньем. Лицо у неё было бледное, чуть отёчное, волосы забраны, на ногах толстые непроницаемые чулки.

Странные игры были у Абрамова с секретаршей. Возможно, просто интрижка, а может и нет. В любом случае от их диалога сделалось не по себе, захотелось встать и уйти, но ещё больше хотелось пить и не быть на улице.

Никак не получалось согреться, а вот Абрамову было так жарко, что он даже снял пиджак, обнажив пухлые плечи. Захотелось опять посмотреть на жуткого ангела, но дверь была заперта. Я взял со стола буклет, и океан гробов на любой вкус и цвет разлился на каждой странице. Этих страниц было больше ста. Коричневые, белые, рыжие и даже сиреневые. Я всё листал, надеясь найти гробы в форме гоночных машин.

Секретарша не уходила, стояла и с вызовом глядела на меня как на громоздкий советский гарнитур, доставшийся от свекрови. Ветер поднимал занавески и вносил кисловато-сырой запах улицы. За окном носились предметы из опрокинутой мусорки, пытался прорваться сквозь дождь одинокий человек без головного убора, но ноги его подгибались, а сломанный зонт метался во все стороны.

Когда мы наконец остались одни, и секретарша прикрыла за собой раздвижную непрозрачную дверь в супермаркет для мёртвых, я понял, как сильно устал, как слаб и всё ещё сильно отравлен Майей. Даже такой страшный дождь, от которого кожа может полопаться как пузыри на упаковочной плёнке, ненадолго переключает внимание.

— Выглядишь плохо, Саша. Может, из-за настойки?

— Это настойка бабушки.

— Двести лет не было в Москве такого дождя. Пишут, что это ветхозаветный потоп, — сказал Абрамов, смотря в стену так, будто в ней было окно. Но окна не было. На серо-белой стене с трудом можно было заметить лишь волнистые разводы.

Абрамов погладил голову, его тонкие губы слегка искривились в ухмылке. Стало ясно, что он собирается рассказать историю. В таких случаях Абрамова ничто не могло остановить. Даже если бы ему сообщили что-то кошмарное, что, например, произошёл самый масштабный теракт в истории человечества, он бы, конечно, не стал её озвучивать, но по его глазам и усмешке было бы видно, что он повторяет историю про себя.

— Вчера забирали бабку, — начал Абрамов, и его глаза стали ласковыми и мечтательными. — А она сутки одна лежала, вот и клопы завелись. И Глеб, есть у меня один новенький, её брать отказывается, говорит — не возьму, у ней клопы. А второй парень мой, Гриша, он говорит ему, мудак, как я понесу один? И я ему говорю, Глеб, ты чё, совсем что ли? Это... — тут он крепко задумался, пытаясь вспомнить свою реплику. — Это вопиющий непрофессионализм. А он упёрся, бывают такие люди, не понесу, и всё — как маленький, — мне зачем с мертвеца блохи, говорит. Как будто у мертвеца они особенные. Кругом косность, наивность, суеверия — даже в той среде, где смерть — это просто быт. Ну и Гриша его убеждает — да какие блохи, нет там никаких блох. А Глеб выдаёт, внезапно так — а кто меня укусил тогда? Бабка? Ну и тычет в лицо всем свой укус. И скорбящим тоже в лицо тычет. За такое, конечно, нужно увольнять сразу. Но кто гроб понесёт тогда? Сам я нести не могу, спина ещё с детства сорвана. Короче, стоят, спорят, Гриша пока закурил, как-то неловко спичку выкинул, спичка упала в гроб — проходит какое-то время, бабка начинает дымиться, а они всё руками размахивают, уже драться готовы, у Гриши-то ещё нервы расшатаны из-за жены, ну и я сам не заметил, пока огонь не пошёл. Бабка горит, прикинь! Ну и там ещё скорбящие в дверях торчат, родственники — дочь, муж дочери. Дочь ревёт, мужик стоит, смотрит. Ну я схватил бутылку пятилитровую и стал тушить, огонь хорошо хоть быстро затух, так что сразу потом повезли её в крематорий.

Абрамов посмеивался и вытирал на счастливых глазах слёзы. Ничто так не веселило Абрамова, как случаи на работе.