Реконструкция

— Хорошая же история, ты чего! Дарю, можешь сделать из этого номер. Вообще, можно замутить хорошую серию — монологи похоронного агента. Это будет как у Шифрина. «Алё, Люсь», помнишь?

Я долил все остатки настойки в кофе и допил его. Получилось невкусно. Абрамов наврал.

— Ты самый унылый комик в мире, Саша. Райкин даже в гробу смешнее тебя.

Я почесал щетину, добравшуюся до кадыка.

— А вдруг она умерла?

— Баба твоя?

— Майя.

— Если б умерла, я бы узнал первым. Красивые бабы везде в центре внимания. Особенно в морге.

— Что это значит?

Абрамов ничего не сказал и забрал у меня гробовой буклет.

— Я ещё одну историю вспомнил, — сказал Абрамов. Он снова сладко зажмурился и закатил глаза, и рука его, как на спиритическом сеансе, отдельно от тела стала размешивать кофе крохотной ложечкой.

— У меня в Балаково двое армяшек работали. На нормальную газель денег не было, ну и они трупаки развозили в пятёре красной. Кто-то в багажнике влёгкую помещался, а кого-то на заднее сиденье надо сажать. Помню одну волейболистку. Красивую, кстати. Прыгнула за мячом и померла в прыжке. Называется, во дворе поиграла с местными. Вот поэтому, кстати, у спортсменов в контрактах это и запрещается. В общем, сразу она попала к тем пацанам.

Ну и представь себе: едет пара хачей, усы, кепка — а на заднем сиденье у них голая мёртвая великанша. Конечно, их тормозит гаишник. На дороге, где не тормозят никого, никогда. Армяшка достаёт права и понимает, что документы на тело они потеряли где-то. И всё, пиздец. Ну а мент в тачку заглядывает, видит девку и спрашивает — с вами нормально всё? А она в этот момент взяла и кивнула, прикинь? Вот так головой, раз-раз. Ну и гаишник их пропустил, что самое восхитительное. Это тоже можешь использовать. Монолог похоронного агента номер два.

Дверь приоткрылась, и на мгновение высунулось встревоженное лицо секретарши. Абрамов небрежно махнул ей, и она скрылась опять. Вид у неё был такой, что я подумал: это ангел без глаз пошевелился.

— Майя просто не хочет с тобой мутить, что абсолютно нормально, — сказал Абрамов. — Она задорная баба и рассчитывала на хоть какой-то движ. А с тобой... ну сам понимаешь.

Лицо Абрамова было деловитым и строгим, но тень лукавства всё же легла на лицо, и мне пришла в голову мысль, от которой сразу же разгорелось внутри, — Абрамов у меня за спиной встречается с Майей. Легко всплыли в памяти слова Майи о том, что я унылый, а Абрамов очень смешной. Абрамов, похожий на жизнерадостного кабанчика, и я, начитанный, тонкий и горбоносый, как можно нас ставить рядом? И всё же я бросил испытующий взгляд на него.

— Ты её больше не видел? — я попытался спросить небрежно и потянулся к чашке, но чашка упала на стол. Кофе в ней не осталось, но Абрамов всё равно протер скатерть.

— Как бы я её увидел, по-твоему? — мелкие светлые брови, которых я раньше даже не замечал, слегка приподнялись. — Здесь замешана какая-нибудь любовь из прошлого. Трахнулась с одним, с тобой в данном случае, и поняла, что влюблена в другого. Уверен, тут что-то романтическое.

Уйти не прощаясь не получилось — с кроссовок сочилась вода. Следовало бы сложить их в пакет и вызвать такси, но из-за всех приключений и этого разговора заклинило в голове, и я тупо замер у входа.

Сбегав за раздвижную дверь, Абрамов вернулся с обувной коробкой, с лакейской грацией потянулся ко мне и подсунул её к самым ногам, наклонившись так, что водолазка слегка задралась, обнажив творожную линию поясницы. Какой же добряк Абрамов. Внутри были мягкие чёрные туфли, оказавшиеся мне впору.

Я сделал пару шагов и догадался, что они из магазина для мертвецов. Туфли не производили впечатление прочных, да и не должны были производить.

— Нормально, до дома хватит дойти, — как будто прочтя мои мысли, сказал Абрамов.

* * *

Зайдя в подъезд, я заметил опилки в почтовом ящике. Он был набит доверху, и из тех, что сыпались через прорезь, выросла небольшая горка. Подошёл к ним и рассмотрел. Обыкновенные опилки. Серые. Я снова вспомнил детство в деревне, старый дедовский дом. Посмотрел в прорезь почтового ящика. Вроде бы ничего, кроме опилок. А, нет, вот опять бумажка торчит. Какой-то сарай нарисован, с дверцей, закрашен ярко-зелёной краской. За ним башенки, как на замке. Никаких букв и цифр. Поднялся к себе.

Во вконтакте меня ждали новые угрозы и оскорбления. Личные сообщения и стена. Как же я до сих пор не догадался закрыть стену!

Я всегда отставал от трендов. Вот и теперь, наверно, в обществе многое поменялось, и рыцари-реконструкторы стали влиятельной и опасной силой, кем-то вроде новых кадыровцев. Почему бы и нет — ведь они сплочены, вооружены, пусть и незаточенными мечами, они, наконец, в хорошей форме. Я вспомнил, с какой животной грубостью меня пихнул рыцарь на ярмарке. Шансов у меня с ним один на один не было.

Сперва я загутлил «меня преследуют реконструкторы», но, пролистав десяток страниц, не нашёл ни одного подобного случая. Зато нашёл, как преследуют самих реконструкторов.

В прошлом году завели дело на мужчину за незаконное хранение мушкета XVII века. Тысячи граждан подписали петицию в его защиту. Кроме того, я узнал, что людей, судя по их запросам, чаще всего преследуют: 1) родственники, 2) неудачи, 3) пауки.

Я пытался найти случаи, когда реконструкторы на кого-нибудь нападали, но находил только обратные примеры: «Юные брянские боксёры избили реконструкторов в немецкой форме».

Я пробовал самые разные комбинации слов и после пары часов бесполезных поисков попал на страницу с ядовито-жёлтыми баннерами, прыгающими в глаза, на одном из которых, самом крупном, голый по пояс и перекачанный негр настойчиво предлагал мне позвонить ему по скайпу. На этой странице не было ни одного упоминания о рыцарях, ряженых, реконструкторах, но мелким шрифтом тошнотворного белого цвета здесь, ветвясь между баннерами, излагалась история 19-летнего хоррор-рэпера из подмосковной Электростали. Рэпера звали Блэк Октобер. На следующий день после выхода его одноимённого альбома рэпер стал получать угрозы во всех социальных сетях. А потом его соседка с первого этажа углядела, как посреди дня на него набросились люди в капюшонах, сбили с ног, затолкали в чёрный микроавтобус, и с тех пор о хоррор-рэпере Блэк Октобере ничего не было слышно — полиция не смогла его отыскать. Скорее всего, его уже нет в живых, но близким с этим мешает смириться его постоянно обновляемая страница. Неизвестные вешают ему на стену странные изображения и записи, в которых автор статьи не находит смысла.

Я тоже нашёл его страницу, скрытую настройками приватности. На аватарке был совсем подросток в квадратных очках и шерстяном свитере с высоким горлом. Он был похож на отличника с психологическими патологиями, а не на хоррор-рэпера, какими я их себе представлял (хотя только десять минут назад узнал об их существовании).

* * *

Друзья, скажите, а среди вас есть рыцари? Я имею в виду не синоним джентльменства — типа вы считаете себя рыцарем за отвагу и благородство. Уверен, среди моей аудитории таких людей нет. Я имею в виду принадлежность к орденам. Тевтонский орден? Тамплиеры? А как насчёт розенкрейцеров? У меня такое чувство, их развелось дохуя. Знаете, есть статистика, согласно которой каждый десятый мужчина — рыцарь! Я услышал одинокий смешок. Кажется, нашёлся человек, который понял отсылку. Всего один человек засмеялся, да. На одного больше, чем всегда.

В последнее время я состою с одной компанией рыцарей в переписке. Пока она односторонняя — пишут в личные сообщения всякие пожелания, не особо добрые, если честно. Скорее всего, теперь на меня подадут в суд за оскорбление социальной группы «рыцари». Представляете, если я окажусь с рыцарем в одной камере?

Так, хорошо. Стоит сказать о моей манере юмора. Она не рассчитана на смех. Я из несмешных комиков. Я из тех комиков, которые не любят шутить. Я работаю для своей аудитории. Моя аудитория — это люди взрослые, состоявшиеся в жизни, без чувства юмора. И они состоят в Тевтонском ордене. Я это забыл сказать. Если вы из ордена Госпитальеров, пожалуйста, больше не приходите.

* * *

Я ушёл не сразу. Не хотелось домой. Заказал сидра и сел за свободный столик для одного, вдали от сцены. Выступала Ольга со своим грязным бельём. «Весь месяц разбиралась, кто я такая. Решила, что никто», — начала она. У Ольги густо были подведены глаза, но они всё равно оставались глупыми и простыми. Не было и намёка на трагедию. Майиным глазам для трагедии тушь не требовалась.

Феликс скручивал косяк в тесной гримёрке. Кто-то уронил стакан с молоком, и на полу лежали осколки. Я и не заметил, как наступил на них. Подошва обуви для мертвецов оказалась не такой уж и хиленькой.

Феликс скручивал множество косяков в день, но ему никак не удавалось скрутить такой, который бы не разваливался. Вот и теперь он расклеился, и фильтр остался во рту. Феликс сплюнул, бросил недогоревший окурок в урну.

— Может, ты помнишь такую девушку, — сказал я, — черноволосую, среднего роста и в чёрном платье. У неё такие глаза. Как бы тебе объяснить. Они, в общем, синие.

— Ты про ту странную тёлку. Как же её, Майя?

Я молча уставился на него.

— Хорошая баба. Я называю таких баб «роковая баба».

Глазки у Феликса вдруг забегали. Он отвернулся, подошёл к столику и стал перекладывать из одной стопки в другую рубли. В его действиях не было никакого смысла, мой злой внимательный левый глаз заметил, что из левой в правую стопку он положил купюр ровно столько, сколько тут же переложил обратно.

— Феликс?

— Чего? Хочешь, скручу тебе косячок? Сейчас скручу тебе косячок. Где там мои фильтрики.

Феликс зарылся чуть не с головой в сумку. Он долго копался и не хотел вылезать. На что он рассчитывал, что я уйду или забуду?

— Можешь сказать, где видел её в последний раз?

— В крайний. Ты хотел сказать в крайний?

— Послушай, Феликс...

Он резко обернулся ко мне, нервно крутя левый ус, который был у него всегда чуть ниже правого. В руке у Феликса была горка фильтров, с которыми он как будто не представлял что делать.

— Тебе лучше спросить у Славы. Слава всё хорошо знает. Мимо него, знаешь, ни одна мышь не пробежит.

Глаза в одну секунду заволокло толстой красной плёнкой — я слишком хорошо понимал птичий язык Феликса. Наверняка у психопатов заволакивает такой плёнкой глаза, а когда она спадает, все оказываются перебитыми. А в руках у тебя забрызганный кровью кухонный нож. Я сел на ощупь, придерживая рукой спинку стула.

— А Слава сегодня будет?

— Он заболел, — сказал Феликс, зажав подушечкой пальца одну ноздрю. — Заболел, ты понял? Но ты можешь к нему зайти, поболеете вместе, ха-ха. Ха-ха-ха.

Феликс хлопнул рукой по бедру так, что со стола укатилась башка, и он проворно полез под стол за нею. Сделав большой глоток настойки, я подумал: надо наведаться к Славе. Давно не видел его.

* * *

Слава Коваль, комик и жизнелюб, жил в отдельной квартире в пределах Садового кольца. Как обычно, ему повезло — он снял её за неправдоподобные копейки. Конечно, ему повезло и с соседями, которые не вызывали полицию, какой бы грохот он ни производил вместе со всеми своими женщинами.

Из квартиры его был виден роддом, в окнах которого носились медсёстры, а Слава дразнил их, выходя на балкон голым.

Идти до Славы было недолго, но пока я шёл, в голове пронеслась сотня порнографических сцен. Майя и он. Он и Майя. Они были разнообразными, но их объединяло одно — его улыбка везунчика, которой не сделалось бы ничего, даже если б её располосовали ножиком.

Дом Славы выламывался из переулка, сияющая наглая дореволюционная семиэтажка, домофон не работал, лифт не работал, и нужно было нести всю ярость и всю одышку до последнего этажа. Весной Слава позвал меня на скачки. Он пил пиво, водку, шампанское, произвольно их мешал и всё время выигрывал. А я всё проиграл — в точности, как и думал. Это были совсем небольшие деньги, но такая наглядная несправедливость опустошила меня. Я встал на колени посреди улицы и посмотрел на небеса. Они были такими чистыми. А я был трезв, если не считать бабушкиной успокоительной целебной настойки. И я обратился с молитвой к небесам. Я указал на эту явную несправедливость. Слава пытался меня поднять. Деньги сыпались из его карманов на мои плечи, как осенние листья. По моей левой щеке текла слеза.

Слава встретил меня полуголым, в одних футбольных трусах и резиновых тапочках. Из его рта торчал шуруп.

— Привет, старик. Можешь зайти, я собираю мебель.

В коридоре стояли непрозрачные мешки, забитые мусором и вещами. На полу валялись доски с гвоздями наружу, шурупы, гайки. Ступать по полу было страшно в похоронных туфлях. На холодильнике лежал кирпич с приставшими к нему щепками.

Слава как раз наклонился к холодильнику, и я подумал — можно чуть сдвинуть кирпич к краю, и всё будет выглядеть как несчастный случай. Упал кирпич на голову — такое случается. Чтобы кирпич упал в квартире, это бывает, конечно, реже, но Слава же комик, у комиков всё не как у людей.

— Ясно, — сказал я, прицеливаясь, куда бы поставить ногу.

— Оказалось, эти мудаки из «Икеи» не привезли боковину. Как я теперь буду собирать шкаф без боковины, не знаешь?

— Ты какой-то грустный, — я почесал голову, ничего толком не соображая, пытаясь вытянуть из себя злобу, которая клокотала на первом этаже, но потерялась где-то между пятым и седьмым. Меня застала врасплох неудача Славы. Так не бывает. Как будто древнегреческий бог поскользнулся на кожуре. Я и подумать не мог, что это событие меня почти обрадует.

Слава посмотрел на меня с интересом.

— Вот уж кого не ожидал. Если бы случился апокалипсис, и на планете Земля остались мы вдвоём, ты бы, наверно, чем пришёл ко мне, лучше б сдох от ядовитых паров... или от чего там сдыхают при апокалипсисе?

— От того, что шестикрылый лев вырвет у тебя селезёнку, — я невольно усмехнулся. Сделалось совсем не по себе. Я понял, что не смогу спросить его напрямик. — Феликс сказал, ты типа заболел, вот решил тебя как бы проведать...

Улыбка на лице Славы чуть-чуть увяла. Она не пропадала в один момент, а таяла понемногу.

— Я уже давно не юзаю. Месяц как. Могу предложить гранат.

Комната Славы была просторной, пустой и опрятной. Одна из стен была вся завешана постерами немолодых и плешивых американских стендап-комиков. Большинство лиц я видел в первый раз. Вообще, я не очень любил их за однообразие тем — воинствующий атеизм, семейная жизнь, выпивка. Туповатый радостный взгляд и пивной живот. Но одно лицо выбивалось из всех прочих. Лицо с редкой спутанной бородой и в милицейском кителе на голое тело. На груди был медальон, отливавший золотом. Снизу — надпись радужным шрифтом «Девять чудес пророка Евгения».

— Это что за юморист?

— Это не юморист. Я точно не знаю, — Слава смотрел на плакат как будто впервые. — Эта штука была здесь до меня. Какой-то экстрасенс из 90-х. Хозяева сказали — делай что хочешь, но только не трогай плакат. Такая причуда у них. Эти святые люди сдают мне квартиру за 25 кусков! Я разрешу им даже...

— У тебя нет чего-нибудь выпить?

— Есть только водка. Но заходит трудно.

— Если другого нет.

Мы выпили по полрюмки. Гадость, прожигающая насквозь внутренности. Я выпил ещё одну целую. Слава внимательно на меня посмотрел. Я сидел на табурете, а он сидел передо мной на корточках.

— Ты пришёл, чтобы спросить про ту бабу?

Я попытался сказать «да», но даже этого не сумел, вырвался полухрип-полукашель.

— Я тебе сразу скажу, старик, я ничего не знаю. Видел её один раз. Слухам не надо верить. Я уже в курсе, неважно, откуда я знаю, но просто в курсе, что вы типа вместе. И я бы никогда не стал вклиниваться, ты меня знаешь.

Я кивнул. Было неясно, куда ставить пустую рюмку. Поставил на пол.

— А мне сказал Феликс. Точнее, он ничего конкретного не сказал, но создалось ощущение... — захотелось выпить ещё, хотя горло и без того горело. — Что вы с ней как бы, ну...

— Ну, может, слегка пососались, — легко отозвался Слава. — Я был немножко пьяненький. Это вообще не её вина, я просто свалился на неё случайно, сам знаешь, как это бывает. И больше ничего не было. Вот тебе крест.

Слава коротко перекрестился по-католически. Не знаю из-за чего именно, но мне захотелось плакать. Как же я мог так вляпаться? Всё тело заныло изнутри, как будто отбили внутренности. Хотелось уточнить какие-то мелочи — как целовались: с языком или без языка. Я стал говорить, что у меня есть к ней дело, на ходу придумал какую-то неубедительную ерунду, как бы случайно спросил, не помнит ли он её адреса.

Слава поднял на меня издевательские глаза. Он сидел на кортах, как гопник, волосы растрепались. Рядом с ним на полу лежал молоток и куча икеевских досок. Я выдержал его взгляд, он тряхнул головой и отвернулся.

— Она меня заблочила во всех соцсетях.

— Ну дела, старик. Напиши ей с моей страницы.

Слава бросил мне телефон. На нём не работала блокировка. Я пролистал историю переписок, зашёл в список друзей — Майя была одной из первых. Я машинально ткнул в сообщения, даже не собирался читать, но там было пусто. Профиль был заблокирован и у Славы.

— Может, её парень спалил вашу переписку? Заставил прикрыть аккаунт?

Это было смешно. Какой-то парень, который заставляет что-нибудь сделать Майю. Нет, ещё не выкован такой сверхчеловек.

— Что-то с этим не так. Мне надо её найти.

— И ты найдёшь, — кивнул Слава. — Вот только у меня зацепок нет никаких. Я её толком, можно сказать, и не видел. Как я уже говорил.

Не вынимая рук из карманов, я проверил фляжку. Там не осталось ничего.

— Вид у тебя уставший. Хочешь, поспи у меня на матрасе часок-другой? Я пока шкаф закончу.

— У тебя же нет боковины.

Слава опять обнажил мокрые дёсны.

— Слышал, на тебя объявили охоту какие-то рыцари.

— Охоту? — эта история с реконструкторами опять вылетела из головы. Если б она произошла до Майи, я и думать не мог бы ни о чём другом. — Это громко сказано. Просто парочку фриков, возможно, задело то, что я говорил.

— «Возможно, задело»? Да эти ребята прямо взбесились. Я читал комментарии. И вообще, я бы немного напрягся на твоём месте. Кто-то из них может выяснить, где ты живёшь и настучать тебе по башке алебардой.