Реконструкция

Вот я уже сверху неё, одежды нет, кроме носка, а Майя послушно лежит, разбросав руки. Секс проходил монотонно, чересчур монотонно для первого раза, но всё же в хорошем смысле. Древняя кровать издавала самые разные звуки, а вот Майя только тихонько вздыхала иногда, как будто набирая в грудь воздуха. Я старался изо всех сил, чтобы вырвать хоть слабый стон, всё глубже запутывался в пододеяльнике, в простыне, в Майиных скользких ногах, и, казалось, она всё глубже и глубже в себя впускала.

В голову лезли обрывки фраз, и я пытался собрать из них шутку, чтоб не кончать подольше. Шутка — это же просто обман ожидания, подумал я. А потом кончил в клубок белья, забившийся между нами.

Принимал душ. Это казалось физически невозможным, но я отключился стоя. Струи воды клонили голову вниз, я смотрел на круг сливного отверстия. Он блестел ярко, отливал золотом. В нём были волосы и что-то ещё, неприятное, тёмное.

Я увидел болото среди редколесья. Семья из пяти или шести человек, все в одинаковых белых рубахах, синие одинаковые глаза, волосы тоже все одинаковые, тонкие и соломенные. Взявшись за руки, они на меня глядят.

Я снова в ванной, мыльная пена течёт с меня. Опять затмение.

Рыцарь с растрёпанными белыми волосами стоит на коленях, мы снова в лесу. В латах чёрного цвета только нижняя часть туловища. В траве рядом с ним что-то блестит, что-то железное и зубастое, очень похожее на пилу. Шея его разодрана. На голую грудь капает кровь, но он спокойно стоит и глядит вперёд, а потом голова чуть-чуть покачивается, как будто сдает назад, и вдруг резко катится с плеч, как с горки. Белая голова лежит в траве, и смотреть на неё совсем не страшно.

Открыл глаза. Вода барабанила по лицу. Снова закрыл и увидел старуху, которая швыряла в колодец свёртки. Вода в кране внезапно кончилась. Наверно, у Майи был какой-то лимит воды.

* * *

Проснулся от хруста над головой. Это был хруст твёрдой еды, как будто кот ел сухой корм или человек — орехи. В темноте ничего не было видно, но возникло чувство, что кто-то сидит в углу и глядит, как мы лежим. Прошёлся по комнате, вышел в кухню. Ничего, ни звука, ни движения, только что-то переливалось в коридоре на стене. Небесно-голубая картинка в рамочке.

Снял со стены и поднёс к глазам. На голубом фоне был изображён мужчина с бородой и в кителе. Я был в слишком разобранном состоянии, чтобы вспомнить, что видел его вчера. Вернул картинку на место и походил ещё по квартире.

Удивительно, что внутри такой бедной и обыкновенной хрущёвки могла протекать красивая жизнь. Что не в каждой такой квартирке воняет мокрой ветошью и не сидит в углу маразматичный дед, и нет пелёнок, и криков, и тупой громкой музыки из музыкального центра, зато есть загадочная красавица, она спит, и тяжёлые тёмные шторы не пропускают сюда ни капли света.

Ощупал своё лицо, как чужое, улёгся в постель и заметил, что Майя лежит без движения. Грудь от пота блестела во тьме, но не вздымалась. Немного потряс её, взял за руку. Ледяная рука. Потряс сильнее, и Майя пошевелилась.

— Всё ещё здесь? — она потёрла глаза. — Я очень плохо сплю не одна. Ты не будешь протестовать, если я попрошу тебя уехать?

Я моментально вскочил. Она говорила внятно, так, будто я её и не будил. Глаза были ясными и бесстрастными. Наверно, это была не такая уж и оскорбительная просьба, но всё-таки я оскорбился. Собрался так быстро, как никогда в жизни. И даже ничего не забыл.

Она сказала мне вслед что-то утешительное, когда я надевал кроссовки, но даже не вышла меня проводить. Я ушёл, не попрощавшись и даже чуть хлопнув дверью, но Майя этого не оценила. Она уже спала.

* * *

Дальше последовало несколько встреч подряд, между которыми я, за исключением одного проблеска, толком не успел ни о чём подумать, ни на минуту передохнуть. Я как будто провалился в какую-то подводную карусель, в которой меня покружило несколько дней, а потом выбросило.

* * *

За стенкой кричал сосед, решавший похоронные проблемы.

— Вас просто обманывают! — несколько раз в ярости заорал он и даже ударил в стену.

Потом он, похоже, давал интервью. Я слышал такие фразы: «Поймите, я профессионал. Я изучал психологию горя... Советское время ничего хорошего не дало, но и плохое не искоренило... На что похожи похороны в России? Это смесь языческих традиции с деревенскими... Как говорил маршал Рокоссовский, нельзя любить живых, не умея помнить мёртвых. Это моё кредо... Кремация, кремация, только кремация».

Потом он полоскал рот зубным раствором, готовил яичницу с таким треском, будто оставлял полыхающие сёла за собой. Жаря яичницу, он наверняка представлял, как жарит в печах крематория всё человечество — для его же блага, по новейшим технологиям. Они прожили жизнь ретроградами, но хотя бы умрут прогрессорами.

Абрамов уже давно затих, а в моей голове всё звучал его страстный голос. Ближе к утру я сел к столу и набросал минут за пять текст для новой миниатюры. Хорошо заточенный карандаш скрипел так громко, что заглушал в голове Абрамова.

Обычно, когда я писал, то всегда посмеивался, а иногда даже и хохотал в заранее приготовленную подушку. Но новый текст написал отрешённо, не улыбнувшись ни разу, с какой-то даже яростью ближе к концу. Я перечитал его, он мне не понравился, но почему-то возникло желание рассказать его как можно скорее. Это был монолог о рыцарях с ярмарки.

* * *

Выступление было построено вокруг возвращения рыцаря-реконструктора домой после турнира. Я упрекнул реконструкторов в малодушии (хочешь адреналина — иди на ринг), предположил, что ходят они под себя, а не в туалет (слишком долго снимать амуницию), несколько минут изображал, как рыцарь пытается затащить лошадь на последний этаж хрущёвки.

Меня ждало каменное молчание зала, ледяной пот тёк со лба, на губах играла заискивающая улыбка. Худшего выступления этот зал ещё не знал. Я планировал сразу уйти домой, но помешал Феликс.

Усы у него были как будто пышнее обычного, он был рассеян и весел и что-то мурлыкал, и глаза у него сияли, а когда он снял очки, оказалось, что глаза были совершенно пустые, и значит, сияние исходило от очков, а не от глаз. Рядом с ним была девушка с размером груди, приближавшимся к двухзначному. Она с откровенно скучающим видом держала под локоть Феликса, чтоб тот не упал.

Он чересчур накурился, одной рукой без конца крутил кончик уса, а другой щупал свою безмолвную женщину.

— Что делать с такими грудями, завязать их вокруг шеи как шарф? — я спросил его, наклонившись к самому уху.

— Ты отлично знаешь, что делать с такими грудями, не ври! — он ткнул меня пальцем в рёбра с несвойственной ему грубостью и стал что-то плести про женскую физиологию. От его нелепых рассуждений (как будто о женской физиологии говорил третьеклассник) во мне проснулась страшная похоть, и я стал набирать сообщение Майе.

Феликс вдруг нежно, как новорождённого, поцеловал меня в лоб и сказал, что люди не понимают тонкого юмора, и что моё время ещё придёт. Он врал. Он сам не верил ни в меня, ни в тонкий юмор, не знаю, зачем он вообще привязался ко мне. Он сам быстро устал от своих напыщенных слов и, не дождавшись, пока я уйду, зарылся лицом в грудную белую массу.

Дороги я почти не запомнил, остался в памяти только стеклянный волнистый дом в пятнах, похожий на заболевшего осьминога.

Я заблудился, и Майя несколько раз диктовала адрес, который ни на секунду не задерживался в голове, и я кружился вокруг одного и того же цветочного магазина, где в итоге взял букет. Роковым женщинам нужны красные розы, вот я их и купил, чтобы её обрадовать. Наконец Майя вышла ко мне навстречу.

Лицо у неё было припухшее и несимпатичное. Когда она сняла длинную куртку до пят, то осталась в майке и очень коротких джинсовых шортах, карманы которых торчали наружу, как внутренности. Под майкой не было лифчика, и я заметил только теперь, что соски у неё были крупные и вытянутые, как будто ими вскормили целую роту.

Свет горел почти везде, кроме спальни. На стене висел чёрно-белый портрет — Майя с очень худым лицом под вуалью, из-под которой меня прожигали её печальные внимательные глаза. Глаза с портрета как будто перехватили эстафету у настоящих глаз Майи, которые слипались. Она двигалась словно тень, открывала шкафчики и сразу же закрывала их. Столовых приборов не было на виду, как и вообще ничего имевшего связь с пищей, кроме с каким-то вызовом стоявшей перед глазами тяжелой стальной мясорубки. Она была чистой, но сколько я ни смотрел, всё время казалось, что из неё лезет фарш, кровавый и жилистый.

Когда мы легли в постель, и я, уже не так торопясь, снял с себя и с неё все предметы одежды, за окном раздалось очень внятное мужское покашливание, и размеренный голос сказал: «Голуби разносят болезни. Весь мир превратили в помойку».

Она снова разодрала мне спину, я был весь в поту, и бил озноб, как будто я всё ещё бегал по улице, пытаясь найти нужный дом. Майя оплела меня скользкими бедрами и прижала к себе, и как я ни пытался вырваться вовремя, не сумел.

— Ты же...

— Да, — прошептала она, укусив меня за обе губы сразу.

Майя принесла в кровать мясо и ела руками, и кормила меня. Мясной сок тёк по губам, и пахло жареным жиром, и теперь уже мне казалось, что мы внутри большой мясорубки, которую до поры никто не крутит.

* * *

Пока шёл до дома, боролся с желанием показывать каждому встречному свою исцарапанную живой женщиной спину. Потом нарочно полчаса болтался на кухне без майки, но Абрамов так и не вышел.

С утра пошёл погулять на тропу здоровья, но от стариков со скандинавскими палками было не продохнуть. Все они двигались медленно, были дряблыми, и я подумал, что они все пришли сюда зря, тропа здоровья не для умирающих, и тут мимо пронёсся мужчина на роликовых коньках в одних коротеньких шортиках — усы и чёрный комок волос на груди развевались от скорости, он налетел и исчез как ветер. Проломилась через кусты одинокая слепая собака. Её глаза были похожи на яйца с треснувшей скорлупой. Она принялась тыкать носом в гору оранжевых листьев, вороша её.

Побродив немного, я нашёл тихое место, где на меня мгновенно навалилась усталость, и впервые, наверно, с детства, я задремал на улице. Отключился на пару минут, но успел увидеть сюжетное сновидение.

Я выхожу из редкого чернолесья, весь в паутине и тонких веточках, корни хватают за ноги, я спотыкаюсь о каждый из них, пока не рвётся обувь, а потом выхожу к пустой платформе. Электричка стоит возле неё с пустыми тёмными окнами. Как только я вхожу, свет зажигается.

Никого внутри нет. Двери захлопываются, электричка начинает медленное движение. Я засыпаю — это сон внутри сна, но он проходит без сновидений. И когда я просыпаюсь во сне, то замечаю, что проснулся босой. Даже носков нет. На меня смотрят немолодые женщины. Их губы и руки в креветочной шелухе. К раздвижным дверям прислонены лыжные палки, видимо, никто в ближайшее время не собирается их открывать. Дед с глубоким шрамом во всю шею смотрит на меня с мягкой улыбкой. Я понимаю, что это он утащил кроссовки, но ничего не делаю. Я выхожу на станции, достаю из урны пакеты и надеваю на ноги. Оказывается, в пакетах ходить практически так же удобно, как и в обычной обуви. Подхожу к табличке, чтобы прочесть название станции. Станция называется «Фрезер».

Когда проснулся, блокнота рядом со мной не было. Обыскал карманы, залез под скамейку — напрасно. В блокнот я успел записать много набросков для скетчей, из которых могло получиться кое-что. Но ещё обидней была потеря нелинованной жёлтой бумаги, на которой было особенно приятно писать. Огляделся по сторонам и заметил только мужчину чрезвычайно высокого роста в синем плаще с поднятым воротником. Плащ был похож на мой — даже на полумгновение испугался, что он стащил его у меня, хотя размеры у нас явно разные. У мужчины были седоватые длинные волосы, свисавшие на лицо. Вместо пояса великан использовал ремешок для брюк, перетягивавший большой живот почти под грудью. Несмотря на тёплую погоду, руки его были в кожаных перчатках. В одной руке он сжимал кожаный строгий портфель, а другой держал телефон с большой диагональю.

Человек в плаще стоял под турником, почти касаясь макушкой планки, но было видно, что никаких упражнений он выполнять не станет. Мне показалось, что он наставил камеру телефона на меня.

Может быть, во сне я открыл рот, и ему показалось, что будет очень смешно запечатлеть это?

«Старый говнарь», — подумал я, хотя внешность у него была не особо рокерская, и мысленно показал ему средний палец.

* * *

Мы лежали на тесном матрасе в моей комнате. Я смотрел на угол чёрного неба, который был виден в окно, Майя давила угри на моей груди с вдохновением.

Шёл вялый дождь, и кто-то ходил по маленькому двору, шурша листьями. Я представлял, что этот кто-то наступает на жёлтые распотрошённые страницы моего блокнота. Скорее всего похититель даже не изучил содержимое — никому не нужны были мои готовые шутки, и уж тем более черновики к ним, — а распустил листы, как кишки, вынув пружину. Ему просто хотелось увидеть, как они будут выглядеть на земле. Блокнотный Чикатило.

На спинке высокого стула висело Майино платье с блёстками. Что с ней не так, красивая баба, но одевается непонятно. Почти вся одежда ей велика, как будто она резко сбросила вес, но обновлять гардероб не сочла нужным, лифчик её поломан, одежда в ворсинках, сплошные небрежности.

— Поговори со мной. Расскажи историю, — сказала Майя. Её глаза сладко зажмурились, она зевнула и уточнила вопрос. — Расскажи, как тебя зачали.

Я покачал головой, и её коготки нетерпеливо вонзились в кожу. Почти все знают, как рождены, но никто не торопится добывать информацию о зачатии. Тем не менее, как раз я хорошо это знал и обрадовался, что такой вопрос ничуть меня не смутит и не заставит опять мямлить.

— Меня зачали в пансионате академии наук. Мы потом ездили туда каждое лето. Это такой советский пансионат. Там очень вкусные рыбные котлеты с пюре. Папа даже водил меня посмотреть на ту дверь, за которой это произошло. Даже стучал в тот номер.

Майя смотрела на меня без всякого выражения и молчала. Она потянулась за сигаретами и зажгла одну. Я забыл ей сказать, что сосед запретил курить в комнате.

— Меня не хотели заводить. Мать выпила абортивную таблетку, но таблетка не помогла. Я даже пытался узнать название, чтобы не повторить ошибку.

— Иди сюда, мой несчастный ребёночек, — ко мне потянулись белые нити-руки. Пепел упал мне на плечо.

— Звучит как-то дико, но хорошо, иду.

В этот момент что-то грохнулось на кухне, и Абрамов запричитал про материал, из которого нужно делать внутреннюю обивку гроба. А может, он что-то другое имел в виду, я только несколько раз различил слово «пористый».

Романтический момент был нарушен, я надел трусы и пошёл обновлять стакан с настойкой.

На Абрамове был толстый непроницаемый халат и меховые шлёпанцы. Он хорошо приготовился к зиме. Лицо его было свежее, розовое. Говоря о работе, он трогал стеклянные лепестки цветов в стеклянной вазе.

— Опять денег на гроб нет?! Ну нет у нас гробов из говна! Нету бля!

Я сделал пару глотков настойки прямо из широкого горлышка банки. Когда настойка холодная, она вкусней, и я втиснул её на свою полку в холодильнике. Мне была отведена одна полка, а у Абрамова было пять. Его полки были забиты ассортиментом жратвы — охлаждённая курица, креветки, салаты, фрукты и овощи, фарш, котлеты. Большая часть протухала и постепенно выбрасывалась, но из-за того, что моя полка была в лучшем случае полупустой, Абрамов и её всё время захватывал.

— Вот пусть это батюшке скажет: «Батюшка, ты святой человек, у нас денежек нету, может, отпоёшь нашу бабку хотя б за косарь?», — говоря, Абрамов тёр свой бритый череп как волшебную лампу. — Ну просто себя уважать-то надо немного.

Абрамов заметил меня, зажал крошечный микрофон большим пальцем и подмигнул: «Ну что, потрахался, псина?»

Я кивнул с достоинством и хотел было вернуться в комнату, но Майя уже оказалась тут. Она вышла в моей футболке, и, посмотрев на её ровные белые ноги, я твердо сказал себе, что её люблю. Стало легче дышать от этого.

Если бы в ту минуту я не был бы так занят собой, то заметил бы, как у Абрамова посерело лицо и приоткрылся рот. Он повернулся к окну на секунду, а потом продолжил как ни в чём не бывало.

— Это наша беда, Серёжа. Это беда. Просто пятнадцатый век какой-то. Когда хоронишься как собака, нельзя себя уважать.

Майя улыбнулась, сделав глоток настойки. Всё-таки было поразительно, что она совсем не морщилась. Абрамов отложил телефон с такой поспешностью, что можно было решить, будто он говорил сам с собой. Я представил их друг другу.

— У Ильи свой бизнес, он строит похоронный дом, — сказал я.

— Бизнес — это громко сказано, — осторожно поправил Абрамов.

— Он ещё всех нас похоронит, — заметил я.

— Что такое похоронный дом? — спросила Майя.

— Это как гипермаркет, — сказал Абрамов, стоя вполоборота и потирая стеклянные лепестки. — Морг, бальзамирование, кремация, прощание, само собой, оформление места на кладбище — и всё практически в одном помещении. Это комфортно, цивилизованно. Весь мир перешёл на такой формат.

— А что нам мешает?

— Коррупция. Но ещё — человеческий фактор. Культуры погребения у нас нет. Утрачена. Людей нужно приучать к культуре.

— Культура? — переспросила Майя.

Это было, конечно, преувеличение, но мне показалось, что за всё время, что Майя была со мной, она не произнесла столько слов, сколько за пару минут с Абрамовым.

— Всем и всегда подавай самый дешёвый гроб, — у Абрамова, когда он торопился, прорывалось провинциальное геканье, вот и теперь прорвалось. — Коллегам — ещё стесняются, а вот для близких родственников — всегда. Вас же любила бабка ваша, давала пряники, а вы её хороните как попугайчика. Кладёте в гроб, который сгниёт и провалится через два дня. А иногда и двух минут хватает. Слышишь: бросают на крышку землю, а потом такой звук — хлоп — всё, крышка не выдержала. Когда знаешь, что происходит в нормальных странах — электрокатафалки, светящийся гроб с проекцией, динамик с голосом, — просто слёзы сами из глаз вываливаются!

А вот у меня на родине в Балаково до сих пор есть контора, которая за косарь везёт тело на дачу к хозяину, сжигают там в яме, под крышкой, как жаркое какое-нибудь, а потом возвращают в закрытой банке из-под огурцов, — без документов, без ничего. Я писал жалобы — бесполезно. И так у нас всегда. Но всё начинается вот отсюда, — Абрамов постучал пальцами по подоконнику.

Пока я раздумывал, как бы вернуть Майю в комнату, Абрамов отвернулся и принялся набирать номер. Я, воспользовавшись ситуацией, взял Майю за руку и потянул за собой. Майя повиновалась с большой неохотой.

— А мы нигде не встречались? — спросила она вдруг Абрамова.

— Кажется, что встречались, — осторожно сказал Абрамов, и полы его халата слегка разошлись. Майя остановилась.

— На похоронах? — спросила Майя, запустив освобождённую от меня руку в свои прямые волосы.

— Конечно, не на похоронах, — сказал Абрамов. — Тогда я бы помнил, как вас зовут, какого вы года рождения и где вы работаете или учитесь. Да и ваш знак зодиака, само собой.

— Он профессионал, — сказал я.

— Я профессионал, — сказал Абрамов.

Майя взяла со стола визитку Абрамова и помяла в руках. «Помяла визитку, выпила сто граммов настойки, как лимонад в жаркий день, а ещё футболку надела без разрешения», — думал я с нежностью.

— А как вас самого надо будет похоронить? — с какой-то мрачной игривостью спросила Майя.

— Небесные похороны, — отчеканил Абрамов. Это был тщательно взвешенный ответ.

* * *

Вернувшись в комнату, мы забрались на матрас. Теперь между нами была неловкость. Я заметил, что по Майиной коже пошли мурашки, встал и закрыл форточку. Голый, я стоял во весь рост в свете луны, а Майя глядела на меня как на фокусника, которому изменила ловкость рук.

Она спросила, можно ли здесь курить, уже сунув в рот тонкую сигарету. Сказал, что нельзя. Она послушалась, убрала сигарету и следом сняла футболку. Я попытался запечатлеть момент, как качнулись её груди, но было слишком темно, опрокинул её, стал целовать в живот, покрытый светлыми мелкими родинками, Майя бесстрастно схватила меня за затылок, прижала к себе, но в этот момент опять заорал Абрамов: «Я хочу капсулу! Капсулу! Спрессуем!», и сразу после этого раздался треск стекла.

Майя захохотала, я опустил голову, а Абрамов всё продолжал: «Смотря какая печь, от роста ещё зависит! Вообще — минут сорок горит».

— Что, больше не станешь пробовать? — спросила Майя, пощекотав меня, я вскинул руку от неожиданности, едва не разбив ей нос.

Больше мне не хотелось ничего, стало обидно, что она мной не интересовалась. Если и спрашивала, то всякие глупости. Про зачатие, например.

Мне было бы приятно ответить на следующие вопросы: как вы работаете над шутками? кого вы считаете своим учителем? что вас вдохновляет больше всего? Ничего такого Майя мне б в жизни не задала, пролежи мы в кровати хоть до конца времени. Я лёг на спину и стал изучать потолок. Впервые заметил большую паутинообразную трещину.