Реконструкция

Мы приблизились к арке, через которую я вошёл, но теперь ворота были закрыты, висел амбарный замок, издавший человеческий жуткий скрип, когда я всего лишь его потрогал. Мы пошли в обход, но всюду натыкались на кирпичные стены, и пришлось тащиться обратно, на звук неприятных подростковых смешков, а кроме того потухла вывеска, и чёрный куб стендап-клуба выступал смутно, как туча, возле которой смеялись и курили бледные женственные подростки. Один из них ткнул в мою сторону пальцем — и остальные повернули ко мне лица без улыбок. Я оглянулся и понял, что никого со мной рядом не было.

* * *

Я иду по лесной просеке. По обеим сторонам прозрачная чаща. Мне зачем-то нужно в неё, но я не захожу, потому что очень уж не хочу промочить ноги. Я так и ходил по просеке туда-сюда очень долго, и ничего не происходило. На этом сон и закончился, после долгого прохода по удивительно однообразной тропе. Но за долю секунды до пробуждения меня охватил такой страх, что я скинул покрывало и бросился прочь с матраса.

В последнее время я спал беспокойно, между сном и реальностью была совсем тонкая грань, которая по сто раз за сон стиралась, и вот недавно, впервые чуть не с начальной школы, у меня случился приступ сомнамбулизма. Я обнаружил себя стоящим у открытого шкафа в комнате у Абрамова, и трусы на мне были приспущены. По всему судя, я собирался отлить в соседский шкаф. Абрамов, тёплый, мягкий и сонный, такой беззащитный в длинных трусах, пытался выпроводить меня из своей комнаты.

— Туалет не здесь, — убеждал он. Лицо его выражало озабоченность, и, глядя на это лицо, я подумал: хорошо бы он не прогнал меня снова жить к бабушке.

* * *

Никогда не обращал внимания на почтовые ящики в нашем доме, а тут обратил. С нашим ящиком что-то случилось.

Трудно было сказать, что конкретно, — дверца не сорвана и не вмята, и не исписана ничем, и всё же что-то заставило подойти и рассмотреть её как следует. Ящик как будто распух. У меня не было своего ключа, и я просунул в створку мизинец, потянул металлический язычок вверх. Из ящика повалились мокрые опилки, смешанные с грунтом.

Ноги засыпало в один момент, и запахло лесом, костром, деревенской жизнью. В голове пронеслось что-то смутное из времён бесконечных летних каникул, но что делали опилки в почтовом ящике?

Наверно, Абрамов был в курсе. Кто знает, что на уме у похоронных агентов, и для чего им нужны опилки. И всё-таки очень странно. Стряхнул опилки с брюк, и пока поднимался на лифте, уже совсем позабыл о них.

* * *

Новое сообщение во вконтакте, оказавшееся пустым. Точнее, в нём была одна точка. Очень многозначительно. Я ещё не зашёл в профиль, а уже догадался, что это была вчерашняя девушка. Сообщение из одной точки — вероятно, так кокетничает современная молодежь. Прислал ей в ответ смайлик. Она его просмотрела, но не ответила. Я тоже не стал писать. Похоже, это была игра. Уселся и стал ждать, что будет дальше.

У неё был непонятный мужской ник — Генрих Мурсия — и очень скудный фотоальбом. Никаких совместных фотографий, только она одна, в одном интерьере, в одной одежде — короткое чёрное платье с красной блестящей полоской ремешка. Если бы я увидел такой аккаунт на сайте знакомств, то решил бы, что его ведёт стареющий инфантил с большим запасом свободного времени, который разыгрывает мужчин, доверчивых и одиноких. Потом начала просачиваться тревога. Я даже примерно не представлял, что ей написать. Никаких зацепок. Такого со мной, кажется, не бывало.

Несколько часов провёл в маете, пока не признался себе, что дело вовсе не в этой дурацкой начальной фразе.

В конце концов я мог просто написать «как дела», и это сошло бы с рук, если она хоть немного хотела меня опять увидеть.

В своих отношениях с миром я только недавно достиг гармонии, у меня было интересное дело, и никто не вторгался в мою жизнь, я сумел выстроить цепь ограждений между мной и реальностью, это была очень эластичная, но надёжная цепь, а своим сообщением я мог её порушить.

Невинное и ни к чему не обязывающее «как дела», а потом затемнение, хлоп — и вот я опоминаюсь в ужасе спустя много лет, прибитый к столбу обязательствами. Её сине-чёрные, как самая непрозрачная глубина, глаза потеряют насыщенный цвет, и в них не останется ничего, кроме мелочной злобы.

Но в то же время она была хороша. Этот рот. Вот так рот. Я подошёл к окну и открыл форточку. В носу защипало от запаха шашлыка.

Во дворе, напоминавшем большой мангал, пожилой костлявый мужчина стоял у другого мангала, маленького, масштаба один к ста. Шашлык уже был готов, это был очень жирный свиной шашлык, его сок тяжёлыми каплями падал в землю. Непонятно, что мешало мужчине, который явно не выглядел сытым, съесть шашлык, но он не ел, а тот медленно остывал. Было интересно наблюдать за этим мужчиной. Майка у него была слишком короткая — скорее топик, чем майка. К небу шёл чёрно-серый дым. Когда вернулся к ноутбуку, увидел новое сообщение. Какая-то абракадабра латиницей — видимо, не поменяла раскладку. «Позвони мне», — дописала она уже по-русски.

Тут же началась паника, и ушло какое-то время, чтобы её преодолеть. Даже записал план разговора по бумажке — список вопросов и замечаний, чтоб поддержать поверхностный диалог. Выпил успокоительной целебной настойки, не разбавляя чаем, и стал набирать.

Шли гудки, и я долго ждал. Никто не брал трубку. Стал улыбаться этой глупой ситуации, и вот кто-то ответил.

— Привет! — сказал я.

— Привет, — сказал мужской голос.

Голова закружилась, я сел на подоконник, а мужчина на улице выронил шампур из рук в ту же секунду, как будто эти события были связаны.

— Простите, мне дали не тот номер, — сказал я.

— Нет, всё правильно, — сказал мужчина. Он вздохнул. У мужчины был очень высокий голос, он, скорее всего, был юн. — Я скажу, что ты звонил.

Я поблагодарил и, только повесив трубку, осознал, что не представился. Вот опять странности. Может, она не роковая женщина, а просто слегка того? Хотя, наверно, тут не бывает чёткой границы.

Не прошло и минуты, как телефон засветился и заиграл, хотя я был уверен, что перевёл сигнал на виброзвонок. Засомневался, стоит ли брать. Выдохнул и поднял трубку.

Я услышал девичий голос, немного охрипший, но бодрый, и вспомнил, что до сих пор не знал, как её зовут. Хотя с полным правом мог называть её Генрихом.

Она сказала, что только вышла из душа, и сразу заговорила про место, куда нам нужно срочно сходить. Слова выплывали как из тумана, и прошло несколько минут, пока до меня дошло, что она звала меня на средневековую ярмарку, то есть даже не звала, а сразу же сообщала координаты — не адрес, а именно координаты, которые мне пришлось записать на бумажке, — восемь и ещё восемь цифр — и время, когда мне нужно там появиться.

— Ярмарка, — я попробовал это слово на слух. Оно мне активно не нравилось. Я уже чувствовал духоту и слышал крики торговок. Я мог бы уговорить её встретиться в месте потише, но даже пытаться не стал. Ярмарка, ну пусть так, выйду из зоны комфорта, ничего страшного. Это даже забавно — я и не знал, что кто-то проводит средневековые ярмарки с тех пор, как закончилось Средневековье.

* * *

Долго не мог уснуть, просто сидел и точил карандаши, и за несколько часов произвёл тонну красивой стружки.

Я снова в лесу, иду по той же тропинке, но вместе с отцом. У отца очень расстроенный вид. Он одет в калоши. А я — в какие-то чужие башмаки, которые мне велики и насквозь промокли.

Отец глядит так, как будто передо мной провинился. Хочу спросить у него, что не так, но в этот момент просыпаюсь.

* * *

Ещё до обеда я стал потихоньку пить целебную успокоительную настойку, сначала по чуть-чуть подбавляя в чай, как обычно, а когда — уже в сумерках — сел в троллейбус, на высокое сиденье в конце салона, аккуратно пил уже из горла, из поцарапанной липкой фляжечки.

Чтобы отвлечься, снова думал о том, как складывалась моя комическая судьба.

Ещё немного, и я бы начал задумываться об очередной бессчётной попытке сменить профессию, но вот судьба подала знак — я познакомился с женщиной благодаря комедии. Я ехал к ней на свидание на высоком кресле троллейбуса, лучшее место в салоне, которое как будто нарочно было освобождено для меня. Может быть, если я проявлю немного упорства, люди примут меня, свыкнутся с тем, что есть такая категория, как несмешные комики.

Начал слезиться глаз, я стал тереть его и не сразу заметил, что к ноге потоком ветра от вентилятора прибило кусок газеты. Это была газета на цветной толстой бумаге, из тех, где обычно повествуется о жизни звёзд и встречах с инопланетным разумом.

Наступив на неё, прочел фиолетовый заголовок: «Деяния пророка Евгения: 9 главных чудес». На фотографии был худой мужчина со спутавшейся бородой и такими же спутавшимися длинными волосами. На нём был милицейский китель, расстёгнутый на голой впалой груди, на шее что-то болталось — кажется, медальон. Ноги были босыми — закатанные штаны обнажали бледно-белые, как старая кость, голени. За спиной пророка Евгения лился мягкий свет, он шёл дугой, как радуга.

У него, несмотря на совершенно невинный, чуть вздёрнутый картофельный нос и степенную, по-домашнему неопрятную бороду, в облике было что-то противоречившее заголовку о чудесах. Если такой пророк и творил чудеса, то они были жестокими.

Убрал ногу, и листок тут же сорвался и полетел в открытые дверцы. Приметы средневековой ярмарки я стал замечать ещё издалека, из окна троллейбуса. Сперва я увидел стоявшего одинокого горбуна. Он был одет в старый бомбер с торчавшим из прорех пухом. В руках трепетала пустая оранжевая авоська.

Затем показались шпили и разноцветные купола шатров, шары небесного цвета неслись в бетонное тусклое небо. Где-то совсем далеко, как будто в другом городе, вспыхивал фейерверк.

Хотя было и без фейерверка ясно, что впереди меня ждёт что-то праздничное. Прямо передо мной с сиденья поднялся парень в кольчуге, и, закинув на плечо сумку Reebok, нажал кнопку выхода.

Когда я спустился следом за ним, лицо обдало пламенем — неправдоподобно большое облако выдул факир в шутовской синей шляпе с бубенчиками. Детишки бежали навстречу огню, щупали проходивших мимо мужчин за мечи в ножнах.

В глазах всё заблестело от лат, а мимо носились, как шары в боулинге, кругленькие мамаши. Слишком много мамаш и детей для вечернего мероприятия. Подошёл ко входу, высматривая синие большие глаза. Я всё ещё не знал, как её зовут. Это могло обернуться неловкой ситуацией.

Казалось, я был готов ко всему, и всё-таки вздрогнул, когда она показалась из-за поворота. Она была снова в чёрном — джинсы, куртка и кофта с тонким узором золотого цвета. Даже мой левый уродец-глаз, побродив по ней, не нашёл недостатков. Она начала говорить, но я не мог сосредоточиться, люди неслись мимо нас, как труппа из горящего цирка. Факир как будто шёл за мной по пятам — я снова и снова чувствовал, как обдавало огнём мою нежную спину.

В два ряда стояли шатры с едой, декоративным холодным оружием, деревянными детскими копьями, круглыми, чуть выпуклыми щитами, напоминавшими, как давно я не видел женщину без одежды, бочки с зерном, лавки с рыцарскими гербами, под ногами болтались вязанки сена, от которых несло одновременно и гнилью, и свежестью. Разок меня ощутимо толкнул громила в доспехах, так что чуть не выпрыгнули линзы из глаз, а она и не заметила ничего — кинулась к лавке со сладостями.

Посмотрел на стенд с холодным оружием. Потрогал нож в ножнах в виде дракона. Дракон заглотил меч до рукоятки и при этом имел страшно довольный вид. Поддельные красные крупные камни сверкали по туловищу.

— Попробуй пирожок.

Ко мне обратился мужчина, лысый, коричневатый, с облезло-розовыми пятнами по шее и по лицу, напоминавшими экзему. Он был одет в камзол с гербом на груди в виде пятнистой ящерицы. Мне не хотелось пирожков. Кроме того, я не видел ни одного пирожка вокруг — только бочки с пшеном и другими зёрнами.

— Пирожки внутри. Засунь руку, — сказал мужчина, глядя при этом так, будто предлагал что-то сладкое и запретное. Я сунул руку по локоть в бурую чечевицу. На полумгновение меня охватил страх, а вдруг на дне что-то живое и гадкое, например, большая пятнистая ящерица. Я достал пирожок зелёного цвета.

— Он называется «тайным пирожком», — сказал мужчина, склонив голову. Экзема покрывала и его бледную лысину. — Попробуй.

Я подумал, что передо мной кришнаит, и теперь он потребует с меня за надкусанный пирожок денег. Пирожок был безвкусным. Продавец подмигнул мне, и экзема как будто двинулась по лицу. Кивнул ему с вежливой улыбкой и пошёл дальше, по пути незаметно выкинув пирожок в мусорку. Меня снова толкнули, и я едва не упал в ноги существу на покрашенных в белый цвет ходулях. Костюм на нём был тоже белым, мохнатым, а лицо — неподвижное, зверское, с птичьим клювом, и маленькие глаза. Существо шутливо погрозило рукой и, перешагнув через меня, двинулось дальше.

Нет, такой досуг меня мало устраивал. Потайной пирожок, настырный факир, существо из вселенной «Нарнии» и быдловатые рыцари промелькнули за пять минут. Голова кружилась так, что вот-вот раскрутится и унесётся к небу. Казалось, что это мне назло дети кричат как сумасшедшие лошади.

Я решил, что найду девушку (ее звали Майей, уже не помню, в какой момент это узнал) и скажу, что подожду где-нибудь, где потише.

Выбравшись из лабиринта рядов, я наткнулся на широкое злое лицо совы, нарисованное во всю стену. Так рекламировалась передвижная птичья ферма. Через прутья забора я разглядел потрёпанного орла. Он ходил из угла в угол, громыхая цепью, и было видно, какая буря клокочет в его душе. Майя была поблизости — чесала сову за ухом, как кошку. Сове это доставляло сильное удовольствие, хоть она и пыталась напустить на себя безразличный вид.

Я вздохнул. Какое тупое выходило свидание. Мы не обменялись и несколькими словами, а я уже был выпотрошен, и мысли были только о стакане воды и скамейке. Но почти все сиденья были забиты детьми и рыцарями, издалека похожими на топорно собранных роботов в пёстрых накидках. Вблизи же было заметно, что почти все рыцари — подростки, длинноволосые, женственные, мечтательные. Пили что-то из деревянных кружек и обсуждали между собой свои мечи. Кастрюли-шлемы, покрывала-накидки преобладающего пурпурного цвета, ручонки (наверняка крохотные) в кожаных толстых перчатках вспотели насквозь. Я насмотрелся на костюмированных рыцарей за 10 минут так, что мог бы совершенно спокойно всю дальнейшую жизнь их больше не видеть.

Пришлось дойти до какого-то пустыря с собачьей площадкой, только там толпа поредела. Стало легче, в голове возникли связные соображения. Первым было такое: мне срочно нужно дотронуться до неё. Это меня взбодрит и успокоит. Крохотная доза человеческого тепла. Я стал искать для этого поводы.

Сперва подумал стряхнуть ворсинки с её куртки, но этого было мало, нужно было почувствовать её хотя бы чуть-чуть, а не формально коснуться, и тогда я резко взял её за оба плеча и потянул в левую сторону, а сам шагнул в правую. Мы поменялись сторонами.

— Что это было? — спросила Майя без улыбки. Синий холодный взгляд.

— Так полагается, — пробормотал я, чувствуя, как уши загораются от стыда. — Мужчина всегда справа, женщина слева. Это очень древняя традиция.

Майя что-то пробормотала, я не расслышал точно, но что-то недоброжелательное, это точно. У меня зачесалась шея. Я стал потеть.

Жест с перестановкой казался мне хотя и грубоватым и эксцентричным, но по-своему трогательным, и я никак не ожидал, что он будет воспринят в такие штыки. Я явно терял Майю.

Ещё вчера мне было так спокойно без женщины, но теперь мысль, что на этом всё оборвется, стала невыносимой. А ведь я по-прежнему ничего не знал о ней. Даже имя, может, было ненастоящее, но я чувствовал, что это моя родственная душа, хотя я рассердился бы, если б кто-то со стороны подсунул мне такое словосочетание.

Нужно было что-то как можно скорей предпринять, пришло время выбрасывать все свои козыри, а козырь у меня был один, и я стал включать юмористическую машину.

Но остроумию, как огню, нужен источник — от неловкого и униженного молчания ему не вспыхнуть. Мы продолжали идти, уже совсем по инерции, а моя машина работала вхолостую. От тоски и беспомощности я стал читать вслух редкие надписи, попадавшиеся на пути.

«Астрология... Шашлык... 140 рублей... Окрашено, осторожно... Квас... в изобилии... Содержание птицы...»

— Ты просто читаешь надписи? — безжалостным тоном спросила Майя.

Я увидел перед собой роковую черту: если сейчас снова ляпну что-то не то или даже просто беспомощно соглашусь, она сразу уйдёт, и даже не удостоит вежливым прощанием.

— Это моё приворотное заклинание, — сказал я жалобно. — Сейчас я стану неотразимым в твоих глазах!

— Неотразимее некуда. На сцене тоже читаешь заклинания?

— Да, впадаю в транс, как шаман. Или алкоголик. Просто закрываю глаза и начинаю нести всё, что придёт в голову. Меня уносит в открытое море импровизации, если ты понимаешь мою метафору.

Я потянул её на единственную свободную скамейку, и она с неохотой села. Скамейка стояла среди земли, развороченной бульдозерами. Толком и не поставишь ноги.

Только теперь я вспомнил про свою фляжку с успокоительной целебной настойкой.

— Получается иногда не очень связно, — продолжал я. — Но вот сейчас готовлю злободневный номер про ипотеку.

— Что это?

Я ответил.

Майя сделала серьёзный глоток и не поморщилась. Лужёная глотка. Сделала сразу ещё один. Заворожённый, я не сразу заметил мужчину в костюме средневекового мага, который неторопливо к нам приближался.

От мага веяло бесприютностью — под синей мантией были видны пыльные изношенные туфли с длинными неодинаковыми носками, которые явно принадлежали бедному стареющему холостяку. Обликом он напоминал сельского учителя.

Сероватая потрёпанная борода очень ненатурально сидела на нежном лице с крупными роговыми очками. Он тяжело опирался на посох, весь в листиках и траве, было похоже, что он вышел из леса или весь день валялся где-то поблизости. Этот изжёванный жизнью Гендальф целенаправленно подходил к детишкам и пожимал им ручки. Нагибаться было ему нелегко, но детям Гендальф нравился, один из них даже подпрыгнул и попробовал ухватить ряженого за бороду, но борода ускользнула от его неумелых пальцев. Передвигаясь от ребёнка к ребёнку, он приближался к нам. Ещё издалека он стал тянуть мне руку для рукопожатия — я обратил внимание, какие у него длинные, серые, будто пеплом обсыпанные пальцы. Ряженый дед как будто видел меня насквозь. Я не хотел прикасаться к нему, но выхода не было. Он сжал мою пятерню и долго не отпускал. Холодная и шершавая рука. Детские прикосновения не могли согреть его старческой кожи.

— Кто выпустил всех этих людей из дурки? — сказал я, когда Гендальф вполне отдалился. От его рукопожатия было чувство, как будто он стащил у меня кошелёк, хотя и пустой.

Майя, похоже, пропустила мимо ушей мою реплику — она тоже с неодобрением глядела вслед Гендальфу, на его худую ребристую спину, на которой мантия висела как постиранное бельё на шведской стенке.

— У меня ещё с детства есть версия, что в дурке держат только здоровых людей и не выпускают, пока те не станут психами, — сказал я. — Всё наоборот, понимаешь? Но вообще, мне нравится наряд того мужика. Стильный. Тебе нравится?

Майя бросила на меня несколько снисходительных взглядов, смягчённых бабушкиной целебной успокоительной настойкой.

— Не знаю, чего я несу. Но это только начало, если ты так молчать будешь.

Но Майя молчала. Она разглядывала свои туфельки, она снимала ворсинку с рукава, она смотрела в траву мечтательно. Нельзя было даже приблизительно предположить, в каком направлении текли мысли у этой женщины.

Она провела пальчиками в районе ключицы, и тут же поблизости оглушительно завизжал ребёнок, как будто это она заставила его вопить. Меня закручивало в воронку её тяжёлых спокойных глаз, я чувствовал, что происходит что-то непоправимое, я переставал соображать, тонул и горел, вырвал вдруг из её рук фляжку, но Майя опустошила всё. Я стал судорожно хвататься за мелкие недостатки в её внешности — что-то диспропорционально округлое было в форме рта, то, из-за чего этот рот хотелось назвать акульим, бледная, белая, почти просвечивающая кожа, эти ворсинки, эта помада, лёгкая небрежность во всей внешности.

Я изо всех сил сжимал фляжку и проваливался во тьму, и из этой тьмы, несясь вниз, лепетал вопросы типа: «А тебе нравится гулять в парках?»

— Я очень проголодалась, — сказала Майя.

Кто-то негромко кашлянул рядом с нами. Я заметил, что на скамейке напротив сидел большеголовый мужчина с пакетом сухариков. На нём была футболка хоккейной команды Сан-Хосе Шаркс, растянутая на пузе.

Заметив, что я посмотрел на него, он показал большой палец. «Хорошая баба, одобряю», — говорил его жест, всё его положение.

Я вспомнил тот жест потом, а тогда порог странностей был для меня превышен, и странности я был больше не в силах воспринимать, думая только о трагически взрослых глазах Майи, о бледном её теле и о дыхании акульего рта, о том, какой это будет контраст жара и холода.

* * *

Я лежал весь в мыле, опутанный советскими мокрыми простынями. Было жарко, но выбраться не хватало сил. Перевернувшись со спины на живот, я заметил на изжелта-белой простыне свою кровь. Теперь уже было трудно вспомнить, что за последние пару часов случилось на самом деле.

Сперва я ждал на ступеньках в подъезде — Майя сказала, что ей стыдно от беспорядка. Но ни тени стыда на её лице я не углядел. Она не была аккуратисткой, это уж точно. Я просидел так долго, что почти протрезвел и стал сомневаться, не ушла ли она через потайную дверцу.

Когда Майя открыла мне, я первым делом заметил торчавшую у неё из груди металлическую спицу. В холодном свете подъезда мне на мгновение показалось, что передо мной не женщина, а механическая кукла с выломавшейся деталью — это бы объяснило то, что красивая девушка так быстро позвала меня к себе. Только когда я оказался внутри, догадался, что это из-за проблем с лифчиком — дуга прорвала материю и показалась на свет. На конце дуги была крохотная головка.

— Можно потрогать? — спросил. Она опять нахмурилась и ушла в ванную.

Немного прошёлся по комнате, не соображая, не замечая ничего. Но за вьетнамскую настойку со змеёй в серванте взгляд всё-таки зацепился. Кроме бутылки, покрытой заметным слоем пыли, в серванте ничего не было. Я сделал глоток — горько и крепко, воняло бензином. От ощущений, возникших в животе, вспомнил сегодняшнего факира. Запил настойку стаканом воды из-под крана.

Майя вышла из ванной с блестящим лицом, от неё пахло травами, а дуга так и торчала из груди, и теперь представилось, что это не простая дуга, а шило, которым грозит мне затаившийся между грудей карлик.