С куклами к экватору

У цейлонцев есть полное основание гордиться своим университетом. И он характерен для рывка, к которому готовится вся Азия.

ДЕСЯТИМИНУТКА ПО ВОПРОСАМ

БУДДИЗМА

Многие думают, что стали мудрыми, тогда как они только примирились. Мудро ли примирение? А не просто ли печально?

Есть люди, которым недостаточно того, что они сами примирились. И они хотят личное поражение, свое подчас унизительное примирение возвести в закон жизни. Так всегда бывает, говорят они, и советую тебе считаться с этим. Если ты сумеешь примириться до того, как тебя принудят к этому обстоятельства, ты избежишь не только страданий, но и признания поражения. Твое чувствительное «я» не только не пострадает, но извлечет пользу из своей трусости. Оно сможет кичиться перед теми, кто вступал в борьбу. «Видите, незачем было лезть, ведь я говорил вам…».

Сладок подобный триумф для такого кислого человека. Он согревает сердце хладнокровного ментора, которого ничто так не радует, как поражение людей с горячей кровью.

Священники и монахи построили на этой кисло-сладкой покорности свою власть. Люди, которые обожглись, жалуются и ищут целительный бальзам. Священники продают его и, если лекарство подействует не сразу, тут же бесплатно подставляют свою грудь, чтобы на ней выплакались. Приходите, люди добрые, поплачьте, исповедуйтесь и посоветуйтесь… А поскольку к нам приходят и простолюдины и короли, то кто же стоит выше всех?

Как наслаждается триумфом тот, кто всегда выступает в роли образца, кто правит миром, оставаясь за кулисами и экспериментирует с людьми за их собственный страх и риск! Как бы плохо все ни кончилось, он может в конце концов сказать: «Вы недостаточно следовали моим советам, были недостаточно святы! Мои намерения, как известно, самые чистые, для себя мне ничего не надо…».

Мы отправились с нашим кукольным театром и край чистейшей экзотики и вдруг, оказавшись в городе Канди, занялись философскими проблемами. Но можно ли не говорить о них в знаменитом религиозном центре, где буддизм является первоочередной проблемой?

Местный храм Святого зуба гордится одной из наиболее почитаемых святынь мира. Точнее, речь идет о третьем левом верхнем зубе, то есть о клыке Будды. Этот великий индийский мыслитель был похоронен за несколько столетий до нашей эры, но зуб его хранился отдельно, зуб уберегли от врагов, поклонялись ему сначала в Индии, а затем тайком, в прическе одной принцессы, вывезли на Цейлон. Здесь он стал эмблемой страны, символом государственной и религиозной независимости. Во время войны с оккупантами зуб перевозили из одного города в другой, пока и XVII веке его не похитили португальцы и не увезли и свою колонию Гоа. Цейлонцы предлагали за него большой выкуп, но верх одержал католический архиепископ, который решил раз навсегда уничтожить этот козырь конкурирующей религии. Он приказал в присутствии арбитров растолочь зуб в ступке, затем сжечь и пепел выбросить в море.

Но оказалось, что символ сверхъестественного может обладать сверхъестественной живучестью. Вскоре после португальской расправы с зубом туземный властитель Цейлона провозгласил, что снова обладает этой неповрежденной частью тела Будды. Христианам, мол, не удалось уничтожить зуб, остатки его материализовались из воды, огня и пепла, приняли первоначальный вид, поднялись и по воздуху прилетели на остров…

Поверил ли этому кто-нибудь? Миллионы людей верят до сих пор. Чудесный клык — величайшее сокровище храма Святого зуба. Мы заходили туда, слышали барабанный бой, звуки молитв, видели толпы паломников. Самый зуб нам не показали — тщательно обернутый, он хранится в ковчеге. Священнослужители ревностно оберегают его. Говорят, что даже во время ежегодных празднеств, когда августовской ночью ковчег везут по улицам города на спине белого слона, зуба в ковчеге нет. Не знаю, разрешали ли кому-нибудь осмотреть его; английский авторитет сэр Эмерсон Теннент утверждает, будто то, что там хранится, вообще не является частью человеческой челюсти… Да так ли уж это важно?

Если бы мы относились к собственным суевериям так же придирчиво, как к чужим, то, может быть, имели бы право смеяться. Но ведь это не так. Поэтому нам приходится ограничиться констатацией факта, что храм Святого зуба — один из главных центров буддизма, а буддизм — одна из распространеннейших религий в мире. Нашему мировоззрению предстоит еще длительная борьба с чуждыми идеологиями. Бесспорно, наши аргументы — хлеб, здоровье, равноправие женщин, ликвидация каст и классов, освобождение от страха, мир во всем мире — аргументы мощные и в сущности непобедимые. Но недооценивать силу зуба, преодолевшего ступку, огонь и воду, было бы неумно.

Таким же излишним, как вопрос о подлинности кандийского клыка Будды, является другой вопрос. Многие спрашивают, как увязать кандийские или тибетские религиозные церемонии с настоящим учением Будды? Ведь этот философ обходился без священнослужителей, храмов, молитв и даже без веры в бога! Ведь это был мудрец, совершенно отрекшийся от мира, более всего осуждавший жажду власти! Как же люди, выдающие себя за его учеников, превратили его изображение в идола, окружили его чудесами, стремятся к власти и неприкрыто пытаются вести крупную великодержавную политику?

Мы не знаем точно, во что верил сам Будда. Так же как Сократ и Христос, он не оставил ни одной строчки своего учения, оно передавалось из уст в уста и было записано гораздо позже. Статуи, изображающие его, начали создавать, как известно, через четыреста лет после его смерти. В книгах и статуях перед нами предстает особый идеальный образ: человек, который из страха перед страданиями предпочел удалиться от мира, этого вечного источника страданий, и таким образом обрести ничем не нарушаемое спокойствие. Он утверждает, что единственное лекарство от страданий — отказ от желаний; лишь он приводит к полному избавлению от всех жизненных бед, вообще от существования в этом мире, прерывает круговорот перевоплощений, угрожающий нам после смерти (даже после самоубийства). От вновь и вновь порождаемых неосуществленными желаниями бедствий жизни, в которой при последующих воплощениях несут наказание за грехи, совершенные ранее, можно и избавиться только отказом от желаний. Желание — всеобщий двигатель. Преодолей его, и после смерти тебя ожидает нирвана — пустота. Абсолютная пустота, которую нам не приближают такие определения, как «райская» или «блаженная». Просто (или сложно) пустота.

Моральное новшество учения Будды заключалось в том, что он отрицал примитивное «умерщвление плоти», которое рекомендовали аскеты. Он говорил приблизительно следующее. Жизнь, которая тебе дана, проживи, пусть тяжело, но не пользуясь ее обманчивыми радостями и не прибавляя ничего к ее мерзости. Не стремись к богатству и власти над другими, не обижай ни человека, ни животных, являющихся лишь одним из воплощений человека. Совершай мелкие добрые дела, размышляй, жди своего конца и надейся ни нирвану.

Новое учение понравилось властелинам, которые, конечно, не собирались применять его к себе. Их устраивала религия, рекомендовавшая подданным «нравственный» образ жизни, пассивное примирение с любой участью, причем не требовался дорогостоящий церковный аппарат устрашения. Властелинами они родились, по-видимому, в награду за хорошее поведение в предыдущем существовании и потому претендовали на покорность подданных. Подаяния, раздаваемые скромным проповедникам типа Будды, были в общем весьма незначительным капиталовложением для поддержания зарождавшегося строя.

В течение тысячелетий еще кое-что изменилось, в буддизм пробрались древнеиндийские боги, оказавшиеся не столь мертвыми, как думал Будда. Небо, ад, рай, суеверия и чудеса, тайные науки, строгая иерархия священников, роскошные храмы, богатые монастыри, десятина, пожертвования, налоги — и вот пессимистическая, исключительно интеллектуальная философия основоположника буддизма превратилась в религию. Религию, стремящуюся не столько к нирване, сколько к земной власти.

Подлинный ли святой зуб в Канди? Это неизвестно. Но известно, что кусает он пребольно.

СТЕРИЛИЗОВАННОЕ ИСКУССТВО

Древнее искусство главным образом религиозного происхождения, но для нас, его современных поклонников, это большей частью безразлично. К восприятию древнего искусства мы подходим так же деловито, как к еде кольраби. Сначала моем его в целях гигиены, отрезаем корень, из которого оно выросло, листья, которыми дышало, и несъедобную кожуру, оберегавшую мякоть. И лишь оставшееся интересует гурманов и эстетов.

Правилен ли такой подход? Если бы я был его безоговорочным сторонником, то привел бы следующие аргументы. Должен ли каждый, надевая кожаные ботинки, задумываться над тем, что в этой коже до него ходил кто-то другой? Должен ли посетитель выставки в Манеже все время помнить, что там когда-то вправду гоняли потных лошадей?

Воспоминания о прошлом часто нежелательны. Любитель музейных экспонатов будет, вероятно, потрясен, увидев, как они практически употребляются. То есть, узнав, что некоторые люди воспринимают их не только эстетически, а, например, молятся на них.

Мы отправляемся в храм посмотреть знаменитую роспись над алтарем и обнаруживаем у входа табличку с запрещением осмотра во время богослужения. Против этого не возразишь, наше отношение к росписи могло бы действительно помешать религиозному человеку. А спрашивал ли кто-нибудь нас, не мешает ди нам отношение верующих?

В Чехии, например, эстета раздражает вышитая скатерка, положенная наивным почитателем на алтарь под росписью. Или дешевая вазочка с восковыми цветами. В других странах обстоит еще хуже. В Европе, причем вас удивило бы, в каком высоко цивилизованном крупном городе это было, я видел распятие, нижняя часть которого была мокрой от слюны, и все-таки, чтобы приложиться к нему, туда непрерывно протискивались все новые и новые верующие. Неподалеку от христианского поселка в Америке я видел тысячелетнего майского идола, обрызганного свежей кровью принесенного в жертву животного. Но самое странное пришлось мне наблюдать во время описываемой поездки по Азии: в одном с научной точки зрения безукоризненном музее я увидел среди коллекций живого ламу. Он сидел там, скрестив ноги, спокойно молился и сжигал ароматические палочки, торчавшие между пальцами одного из выставленных богов.

Перед Венерой в Лувре или Вышебродской мадонной в Пражской галерее вы ничего подобного не увидите. Но не заблуждайтесь: людей, относящихся к определенным произведениям изобразительного искусства, как к предметам культа, в мире пока еще больше, чем нас, остальных. Однако соотношение сил многообещающе меняется. Возможно, что недалек тот день, когда дирекция какого-нибудь музея укрепит подле произведений искусства всего мира таблички, на которых известная надпись «Не трогать руками!» будет дополнена словами: «И ни в коем случае не использовать для религиозных целей. Хотя бы во время посещений любителей искусства».

Любителя произведений религиозного искусства подстерегает еще один удар. Он убеждается в том, что эти произведения часто крикливо разукрашены, размалеваны, порой недалеко ушли от уровня цирка или ярмарки, просто вульгарны. Благородную красоту, за которую эстеты готовы иногда жизнь отдать, придает им налет времени; пожухшая поверхность, выцветшие краски, выступившая на поверхность структура дерева, металла, камня, любопытное повреждение, вызванное непочтительным обращением.

Мы почти не можем представить афинский Акрополь в его первоначальной окраске. Видевшие его при ярком солнце или при волшебном свете полнолуния скажут, даже не считая это бессмыслицей: «Эти скудные, разбитые части образуют идеальное целое». При этом они пренебрегают свидетельством историков, что кариатиды Эрехтейона были раскрашены. Нам кажется, что они выглядели бы как столбики карусели…

Короче говоря, эстет любит вещи поврежденные, а главное, уже вышедшие из употребления, потому что тогда ему ничто не мешает относиться к ним по-своему и, пожалуй, совершенно независимо от их первоначального назначения. Но столкнувшись с произведением религиозного искусства, свежеотлакированным и по-прежнему служащим своим старым целям, он не может отделаться от ощущения, что тенденции этого искусства были всегда практическими, что оно было рассчитано на плохой вкус и в эстетическом отношении, можно сказать, сбивало цену. Оно даже не боялось быть вульгарным и ничуть не заботилось об утонченных чувствах истинных знатоков.

Не следовало ли бы этим знатокам чуточку призадуматься? Не заходят ли они слишком далеко, закрывая глаза на тенденциозные задачи произведений искусства? Не внушило ли им привычное восприятие религиозного искусства, при котором отбрасывалась религия, ложное представление, что всякое искусство следует воспринимать без его корней и листьев? Что всякое искусство должно с самого начала носить корректный, инвалидный характер предметов, вышедших из употребления?

Всякое живое искусство тенденциозно, то есть воинственно, а поскольку это так, то для достижения успеха оно должно обладать крепким здоровьем. Старые пропагандисты религии — а это были люди, обладавшие широким размахом, — могучего здоровья на боялись. Почему же пугаться его нам при пропаганде наших идей?

Это первое. И второе: правильно ли воспринимать древнее, то есть главным образом религиозное искусство, в выпотрошенном, стерилизованном музейном виде и при этом не интересоваться его первоначальной миссией? Справедливо ли это? И безопасно ли?

Возьмем негритянские духовные песни. Они прославлены и сейчас общепризнанны. И правильно рассматривать их как свидетельство глубокого социального протеста. Но можно ли полностью игнорировать их религиозную тенденцию? Полагаю, что каждому поклоннику этих песен было бы полезно, если бы его, как щенят при дрессировке, ткнули носом в богослужение на американском юге. Там не только постоянно поют эти древние песни, но при вас в любой момент могут рождаться новые песни. Это неописуемое переживание. Никакая американская пластинка не может передать возбуждение, которым насыщен воздух храма, жар, которым пышут тела людей, волнующее ощущение, что вы являетесь свидетелем древней оргии. Вы слышите неслыханное до того пение, чувствуете дыхание порождающего его источника. И в то же время вы как бы настораживаетесь. Внимание! — говорит что-то внутри вас, и это не худший из ваших инстинктов, — внимание, дальше идти с ними нельзя, это не может быть здоровым явлением, это уже безумие. Женщины, в экстазе извивающиеся на полу, пена на губах, тупая безнадежность в подавленной, потной, накаленной атмосфере… Это уже не отдушина для социального протеста, но опиум, которым заглушают его! Людей, охваченных таким видом религиозного дурмана, трудно будет поднять на что-либо другое, на революцию… Человек, действительно стремящийся изменить положение, как, например, Поль Робсон, использует и преподносит негритянские духовные песни совершенно не так, как поют их эти люди. И, конечно, знает, почему!

Пронзительные крики религиозных фанатиков вызывают не только эстетический интерес, в них таится яд. В этом убедился бы очевидец в Миссисипи. И нечто подобное он испытал бы в буддийском или индуистском храме на Цейлоне. Он увидел бы грубоватое религиозное искусство — столь популярные статуэтки Будды и Шивы, украшение наших квартир и музеев, но на этот раз окуриваемые, умащенные, облаченные в одежды, украшенные цветами, стоящие в центре обрядов и простертых к ним рук верующих. И, между прочим, убедился бы в том, как мало связана эта действующая религия с возвышенными идеями ее. основателя и ученых защитников, такая она отсталая, чисто показная и далеко не невинная.

Поклонник религиозного искусства после такого посещения по-прежнему любил бы свои индийские статуэтки, как по-прежнему любит негритянские духовные песнопения, чешское барокко, готику и многое другое. Но любил бы все это по-иному. Разумнее.

ИДОЛЫ В ДЕЙСТВИИ

Тьма. Наша труппа играет в зале, расположенном на склоне горы, возвышающейся над городом Канди. Играет точно так же, как дома, в Брно, с рефлекторами, громкоговорителями, со всеми достижениями нашего века. А чуть пониже Происходит нечто совсем иное.

Я произнес свое вступительное слово и освободился. Спектакль идет, и в течение полутора часов я могу делать вид, что приехал сюда частным образом, просто так. В глубине долины лежит озеро. Я был уже там, видел, как в черной воде копошилось что-то живое — большие лягушки или черепахи. В воздухе мелькали летучие мыши, непривычно высоко летали светлячки. По лениво поблескивающим волнам сюда докатывается таинственный гул барабанов, порой слышны взвизгивания труб. В индуистском храме идет богослужение.

Впустят ли меня? В Индии это не разрешено (коровам можно, иностранцам нет), в старых книгах о Цейлоне тоже сказано, что вход в такие храмы запрещен. Но попытка — не пытка.

Вокруг храма шум, как во время вальпургиевой ночи, мелькает множество огоньков. Перед порталом, украшенным башней «гопурам», лежат сандалии. Я тоже разуваюсь и глазами спрашиваю двух мужчин, видимо, сторожащих вход: «Можно?».

Они улыбаются, их зубы блестят в сумраке. Вхожу в храм, сквозь тонкие чулки ощущаю грубый камень, стараюсь обойти лужицы пролитой воды или масла. В первом зале, освещенном мерцающими огнями светильников, барабанщики бьют в свои барабаны, другие музыканты дуют в какие-то инструменты, звуки которых напоминает гобой. Шум отчаянный.

Справа брахман выполняет какой-то обряд. Он обнажен до пояса, от пупка до копчика обвит шнуром — атрибутом высшей касты. Выглядит он франтом; в ушах и вокруг шеи сверкают драгоценности, на руках — браслеты, на пальце почти епископский перстень. На темени, за намечающейся лысиной, волосы связаны в пучок, и это подчеркивает гермафродитский вид жреца. Руки у него полные, мускулы мягкие, видимо, он никогда не выполнял работы более тяжелой, чем сейчас. Изящными, вычурными движениями осыпает он лепестками цветов лик божества.

Время от времени его более молодой помощник подает наполненные маслом медные светильники, и жрец обводит ими вокруг статуи. Светильников целая серия; на одном — статуэтка быка, на других — кони, человека, на некоторых одна горелка возвышается над другой, они многоэтажные, как свадебный торт. Это, по-видимому, наиболее священные, так как молящиеся сопровождают их длинный путь к алтарю движением рук, сложенных над головой.

Среди верующих мужчины и женщины, все простоволосые, с индуистским цветным пятном на лбу. Женщины в национальных костюмах, мужчины в саронгах или брюках, все босиком. Храм битком набит, лампы чадят, жарко, а я торчу посреди толпы. Глаза молящихся хоть на миг с некоторым удивлением останавливаются на иностранце, но потом они снова с отсутствующим выражением механически следят за жестами священнослужителя.

Божество, изваянное из черного камня, обильно умащено и облачено в богато разукрашенные одежды; оно похоже на пражскую статую Христа-младенца. Вероятнее всего, это Кали — грозная супруга Шивы, жаждущая крови и отрубленных вражеских голов. Но в совершаемом женоподобным брахманом обряде осыпания цветами и размахивания тортообразными светильниками нет ничего внушающего ужас. Музыка громкая, молитвы непонятные, огни мерцают, и, стоя в толпе, не испытываешь страха. Здесь ни на секунду не возникает ощущения, подобного тому, которое я испытал в негритянском молитвенном доме в Миссисипи, когда казалось, что вот-вот на тебя, белого, напросятся, чтобы — с полным основанием — растерзать. Здесь в карих глазах спокойствие и скорее доброжелательное безучастие.

Никто не возражает, когда иностранец, выскользнув из группы, окружающей брахмана, отправляется в своих чулках осматривать все уголки храма, божество, которому сегодня приносились жертвы, лишь одно из многих. Оно стоит в центре храма под балдахином, резным и ярко расписанным, как ярмарочный тир. В других местах этого сложного здании, иногда в глубине искусственных пещер, стоят иные божества из камня или металла. Они одеты не так богато, как та статуя, перед которой сейчас совершалось богослужение, но на всех обязательно хоть намек на одежду, хоть кусок полотна или шелка, обернутого вокруг бедер. Если не говорить о нескольким фаллических символах, настолько стилизованных, что они приобретают геометрическую неконкретность, здесь нет ничего эротического. Ничего напоминающего изящные переплетения, которые вы видите в отдельных храмах Индии, а тем более пламенные совокупления, в которых застыли статуи ламаистских храмов Монголии, Китая.

К концу я попал в сказочный хлев. Это был склад деревянных животных и колесниц для праздничных процессий. Здесь все было трогательно, любовно вырезано и разрисовано. Больших качающихся коней и карусельных быков я никогда раньше не видел.

В общем церемония в честь страшной богини Кали была весьма кроткой. Волнующее приключение поджидало меня за дверьми храма: пропали мои туфли. Я приковылял в театр в чулках. Там выяснилось, что после спектакля кто-то из товарищей искал меня; проходя мимо храма, он увидел чешские туфли и забрал их.

Так называемых дьявольских танцоров — еще одну достопримечательность Канди — мы увидели на следующий день. Их танцы несколько более бурны, чем обряды в храме, но до наших представлений о дьяволах им далеко. В белых, сложно задрапированных юбках, с невероятно тяжелым разукрашенным поясом вокруг бедер и с каким-то подобием прозрачного легкого свитера из кораллов и серебристых блесток на голой груди, они совершали прыжки и делали жесты, которые во всех путеводителях называют «мужественными».

Кажущаяся мужественность этих танцев заключается в том, что они угловаты, отрывисты, изнурительны. Если же считать мужественность противоположностью женственности, то эти танцы не мужественны. Мужествен, например, словацкий танец вербунка, его никак не спутаешь с женским танцем. Он утомителен, но за его утомительностью кроется задор: «Смотри, девушка, как я вынослив!» Название свидетельствует о том, что этот танец рекрутов, но немецкое слово «Werbung» означает не только вербовку рекрутов, но и ухаживание. Залихватский танец парней выражает строптивость новобранцев, это безобидная отдушина для их избыточной энергии. И в то же время удобный случай показать девушкам гибкость бедер, неутомимость икр, чувствительность щиколоток.

В дьявольском танце нет подобных намерений, он не ставит таких задач. Это танец другого рода, я отнес бы его к группе экстазовых. С эротикой, с женским или мужским началом он не имеет ничего общего. Его сложные отрывистые движения должны, по-видимому, привести к изнеможению, к трансу, в нем не кокетничают усталостью. Этот танец напоминает скорее судорогу, бред. Насколько известно, его выполняли раньше у ложа больных, одержимых дьяволом. Возможно, танец должен был имитировать движения дьявола, чтобы, отождествившись с ним, захватить, преодолеть его. Танцор приходил в исступление, показывал слабости злого духа, изображал способ его усмирения, изгнания, а тем самым в известной мере поддерживал волю пациента к сопротивлению болезни.

То, что мы видели, было уже стилизованным, приглаженным эстрадным выступлением, конечно, без участия больного. Танцоры, выступающие с этим номером, пользуются успехом во всем мире. Они были в Москве, приедут в Прагу. Но пусть их кажущиеся абстрактными и бессмысленными прыжки не вводят вас в заблуждение и не вызывают у вас вопроса: «И это — магия?».

Танец подлинный. Такой же подлинный, как наша полька, тоже не утратившая своего первоначального очарования из-за того, что сейчас ее исполняют на подмостках любители-милиционеры. И сейчас, как сто лет назад, стоит соединиться в танце рукам настоящих девушки и парня, произойдет подлинное для них и, если хотите, магическое слияние.

На Цейлоне до сих пор живы демоны, и дьявольские танцоры по-прежнему изгоняют их этим танцем. Не знаю, каких результатов они добиваются. Но знаю, что современным врачам приходится прилагать немало труда, чтобы изгнать этих танцоров из комнат больных.

КАНДИ И ЕГО ЛАКОМСТВА

Название Канди звучит так же, как английское слово «candy» — конфеты, и это придает воспоминаниям о городе кондитерскую нежность и притягательность. Красивое озеро на дне долины, похожие на парк берега, храмы и дома, подымающиеся даже немного вверх, в горы, со всех сторон окружающие город… И все эти горы засажены кустами чая. Настоящего цейлонского.

Мысль о конфетах ассоциируется с представлением о больных зубах, а зуб является, как мы знаем, знаменитой святыней Канди. В глубине души у каждого из нас сохранилось что-то детское, и потому нам особенно интересно было узнать, что здешние буддисты не только хранят свою реликвию — Святой зуб, но имеют целое стадо живых слонов для процессий, устраиваемых в его честь. И на одном из этих слонов нам разрешили покататься.

Взбираться на опустившуюся на колени и обтянутую теплой кожей гору неприятно, особенно когда человек не обладает ни снаряжением, ни тренировкой альпиниста. Но как только он усаживается наверху и с величием магараджи улыбается щелкающим где-то внизу фотоаппаратам, тягостное ощущение сменяется верхом блаженства. Я смогу рассказывать, что ездил на слоне! Смогу сказать, что проделал двадцать пять тысяч километров по Азии в самолете, в автомобиле и… на слоне. Это звучит!

Живущее в вас дитя получило полное удовлетворение. Именно в Канди среди нас вспыхнуло массовое помешательство на слонах. Кто-то обнаружил лавочку, где всего за одну рупию продавали слонов из черного дерева. 14 без промедления наши рупии начали перевоплощаться в слонов. То были черные статуэтки с бивнями из настоящей слоновой кости. Для удобства упаковки и перевозки бивни были вставные. Оттик потом божился, что видел, как один педантичней член нашей труппы перед сном клал эти слоновые зубки в стакан воды.

Уличные торговцы, подметив охватившее чехов безумие, на каждом шагу преследовали нас возгласами: «Слон, слон!», что звучало почти как ругательство. Они хотели во что бы то ни стало всучить нам целые стада всевозможного скота, и отделаться от них было очень трудно. «Корова из слоновой кости у меня уже есть, — отмахивался Карлик, — Теперь я соглашусь в крайнем случае на слона из говяжьей кости». Так как торговец по-чешски не понимал, позвали меня, чтобы я перевел пожелание Карлика на английский. Трудно быть руководителем группы чехов, занимающихся покупками за границей, и подчас просто невозможно быть их переводчиком.

Из Канди мы отправились в Курунегалу. И она гордится тем, что была одно время резиденцией цейлонского короля. Курунегала расположена у озера, еще более красивого, ибо оно естественное, раскинулось у подножия могучей голой скалы, якобы напоминающей лежащего слона. К счастью, этот слон не продавался, а не то мы оставили бы там свою последнюю валюту.

Специальный комитет городского управления очень хорошо встретил нас и поселил в рестхаузе. Это особый тип маленькой гостиницы, посреди которой всегда находится столовая, а справа и слева — ряд небольших спален. Здания одноэтажные с тенистой террасой. На террасе стоят огромные кресла, сконструированные, очевидно, с учетом толстенных голландских седалищ. Подлокотники можно так выдвинуть, что на них помещаются вытянутые ноги. Вот он, колониальный образ жизни! После тяжелого пути мы ожидали обеда в бесстыдно горизонтальной позе.

Собственно, это был не обед, а очередной банкет. В столовой мы очутились перед огромным накрытым столом с надписью: «Курунегала приветствует чехословацких кукольников!» Буквы этой надписи, рас тянувшейся во всю длину белоснежной скатерти, были сложены из окрашенных в красный цвет зерен риса.

Рис — основное блюдо не только здесь, но и на всем Цейлоне. В Курунегале его подали с богатым выбором приправ, как полагается на банкетах. Называется это блюдо кэрри, и оно замечательно. Особенно для тех, чей желудок с ним справляется. Они могут прибавить к белому пресному рису десяток других лакомств: крепко сдобренный желтоватый гуляш, вареную рыбу, салат из помидоров с луком, замечательную чечевичную кашу и нивесть что еще. Едят все это с хрустящим печеньем — жаренными на масле тоненькими лепешками, — настоящая поэма! Кэрри подается без подливки, едят его ложкой, которую держат в правой руке, а в левой — вилка, ею помогают накладывать кэрри.

Те, у кого желудок с такой едой не справляется (а это часто связано с колониальным образом жизни), со вздохом ограничиваются пресным рисом и прикрывают глаза, чтобы не видеть, как в серебряной ложке отражается находящийся под потолком огромный вентилятор. Вентилятор вращается, его уменьшенное отражение в ложке мелькает с головокружительной быстротой, непрерывный поток воздуха усиливает состояние неустойчивости, вы чувствуете себя как во время качки; вот-вот желудок начнет сжиматься в такт вентилятору…

Тот же, кто не ест на Цейлоне, лишается большого удовольствия. Там вкусные рыбы и сказочные фрукты. Несколько сортов бананов, все известные у нас и, сверх того, несколько неизвестных даров тропиков, как, например, манго или лаулу. Манго здесь продолговатое, более зеленоватое и толстое, чем в Америке, с сочной желтой мякотью. У лаулу наряду с очаровательным названием. вид шафраново-золотистого яблочка и мучнистый вкус. Мы проезжали мимо какаовых деревьев, и шофер Фернандо научил нас срывать и разбивать их розовые стручки и вылущивать туго набитые в них бобы, лежащие в белом соусе; он имеет вкус очень кислых конфет, и его высасывают.

Более древним и самым знаменитым здесь растением является коричное дерево, научное название которого — cinnamonum zeylanicum — свидетельствует о его цейлонском происхождении. Именно сюда приезжали за корицей купцы еще в библейские времена. Корица — это внутренняя часть очень тонкой коры маленького деревца, которая, как свидетельствуют руководства, «отличается от всех других специй крепким ароматом, терпким и приятным вкусом».

То, что рис — главная пища на Цейлоне, не доставляет особого удовольствия некоторым чехам, называющим его «зубками мертвецов». Например, в меню андийского университета вы увидите шесть раз в неделю рисовую кашу и лишь один раз так называемое европейское блюдо — картофель. Интересно наблюдать вегетарианцев, которые по религиозным или кастовым соображениям обходятся совершенно без мяса. Некоторые из них не признают даже яиц и сыра. Один из них, студент, клялся нам, что, живя долгое время в Праге, строго соблюдал все предписания. И не тосковал там по цейлонским фруктам и овощам так сильно, как чехи на Цейлоне по свинине с кнедликами и тушеной капустой.

В Курунегале двадцать тысяч жителей, и каждый из них, по-видимому, хотел проявить любезность по отношению к нам. Для нас была составлена изнурительная программа. Пока в театральном зале готовили i цену, мы совершили несколько прогулок и нанесли визиты, перед спектаклем супруги членов местного самоуправления устроили для нас чай. Вступительное слово к премьере произнес красивый молодой человек. Случайно оно было его последним выступлением и качестве главы города, так как утром сообщили из Коломбо, что он назначен на пост министра.

Разумеется, это явилось поводом к чествованию, и банкет превратился в шумное празднество. На террасе рестхауза для нас танцевали дьявольские танцоры в таких же костюмах и с таким же напряжением, как и Канди. Потом выступили более изящные танцовщицы, но треск барабанов не прекратился. Наши хозяева вообще не замечали, что гости один за другим удаляются, чтобы лечь в постель, и настолько утомлены, что им не мешают заснуть даже дьявольские барабаны, гремящие под самыми незастекленными окнами.

Праздник в честь спящих чехословаков продолжался до утра.

ГАЛЛЕ ИЛИ ЖЕЛЧЬ

ПОСЛЕ КОНФЕТ

Многие деревья чувствуют себя хорошо среди себе подобных, но кокосовые пальмы индивидуалистки, они стремятся жить подальше от стада. Посреди плантаций они ничего поделать не могут — где их посадили, там и растут. Но стоит пальме очутиться на краю плантации, а тем более там, где суша кончается, она начинает тянуться, прямо-таки изворачиваться в сторону, ее тянет к морю, и иногда она так наклоняется, словно хочет покинуть берег.

Пальмы и море — вот что особенно притягивает человека, приехавшего из Центральной Европы. Он не может досыта насмотреться, ему никогда не надоедают перламутровые волны, которые то растекаются по песку, то, окаймленные ослепительно белой пеной, разбиваются о валуны или маленькие островки. Эти островки необитаемы, там высятся лишь группки деревьев, они мужественно сопротивляются прибою, набегающему со всех сторон. И даже в человеке, в общем тесно сросшемся с ему подобными, просыпаются мечты, зовущие вырваться из строя. Ему хочется превратиться в экзотическую лиану, обвиться вокруг пальмы, очутиться в робинзоновском одиночестве. Там…

К счастью, такое чувство длится лишь одно мгновение. Человек вовремя осознает, что это глупость, что там жить нельзя, а если бы это было возможно, ни один из островков не остался бы необитаемым. Но в течение этого короткого мгновения мечта настолько сильна, что человек не может от нее оторваться, она тянется, изворачивается, словно стремится вместе с водой и пальмами покинуть любые берега.

Мы долго ехали вдоль моря, возможности любоваться им и мечтать было достаточно. Ехали мы все время на юг, и справа за окнами автобуса уходили в бесконечность голубовато-серые волны с гребешками пены, то здесь, то там виднелись острова и повсюду — пальмы.

Слева мелькали скромные домики, утопавшие в и ни деревьев; сотни тропических ливней смыли с. пик штукатурку, и казалось, что они подернуты зеле-понятой плесенью.

Справа под пальмами на самом берегу кое-где виднелись закопченные башни. Индуисты сжигают в них мертвецов, и тогда дым тянется к морю, к островкам. Только дым. Место живого человека на земле, среди близких.

Мы едем в Галле — порт, некогда более известный, чем Коломбо. Португальцы построили там в свое время крепость, но современный вид придали городу голландцы. Голландцев здесь уже давно нет, укрепления наросли травой; на них вокруг белого маяка пасутся коровы, и это подчеркивает классический голландский стиль пейзажа.

На рейде иностранные суда — два японских и одно египетское — напоминают, что здесь, в Галле, испокон исков встречались на полпути Старый Свет и Дальний Восток.

Внутри круга укреплений под раскидистыми деревьями — сердце города, главным образом правительственные здания. На одном портале герб с изображением льва и дата: 1669 год, на другом, совершенно запущенном и, видимо, нежилом доме, осталась лишь меланхолическая надпись: «Bank of Ceylon», больше ничего. Вхожу наугад в какую-то открытую дверь и, словно передо мной взвивается театральный занавес, оказываюсь на пороге зала суда во время рассмотрения дела. На судейском возвышении сингальские чиновники в темной штатской одежде, несколько ниже стоит полицейский в шортах защитного цвета и дает показания. На скамье подсудимых за деревянной перегородкой пятеро юношей с непроницаемыми физиономиями. У ног полицейского, обутого в туфли и толстые длинные носки, небрежно развернутый бумажный сверток с вещественными доказательствами. Несколько грязных тряпок, склеившихся от засохшей крови, три дубинки; к каждой вещи прикреплена этикетка — на таких пишут цены в магазинах. Рассматривается дело об убийстве. Эти пятеро юношей убили старика и его жену.

— Почему?

— Ссора из-за земли, усугубленная кастовыми и другими распрями. Это довольно сложно… — пытается уклониться от ответа стоящий у двери чиновник, которого я шепотом расспрашиваю.

— Это необычный случай?

— О, нет! Вовсе нет! Просто не знаю, как вам объяснить…

— Может быть, здесь вражда между сингалами и человеком, принадлежащим к тамильскому меньшинству?

— Возможно, — соглашается чиновник и опускает голову.

Любопытно, что в свободном Цейлоне, государстве, входящем в Британское Содружество наций, судят еще по голландским законам. Но больше всего сохранилась голландская атмосфера в гостинице.

Впервые за все время путешествия у меня отдельная комната, даже не комната, а настоящий зал. Он подошел бы для какого-нибудь донкихотствующего чудака. Сумрачный, заставленный множеством старых, унылых вещей; его деревянный потолок высоко, под самой крышей. Окно пропускает мало света — перед ним крона раскидистого дерева. Сквозь ветви виднеется часть пристани, там кули гуськом, по бедра в воде, переносят мешки с товарами.

Почему голландцы любили размеры, которыми отличается эта комната? Стремились таким образом создать впечатление, что они действительно являются господами? Или это укрепляло их позвоночник, угрожающе размягченный всеми испытаниями, перенесенными на жаркой чужбине? А может быть, просто надеялись, что в этой тенистой громадине на кровати у самого пола будет хоть немного прохладнее?

Вся гостиница, казалось, была создана для жизни со стиснутыми зубами. Величественный бивак в аду, господское существование, поддерживаемое любой ценой, — только бы вынести это изгнание в тропиках, выдержать ненависть ограбленных туземцев, к счастью, враждующих друг с другом. Выдержать несколько лет, пока удастся нажить золото на корице, на жемчуге, на чем угодно. Набить всем этим корабли и уехать навсегда.

Старые гостиницы близ экватора, бары из красного дерева, потускневшие зеркала и ветхие лопасти вентиляторов… Панцири всегда прочнее скрывавшихся в них недолговечных существ.

Где эти существа? У стойки с напитками застоявшийся запах мускуса, рома и сигар. На высоком стуле сгорбленный белый человек со стальной пружинкой слухового аппарата на голове. Кто знает, почему он остался? Не разбогател вовремя и опоздал на пароход? Не сумел? Был сентиментален, не выдержали нервы, сбили с толку идеалы, туземки, какие-нибудь исследования, раскопки?

Вы можете повсюду встретить эти прозябающие остатки вымершей породы. За виски с содовой и пару сендвичей они порасскажут вам о былой славе. Да полно, существовала ли она?

— Конечно, существовала, уважаемый. Не думайте, что в тропики отправлялись одни только неудачники. Ехали и те, кого не устраивали темпы на родине. Когда-то жизнь была здесь бурной, суматошной. Все хотели разбогатеть, все стремились быть господами. Соглашались еще месяц-другой посидеть, положив ноги на стол, и подождать богатства, но стол должны были получить немедленно. Кто не жил как господин, мог жить только как туземец, а если так, то лучше уж пулю в лоб. Господами здесь должны были быть все, даже те, кто ими дома не были. Еще одно виски, пожалуйста. Должны были? Нет, хотели. Хорошо жить господином… А без хорошей ванной здесь тоже пропадешь…

Вам симпатичны местные жители? Вы имеете в виду женщин? Не так ли? Вообще людей? Ну, знаете, странные шутки! Посмотрел бы я на вас в те времена, когда нужно было во что бы то ни стало спешно раздобыть деньги… Небось воображаете, что это было легко? Что жареные куропатки сами в рот влетали? Спорю на все, что у меня есть, что вы тоже вели бы себя как черт. Вокруг все чужое, и у вас нет никакого желания торчать здесь дольше, чем это необходимо. Будь окружающие вас черномазые немного менее не надежными, вы бы в два счета получили все, что надо, да и они жили бы неплохо. Но, к сожалению, это никогда не удается. Во-первых, вы здесь не один, над вами есть кое-кто посильнее, рядом с вами тоже ко всему тянутся белые руки. Но даже если бы вы оказались здесь один на один с ними… Каждый теперь умничает, у каждого собственное представление о том, что ему по душе. Начнут возражать, бунтовать, сговариваться с другими… Тьфу!