С куклами к экватору

Сколько неописанного укладываю я сейчас в свой чемодан! Конечно, вы не поверите, что мы в Бомбее только задыхались при сорока градусах жары за собственными кулисами или до изнеможения ходили в поисках великого искусства. Мы еще просто купались. Поехали на пляж, называемый Юху, и были счастливыми свидетелями первого знакомства некоторых чехословаков с морем. Ну и зрелище это было! Каждый торжественно пробовал воду, чтобы убедиться, вправду ли она такая горько-соленая, как хвастали знатоки, и она — бррр! — действительно оказывалась такой. Блаженно отфыркиваясь, едва переведя дух, вновь окрещенные уже думали о том, перед кем бы похвастать только что приобретенным опытом. Эй, слушай, ты уже по-по-попробовал?

На пляже Юху мы встретили красивого человека и прекрасного киноактера Балраджа Сахни, известного у нас по фильму «Два бигха земли». Он живет у моря, в районе вилл; их сдает в наем теософическое общество, в эмблеме которого на воротах по наивной случайности объединены свастика и щит Давида. Балpадж очень занятой человек, он снимается в нескольких фильмах одновременно, но живет необычайно скромно, совсем не так, как пресловутые киномагараджи, о которых мы говорили. И жена у него простая и милая. Она была очень гостеприимна, девушки переоделись в ее комнате, а мы на пляже; потом мы сидели под пальмами и пили кокосовое молоко прямо из орехов.

В абстинентском Бомбее изобилие молока. Мы лакомились розовыми диетическими коктейлями неподалеку от города на опытной сельскохозяйственной станции, представляющей собой что-то вроде многообещающей заявки индийского правительства на социализацию и притягивающей много посетителей. До нас здесь были крупные государственные деятели и помогали сажать деревья. Мы нашли миндальное дерево Никиты Сергеевича Хрущева и сфотографировались перед деревом, посаженным Вильямом Широким.

Вторую прогулку мы совершили в парк, находящийся в двадцати километрах от Бомбея, где прямо под деревьями выступал Little Ballet Group — прогрессивный танцевальный ансамбль, известный по Московскому фестивалю молодежи. Здесь мы увидели целый оркестр индийских инструментов: щипковых, струнных и главным образом ударных. Это были барабаны, котлы, тарелки, гонги, ксилофоны, колокольчики и серия наполненных водой фарфоровых мисок различной величины. Из духовых инструментов — морские раковины и миниатюрная фисгармония, мехи которой музыкант растягивал левой рукой. Исполнение оркестра, сопровождаемое тихими голосами певца и певицы, было скорее нежным, чем выразительным, скорее шелестяще многоголосым, чем членораздельным, оно звучало скорее как несколько усиленный шум стихии, чем как выражение индивидуальной человеческой мысли.

Танцоры и танцовщицы изображали движение туч, грозу, молнии, ожидание дождя и надежду на хороший урожай. Видели мы и танец масок, при котором люди подражали древним марионеткам. Это был отрывок из «Рамаяны» — великого эпоса, по многообразию действия напоминающего «Одиссею». Он стал чем-то вроде священного писания индуизма, а потому и источником тем для бесчисленного количества произведений изобразительного искусства. С приключениями из «Рамаяны» мы наверняка еще столкнемся на Цейлоне и потому побыстрее отправим их в чемодан.

Неподалеку от балетной труппы находилась киностудия Моган. Там мы посетили продюсера Бимала Ройя, создавшего классический фильм «Два бихга земли». Его дочурка встретила нас в дверях не хлебом и солью, а в знак приветствия нарисовала каждому из нас на лбу красную точку. Но и в менее символическом угощении не было недостатка. Нам подали пирожки с соленым картофелем и замечательные пышные творожные кнедлики, пропитанные сиропом. Молодые прогрессивные актеры спели нам свои песни, а в просмотровом зале мы увидели несколько танцевальных сцен из нового фильма Мадхумати. Даже такой честолюбивый постановщик, как Мадхумати, который хотел бы снимать только высококачественные фильмы, часто вынужден по-волчьи выть с волками своей профессии, поэтому в фильме шла речь о возрождении. Возрождение — это одно из основных понятий здешней религии: после смерти человек просто перевоплощается в другого человека или в животное… «Может быть, вы этому не поверите, — буквально гласил плакат Мадхумати, — но вам это, бесспорно, понравится».

Возрождение, или метампсихоз, пожалуй, богатый материал для отдельной главы, но в Бомбее для этого уже не остается времени, потому отправим и его в чемодан. Некогда рассказывать и о других приемах или развлечениях. Хотя бы о полуобнаженном фокуснике, который проделывал все свои манипуляции, освещаемый только огнями, пылавшими в двух тазах, которыми он жонглировал. Он выполнял с ними пируэты, прыжки, кульбиты, наконец ударил одним тазом о другой, словно это были тарелки. Пламя тут же погасло, и фокусника поглотила тьма.

Целую главу можно было бы написать о самой пленительной одежде в мире — обычном индийском сари. С каким изяществом кокетничают танцовщицы его концом, наброшенным на голову! Видел я и выдрессированных честолюбивыми мамашами обезьянок: девочек, готовящихся к карьере балетных звезд. Ах, как они вращали глазами и всем, чего у них пока еще нет!

Опишу ли я когда-нибудь базар, этот огромный, бездонный бродильный чан, куда мы ходили в поисках бронзовых статуэток богов и в придачу обнаружили товары со всех концов мира, правда, сильно побитые и потрепанные. Скафандры, туфли, магнитофоны, мешочки трав, винтики, перегоревшие электрические лампочки, зонтики… Но больше всего было там человечины. Люди суетящиеся и неподвижные, продающие, торгующиеся, равнодушные и притворяющиеся равнодушными, бесстыдно алчные и ротозейничающие, спорящие, кричащие, шепчущие. На вопрос одни ответят сюсюкая, с униженной почтительностью, другие только пожмут плечами и искоса посмотрят, третьи вообще не обратят на вас никакого внимания. На одного одержимого, который и вправду куда-то торопится, приходится тысяча нормальных, которые никуда не спешат. Время? А что это такое? Сэкономить пять минут? Боже мой, да куда же их девать?

Посреди базара мы встретили шествие: перед пропившимся со свободой женихом, лицо которого совершенно закрывали свисавшие вдоль висков ленты, выступали отчаянно шумевшие музыканты в красных ливреях и касках, какие носят факельщики на похоронах. Какие-то стиляги танцевали сложный рок-н-ролл. В другой раз мы встретили мусульманскую процессию, громко бившую в барабаны, а вечером католическую, в которой все верующие несли горящие свечи.

Мы заглянули на пристань, к рыбакам, фотографировали людей, работающих и спящих прямо в лодках. Мы досыта нанюхались неуловимых для фотоаппарата запахов, видели торговок, которые закупали товар, погружая руки по локти в морскую живность. Видели, как накладывают в мелкий лед больших желтых угрей и других подозрительных уродов. Видели, как рыбы превращались под ударами топориков в окровавленные геометрические фигуры, как умные руки рыбака насаживали эту наживку для завтрашнего лова, а его взор, не прикованный к работе, блуждал бог весть где.

Как-то ночью мы забрались на гору Малабар. Под нею распростерся залив, вдали окаймленный Marine Drive, унизанной бриллиантами огней — помните: «Ожерелье королевы»? Чуть поближе находился песчаный пляж Чаупати, что-то вроде народного парка отдыха, не испорченного культурой. Там мелькали лишь сотни фонариков, зажженных продавцами жареных орешков. Где-то вдали взрывались петарды в честь праздника дивали: мы стояли высоко над городом. Между нами и его жилыми, слабо освещенными изнутри кварталами тянулась тихая полоса садов.

Мы побывали в этих садах. Кусты и деревья превращены там в сказочных животных. Слон, лошадь, теленок… Странно поглаживать мелкие веточки, образующие их шерсть.

В садах темно, аромат цветов заглушает подымающийся из водоемов запах хлора, который сильнее ощущается ночью. Под землей сложная система этих водоемов — Бомбей давно перестал быть цитаделью легендарного, но отсталого Востока. Перед нами современный, цивилизованный город. Он погиб бы, если бы не сумел быстро и гигиенично обеспечить миллионы людей самым необходимым.

Мы смотрим с террасы на современную и совсем не чуждую нам сказку. Парни захватили с собой гитару, и над темным морем, над сверкающей набережной, над светящимися жилыми кварталами звучат чешские песенки. Как на родине.

II. ЦЕЙЛОН

НАЗВАНИЯ БЛАГОУХАЮТ

И ИЗДАЮТ ЗЛОВОНИЕ

Итак, мы прощаемся с праздничным Бомбеем. Последняя картинка, запечатлевшаяся в нашей памяти: детская ручка, просунутая меж прутьев балконных перил, и в ней искрящаяся ракета: пусть вся улица видит, какой замечательный подарок принес с базара папа.

Наш заключительный спектакль был очень торжественным, но гораздо меньше удовольствия доставила нам ночью упаковка кукол и доброй тысячи килограммов остального багажа. После этого мы поспешили в отель, чтобы урвать хоть три часа для сна, а в половине пятого зазвенел будильник. Мы отправились на аэродром, и, к нашему изумлению, оказалось, что все наши милые бомбейские друзья встали так же рано, как мы. Они поджидали нас у таможни и опять с центнером цветов. Ни они, ни мы не скрывали умиления и хлопали друг друга по спинам. Наша первая гастроль прошла удачно, мы встретили здесь хороших людей и уезжали с чувством, что приехали не напрасно.

А затем мы стартовали, за каких-нибудь два часа пересекли порядочный кусок Индии и, кроме того, передвинулись сильно на юг. С Мадрасом — одним из крупнейших городов страны — мы на этот раз не ознакомились поближе, но уже в аэропорту заметили, что люди здесь гораздо темнее. Воздух был более влажным и дрожал над покрытыми водой рисовыми полями. А там, где не было полей, мы видели пучки пальм, отбрасывавшие в утреннем свете длинные тени.

Второй перелет — из Мадраса в Коломбо — продолжался тоже всего два часа. Тут уж мы летели над морем: Коромандельский берег остался в стороне, Пондишери тоже… Простите, вы также находитесь в сентиментальном плену у старых названий, вычитанных в географических атласах? Коромандель, Пондишери, Траванкур, Коимбатур, Тривандрам… Когда мы мальчишками путешествовали пальцем по географической карте, эти названия действовали на нас как алкоголь. Многие из них сейчас исчезли с карты Индии. Кое-что изменилось вследствие политических переворотов — так оно и должно быть, — кое-что переделали наши усердные лингвисты — может быть, и это нужно было. Но все-таки, когда мы блуждаем по миру, полные воспоминаний о чем-то одуряюще благоуханном, давно любимом, нам грустно оттого, что мы с этим почти не встречаемся на карте.

Происходит то же, что с несчастной детской любовью. Мы стареем, с годами окружающий нас мир меняется, так же как и мы, а какое-нибудь старое название с географической карты притаилось в глубинах памяти, не меняясь, с застывшей, призрачно детской улыбкой. И не находя сегодня того, что было вчера, плачет, упрямится, топочет слабыми ножками, отказывается от новой формы. Нам так хотелось бы объяснить ему, что старые названия дали колонизаторы, исковеркав настоящие индийские, а теперь, когда им пришлось оттуда убраться… Но поди, объясни этому инфантильному, законсервированному в тебе самом существу, что оно консервативно.

Но бывают и совершенно обратные чудеса. Название «Цейлон» пропитано давним ароматом чая, оно сверкает под гигантскими папоротниками, как на изящном блюде. И вот вы вправду оказываетесь на этом острове и узнаете, что у него есть прекрасное древнее название: «Ланка». Оно не напоминает вам «лань»? Ну как сразу не влюбиться в это слово, особенно нам, чехам? Неужто вы не готовы вырвать из своего сердца Цейлон, и все, что с этим названием связано, отдать взамен за другое — юное, стройное и легконогое? Ланка! А откуда взялся Цейлон? Зейлан — назвали остров чужеземцы, португальские завоеватели. Не сохранился ли в нашей памяти аромат чая попросту от английских цибиков, на которых было написано: «Lipton’s Ceylon Tea?» И вообще, характерен ли для этого острова именно чай? Знаменитым чайным плантациям не больше восьмидесяти лет. Англичане спешно заменяли ими какаовые деревья, пораженные вредоносным грибком… Что ж долго раздумывать, друзья, хочется мне воскликнуть, ведь, печатая уйму новых карт, мы расправляемся с названиями достаточно независимо! А что, если написать на них не «Цейлон», а «Ланка»?

Но тут же я одергиваю себя. Цейлон — название, благоухающее чаем и сильно смердящее колониализмом, но это название привычное. Укоренившееся. Оно на всех картах мира, да и сами цейлонцы давно примирились с ним в своих международных отношениях, а это большое дело. В современном взбаламученном мире так мало понятий, по поводу которых все единодушны. Зачем же легкомысленно уменьшать их количество?

Существует опасность, что словесные эксперименты, предпринятые с самыми лучшими намерениями, приведут к обратным результатам. В своем стремлении сделать все как можно разумнее, избавиться от старого империалистического словаря и показать таким образом народам Востока, как уважает новая Чехословакия их национальную самобытность, мы подчас уменьшаем возможность взаимопонимания. Наш собственный посланник в Индии по секрету сказал нам, что у него бывают затруднения при чтении чешских материалов по Индии, так как он не всегда по новому названию догадывается, о каком городе идет речь.

Причем я уж не говорю об ошибках, которые мы допускаем, стремясь быть как можно справедливее и вместо этого нарушая справедливость. Вот, например, второй по величине город на том же Цейлоне, именуемый на всех картах мира — за исключением чешских — Джафна.

Я там был, и у меня есть свидетели следующего случая. В беседе с местными властями мы похвастались, что теперь вместо иностранного названия их города пишем правильное: Джапане. Улыбки с их лиц тотчас исчезли. Мы по простоте душевной затронули одно из самых больных мест. Дело в том, что на Цейлоне уже целое тысячелетие идет борьба между двумя народами: сингалами и тамилами. И те и другие пришли из Индии и в давние времена оккупировали части острова Цейлон. Государственная власть сейчас в руках сингалов, но тамилы являются сильным и активным меньшинством. После ликвидации английской колониальной власти на острове сосуществуют три государственных языка: сингальский, тамильский и английский.

Главный город тамилов — Джафна, они называют его Джаржппанам, тогда как сингалы говорят: Джапане. Если мы на своих картах будем писать Джапане, обидятся тамилы. Если напишем Джаржппанам, сингалы могут счесть это дискриминацией.

Ничто непросто в мире, почему же должно быть простым делом изменение географических названий? Мы называем немцев немцами, а возможно, что первоначально это слово носило оскорбительный характер и означало (судя по этимологическому словарю) человека, с которым невозможно разговаривать, немого. Что же, переходить на «дёйче»?

Так что спокойно останемся при старом Цейлоне. Ланка — слово соблазнительное, но при более глубоком исследовании выясняется, что оно чисто сингальское. Тамильская оппозиция называет остров «Илангам». Чем лавировать между двумя дискриминациями, лучше уж придерживаться того, что больше всего способствует международному взаимопониманию, что практично и ведет к интернационализму.

Иначе у нас возникнет бесконечное количество самых различных «но». Вы, вероятно, знаете анекдот о старушке, которая пошла к мудрецу посоветоваться, кого ей зарезать: свою единственную курочку или петушка. Если зарезать петушка, жаловалась она, будет огорчена курочка, если зарезать курочку — расстроится петушок… Мудрец долго думал и решил: «Есть тебе надо. Зарежь курочку». «Но ведь петушок расстроится, — робко напомнила старушка. «Ну и пускай!» — решил мудрец, и тем дело кончилось.

ВИД С БАЛКОНА

Если вы хотите знать, сколько жителей на Цейлоне, посмотрите в справочник, которому доверяете (в каждом из них стоит своя цифра), а у меня не было времени самому подсчитать. Для наших целей достаточно, если мы скажем, что Цейлон приблизительно вдвое меньше нашей республики, то есть невелик. А плотность населения на нем больше, чем у нас, то есть солидная. Поскольку страна не промышленная, а сельскохозяйственная, и к тому же с не очень интенсивным земледелием, наличие такого большого населения свидетельствует о трех фактах: жизненные условия на Цейлоне, видимо, легче, потребности населения меньше, а почва плодороднее, чем у нас.

Жизненные условия, определяемые природой, всегда легче там, где, например, не бывает холодов и в течение всего года достаточно самой простой одежды и примитивного жилья, где даже во всамделишних домах обходятся окнами без стекол или с одной рамой и отпадает надобность в отоплении, где не надо подолгу жечь огонь, потому что день одинаково длинный в течение всего года, и так далее. Что касается потребностей населения, то под этим словом здесь пока не следует даже отдаленно подразумевать то, что принято у нас. Жизненный уровень чрезвычайно низок, стремление отдельных людей к его повышению не проявляется так активно, как у нас, в Европе. Люди долго удовлетворялись малым, они лишь теперь учатся не принимать как нечто совершенно естественное некоторые болезни, высокую детскую смертность и другие последствия нищеты.

Ну, а что касается благословенной почвы, то она производит огромное количество чая — свыше ста пятидесяти тысяч тонн в год. Причем эти драгоценные кусты особенно хорошо растут в горах, на почве, ранее считавшейся неплодородной. Задолго до прихода белых в славном цейлонском государстве обрабатывались только долины, орошаемые замысловатой и разветвленной ирригационной сетью. На невозделываемых теперь площадях выращивался рис для многих миллионов жителей. Но сейчас старые водоемы запущены, целые столетия никто не заботится о поддержании каналов, люди переселились в другие места. Это значит, что население острова могло бы еще долго расти, не создавая этим угрозу голода. Достаточно было бы ввезти современные агротехнические орудия и, затрачивая небольшие усилия, производить то, что в старину лишь с огромным трудом удавалось вырвать у земли примитивнейшими орудиями.

Между прочим, тем, кто повторяет старые мальтузианские побасенки о голоде, грозящем слишком интенсивно размножающемуся человечеству вообще и Азии особенно, достаточно пролететь над этой частью света, и они увидят, какая незначительная часть земного шара поцарапана плугом. Прокормятся все дети, которым предстоит родиться, и даже лучше, чем их родители сейчас. Надо только взяться за это единодушно, в широких масштабах, по-социалистически.

Читатель мог бы подумать, что мы начали нашу цейлонскую главу столь необычно деловитым рассказом о высохшей ирригационной сети потому, что страдали там от засухи. Наоборот. В отличие от Бомбея за все время нашего пребывания на Цейлоне дождь шел почти ежедневно, а многие члены нашей труппы с радостью приветствовали и другую влагу: на острове нет и намека на запрет спиртных напитков.

Впрочем, город Коломбо не только этим отличался от шумного, колоссального Бомбея. В цейлонской столице менее полумиллиона жителей, расселившихся на большом пространстве, украшенном сочной зеленью парков и прекрасными спортивными площадками.

Друзья чехи, работающие в нашем представительства решили не оставлять столь редких гостей в отелях, группами поселили нас в своих квартирах. Вот почему мы жили далеко от торгового центра города, в районе вилл. После безличного международного гостеприимства нами занялись чешские мамаши, причем на нашу долю достались даже шницели и пльзеньское пиво. А самое главное; в Коломбо нас по утрам вместо бомбейских воронов будили голоса детишек, особенно милых потому, что они щебетали по-чешски.

Надо самому увидеть тропическое утро, чтобы понять, что это значит. Вы раздвигаете шторы, выходите в пижаме на балкон, над вами чистая сталь неба, перед вами темно-зеленая крона раскидистого дерева, которое называется «джек». Прямо на его стволе видны необычайно тяжелые шишки, чуть колючие и съедобные. Под ним густая изумрудная лужайка, поросшая мелкими, напоминающими папоротник растениями, которые при легчайшем прикосновении пальцев сворачиваются быстро, как живые существа. Чуть подальше пылает грядка гладиолусов — пышных, неестественно огромных, не таких, как у нас. И среди всей этой чуждой роскоши снизу доносятся голоса детей, ссорящихся из-за самоката: «Владьо, не дури, слышишь?!».

Ах, Цейлон, Ланка! (Ведь мы в столице сингалов, и здесь следует называть остров так, как они.) Ланка очаровала меня. Этот остров не наполнял сердце робким уважением, как страна, из которой мы прилетели. Что поделаешь, Индия так огромна, сложна, в ней живет четыреста миллионов человек с разной культурой, говорящих на разных языках… Как мы могли надеяться за несколько недель понять хотя бы частичку того, что она не раскрыла большинству европейцев, проживших там целые годы? Ланка не отпугивала нас; она маленькая, еще меньше, чем мы. Дудки! Здесь мы не позволим застращать себя загадками и будем спокойно посматривать с балкона.

В первое же утро мы отправились к морю, да еще к какому! В нескольких километрах к югу от главной пристани находится прекрасный пляж, где снимали отдельные сцены для фильма «Мост через реку Квай». У самого пляжа отель «Маунт Лавиниа», где неплохо бы — если переселение душ все-таки существует — провести медовый месяц при одном из будущих воплощений. Белое здание тремя сторонами обращено к Индийскому океану, у его стен играет прибой. Время от времени нежные барашки волн превращаются в черных быков и начинают злобно, но живописно бодать скалы и песчаный берег. В таких случаях пестрая толпа курортников выходит из воды, остаются лишь чехословаки. Утверждая, что волны это как раз то, что надо, они сломя голову ныряют в местах, которые считают самыми глубокими. При этом обдирают колени о морское дно: мягкий песок в таких случаях превращается в самый жесткий наждак. И не отступают, пока двое мужественных, но очень близоруких членов труппы в борьбе со стихией не теряют очки. Это угрожает срывом премьеры, руководитель ломает в отчаянии руки, но отель «Маунт Лавиниа» не теряет из-за этого своего очарования.

Он прекрасен в любую погоду, и если вы не хотите купаться, то можете валяться на берегу, где лежит целая флотилия местных фантастических лодок, называемых катамаран. Они состоят из тяжелого, узкого выдолбленного челна и прикрепленного сбоку поплавка. Все вместе полностью соответствует самым романтичным представлениям о южном море. Над лодками высятся пальмы, и каждый, кто садится под ними в саду отеля, сначала опасливо косится на их кроны — «Берегитесь кокосов!» — проверяя, не угрожает ли ему оттуда золотисто-желтое пушечное ядро.

Ах, Ланка! Насколько вначале я погрузился в сухой материал, настолько сейчас боюсь запутаться в сетях сладостного комфорта. Надо ли вам рассказывать, для кого построили этот отель белые завоеватели? Надо ли говорить о том, насколько он не характерен для образа жизни большей части населения Коломбо, хотя о нем нельзя умолчать, не исказив картину города?

Должен ли я говорить, что и мы, тем более что цвет кожи у нас такой же, как у былых оккупантов этого края, приехали на Цейлон не только купаться в море? Что при осуществлении наших планов завоевания симпатий простых людей у нас оставалось мало времени для отдыха под пальмами?

Главной нашей задачей были спектакли кукольного театра, а это, как ни странно, довольно трудная работа. Условия были здесь сложнее, чем в Бомбее, где мы выступали все время в одном зале и жили все вместе тут же, за углом, так что не было необходимости перевозить декорации и отпадали трудности переезда к месту работы. На Цейлоне мы играли в семи различных помещениях и в одном только Коломбо на трех разных сценах. А промежутки между спектаклями были заполнены переездами на автобусах со всем нашим оборудованием. Прибавьте к этому множество обязательных посещений чужих спектаклей, банкеты, чествования, пресс-конференции… И тогда вы поймете радость, с которой мы использовали каждую свободную минуту, чтобы окунуться в море, поймете, почему у нас такие чудесные, хотя и недостаточно критические воспоминания о пляже «Маунт Лавиниа».

ПЕРВЫЕ И ПОСЛЕДУЮЩИЕ ЗАВОЕВАТЕЛИ

Америку назвали не в честь открывшего ее Колумба, а в честь другого человека. Имя же Колумба, очевидно, приберегли для столицы Цейлона, находящейся на другой стороне земного шара, куда он хотел попасть, отплывая на запад, и… так никогда и не попал. Такие предположения существуют, но вряд ли они верны. Маленькую пристань туземцы называли Калантотта, арабские торговцы превратили ее в Коламбу, а позже португальцы — в Коломбо. Этимология и общем простая, как колумбово яйцо.

В Коломбо португальцы построили первую крепость, которую после них голландцы укрепляли до тех пор, пока ее не разрушили англичане. Последние в свою очередь построили набережную, маяк и все остальное, необходимое для крупного судоходства, и в конце прошлого столетия превратили маленькую пристань в один из наиболее оживленных портов на пути к Востоку.

Кто здесь правил первым, неизвестно. Мусульманская легенда гласит, что Цейлон является колыбелью человечества, так как здесь нашли пристанище Адам и Ева после их насильственного изгнания с места первоначального жительства. История, предшествовавшая этому, вам известна: даже первый человек не хотел беспрекословно принимать то, что для него устроил кто-то другой, пусть и более умный. Этот упрямец хотел сам знать, что хорошо и что плохо. Для рая, не устроенного по его собственному разумению, ом, к величайшему огорчению бога, не годился.

Археологи, не верящие старым сказкам, утверждают, что первые люди появились здесь не ранее позднего каменного века, но спор этот не разрешен… Господин Дерянигала, директор музея в Коломбо, уверял меня, что древние цейлонцы и индейские колонизаторы Америки — один народ и что родина африканцев тоже неподалеку…

В ответ на мой пристальный взгляд этот маленький местный патриот улыбнулся и сказал:

— На меня не смотрите, я не в счет — мне сломали нос во время состязания в боксе. Но если вы хорошенько присмотритесь к лицам других людей на острове…

Древний тип населения сохранился, пожалуй, лучше всего среди веддов — прозябающих и вымирающих горемык, почти не затронутых цивилизацией. Еще недавно они на охоте пользовались только луком и топором. Когда-то они владели всем островом и их легендарная столица называлась Ланкапура. Древний поход арийцев против этой Ланкапуры описан в знаменитом индийском эпосе «Рамаяна».

Уже шла речь о том, как мало сведений получили мы в нашей школе об индийской скульптуре. Об азиатской литературе нам рассказывали немного больше, а это чуточку больше, чем ничего. Мы знаем кое-что о Гомере, но кто знает из личного чтения, что индийцы могут выставить против «Илиады» — «Махабхарату», а против «Одиссеи» — «Рамаяну»? В меньшем из этих эпосов свыше двадцати тысяч двустиший… К отличие от поэм Гомера, от которых в головах западных интеллигентов уцелело лишь несколько легенд и мифов, восточные эпосы живы, их многие знают, постоянно цитируют, причем не только в странах, где они были созданы. Мы это наблюдали во время всей нашей поездки — на Цейлоне, в Индонезии и в Индии. И все, о чем рассказывают эти поэмы, воспринимается там не как сказка, а как своего рода библейское историческое повествование, как настоящая история, проповедь морали, общественная наука, Словом, что угодно. Было бы недобросовестно говорить о братском отношении к народам Юго-Восточной Азии и при этом не пытаться хоть немного проникнуть в их душевный мир, до сих пор насыщенный образами древних эпосов. Это заранее лишило бы нас возможности понять другие виды их искусства, так как на Яве или в Камбодже истоками скульптуры, как и кукольного театра или балета, являются те же литературные произведения.

О Ланке «Рамаяна» повествует: правил там десятиголовый великан — король Равана, похитивший прекрасную Ситу, супругу главного героя поэмы, индийского принца Рамы. В Раму воплотилась четвертая часть бога Вишну… Все это несколько сложно, но дальше будет еще сложнее. Герой решает освободить свою супругу с помощью войска, состоящего из обезьян, которым командует генерал Гануман. В его распоряжении также полк медведей. Обратите внимание на то, что уже тогда арийские завоеватели вербовали своих союзников из других варварских, с их точки зрения, народов — обезьян и медведей.

После длительной войны, в которой было множество гомеровских поединков, возвышенных речей, а то и настоящего оружия, Равана терпит поражение. Освобожденная Сита — добродетельная восточная родственница западной и не совсем невинной Елены Троянской — отправляется с мужем домой, там происходят новые трагические события, но они уже не имеют отношения к Цейлону.

Более солидные факты о колонизации острова северными индийцами приводит буддийская хроника «Махаванса». В ней повествуется о бенгальском искателе приключений Виджая, который приехал в страну в 543 году до нашей эры и для отвода глаз женился на местной принцессе. С помощью своей дружины он завладел северной частью острова и стал основоположником династии из ста шестидесяти пяти королей, правивших вплоть до ликвидации последнего из них англичанами.

Племя, возглавленное наследниками Виджая, — сингалы. Они создали высокоразвитое сельское хозяйство, на искусно орошаемых полях выращивали рис. Племя быстро росло, и уверяют, что в его главном городе, украшенном монументальными зданиями, было три миллиона жителей. Но воевать оно не умело. Оно вскоре стало исповедовать буддизм — религию, способствующую медлительным раздумьям, отсутствию воинственности и уважению к жизни. И в результате плоды его трудов стали жертвой бесчисленных нападений индуистских завоевателей из южной Индии, в конце концов обосновавшихся на Цейлоне.

Ни миролюбивые сингалы, ни беспокойные тамилы не смогли противостоять португальцам. Еще до того остров видел греческих, римских, китайских и арабских мореплавателей, и эти встречи были не всегда приятны. Но все это нельзя сравнить со страданиями, которые цейлонцы испытывали с начала шестнадцатого столетия.

Передо мной лежит толстая книга англичанина X. Вильямса о Цейлоне. Он вздыхает над горькой участью туземцев, столкнувшихся с самым худшим видом современных оккупантов — португальцами. «Убийцы, звери, садисты, лиссабонские подонки», — такими эпитетами награждает он знаменитых конкистадоров. Через несколько страниц он характеризует голландцев, спустя сто лет сменивших португальцев, как еще более невыносимых пиявок. «Бесстыдно одержимые только своими торгашескими интересами, лишенные фантазии и всякого морального стержня…» Если у вас хватит терпения почитать еще немного, вы узнаете, что третьи и последние колонизаторы, в 1795 году сменившие голландцев, были вообще «хуже всех». Так пишет об англичанах англичанин, автор далеко не прогрессивный, в книге которого все время звучат жалобы на «преждевременный уход британцев с Цейлона».

Если англичане, сначала во всяком случае, были хуже всех, а голландцы лишь немногим лучше, зачем так ругать примитивных грабителей из Португалии? Они были забияками, охотниками пограбить, любили, насиловали, пытали и, разумеется, все это делали именем Христа. Но они были хотя бы храбры, действовали неприкрыто, то есть неумно, и в сражениях умирили дружно. Люди риска, рыцари фортуны, они никогда не овладевали полностью захваченной страной, ни умели эксплуатировать ее систематически и бесстрастно, что является единственным, практически действенным методом господства, могущим полностью уничтожить покоренный народ. Мы, чехи, испытали нечто подобное при фашистской оккупации, Цейлон — при голландцах и британцах. Португальцы были разбойниками, но бессистемными разбойниками, они даже проявляли какой-то личный интерес к туземцам: хотели превратить всех их в католиков. Протестанты — пришельцы из Голландии и Англии — плевали на проявление личного мужества, на рыцарское достоинство и прочую ерунду. Они подсчитывали. Вели дьявольски точную бухгалтерию, учитывавшую поступления от налогов и других источников дохода. Туземцев они не крестили, помимо работы просто не замечали их. Они холодно шагали через трупы, а это страшнее всего.

ПОЛЕТ АВТОБУСОМ

Португальцы убивали, не занимаясь судебным крючкотворством. А голландцы и англичане казнили даже реже и только на основании имеющих законную силу приговоров. И все-таки о первых оккупантах до сих пор говорят с несомненной симпатией и сотни тысяч цейлонцев с гордостью носят когда-то навязанные им португальские фамилии. А почему, собственно говоря?

Я вам расскажу, что произошло со мной как-то и Праге. До войны я жил в большом доходном доме, и с привратником у меня никогда никаких столкновений не было. Но как-то мы поссорились, и меня изумила накопившаяся за годы ненависть, с которой он на меня обрушился. «Что вы имеете против меня? — защищался я. — Если бы все квартиранты были такими, как я, у вас была бы не жизнь, а рай. Веду себя тихо, не забываю ключ, не бужу вас по ночам. У меня нет, как у моей соседки, собаки, которая пачкала бы лестницу. Я не похож на того соседа, который ежедневно приходит домой пьяным, звонит, орет на вас…». «Погодите, — не выдержал привратник, — если бы все квартиранты были такими, как вы, мне оставалось бы только повеситься. Дали вы мне когда-нибудь заработать? Звоните, для того я здесь и приставлен. Если собачка справит свою нужду на лестнице, мне дадут чаевые, и я с удовольствием уберу. Куда вам до соседа! Он умеет жить, сам пользуется жизнью и мне перепадает. Это джентльмен!»

Я не хочу сказать, что голландцы и англичане вели себя в колониях так же корректно, как я в пражском доме. Но я невольно вспомнил об образе мыслей своего привратника, когда на Цейлоне мне с такой симпатией рассказывали о португальцах: «Это были оккупанты, но рыцари!»

Первые два человека, с которыми мы поближе познакомились на Цейлоне, носили португальские фамилии. Шофера, с которым мы изъездили остров вдоль и поперек, звали Фернандо, фамилия его напарника была Де Сойса. Чудесные парни, работники национализированного цейлонского автотранспорта, они отлично знали свое ремесло и придали нашему турне особый блеск. Свою первую поездку большим автобусом с доверху нагруженным прицепом мы совершили по горному шоссе из Коломбо в Канди. Причем мало того, что в машине ехали чехословаки, но и сама машина была фирмы Шкода!

Фернандо был энтузиастом своего дела, и мы с самого начала совершили ошибку, зааплодировав ему после того, как он лихо преодолел какое-то действие тельно головоломное препятствие. Ему это понравилось, он улыбнулся, его зубы сверкнули, и с тех пор он почти никогда не делал меньше семидесяти километров в час. Тяжелая машина вместе с прицепом так летела но цейлонским дорогам, что люди и обезьяны — их там полным-полно — едва успевали прыгать в кювет.

Раз уж зашла речь о машинах и обезьянах, то надо сказать, что уличное движение на Цейлоне — независимо от нашего друга Фернандо — суматошно и ставит перед вами одну проблему за другой. Машин много, но велосипедистов еще больше. Повсюду мешают движению и тележки, которые тянут поразительно маленькие горбатые буйволы. Движение, как во всех нищих английских колониях, левостороннее. Одного этого для приехавших из Чехословакии шоферов было бы достаточно, чтобы у них глаза полезли на лоб. Официальная статистика свидетельствует о том, что большой процент несчастных случаев (двадцать два раненых и один убитый в день) происходит по вине шоферов, бывших под мухой. К безобразиям, вызываемым у нас в жару злоупотреблением пивом, здесь приводит напиток, настаиваемый на пальмовых орехах, — тодди. Как известно, пьяный, сидящий за рулем машины, гораздо опаснее пьяного, идущего пешком.

Фернандо никогда и ни с чем не сталкивался. Он вел машину так, что мы всегда проскакивали почти без царапин, а в это время Де Сойса, высунувшись из открытой дверцы, отчаянно сигналил другим машинам: «Убирайтесь сами подобру-поздорову в кювет!».

Де Сойсу мы прозвали «Брюшком лягушки», потому что брюшко у него действительно было, и он его еще подчеркивал, подвязывая саронгом. Впрочем, ведь вы не знаете, что такое саронг, или думаете, что его носят только натурщицы Гогена. Но это не так, ходят в нем не на одном Таити, притом в равной мере мужчины и женщины. Это полоса пестрой ткани, ширины которой хватает как раз от пояса до щиколоток. Концы ее сшивают, и получается трубка, которую надевают, как юбку, причем одно бедро крепко обтягивают, а оставшуюся с другой стороны ткань запахивают и верхний ее край укрепляют где-то подле пупка. Это практичная, легкая одежда, она не мешает вскакивать в автомобиль и, как это ни странно, не падает даже, когда в ней, стоя на полном ходу на подножке машины, оживленно жестикулируют.

«Брюшко лягушки» придавал большое значение красоте ткани и менял свои юбки по нескольку раз в день. Когда он появлялся в новом туалете, в автобусе каждый раз раздавалось восторженное «О-о-о-о!», и этот темнокожий человек с усами унтер-офицера старой австрийской армии раскланивался. Его саронги (особенно один, из красного шелка в зеленую клеточку) мне так понравились, что я купил себе нечто в этом роде. К сожалению, жена восстала против того, чтобы я надевал саронг, уверяя, что в юбке у меня недопустимый вид. «А как быть с такой замечательной материей?» — вздыхал я. «Найдем ей применение, — успокоила меня жена, — я сошью из нее блузку». Теперь вы понимаете, почему у нас мужчинам не подобает носить саронг.

Но и на Цейлоне его уже носят не все, он стал признаком принадлежности к низшей касте. Де Сойса был только напарником, он ходил босиком и в саронге, хотя и шелковом, по-английски говорить не умел. Главный шофер Фернандо занимал более высокое положение, носил европейскую одежду и ботинки, хорошо говорил по-английски. К Де Сойсе он относился как к подчиненному, но уважаемому коллеге и, доверяя ему время от времени руль, подмигивал нам, как бы говоря: «Пусть старик получит удовольствие, и не обижайтесь на то, что он ездит гораздо благоразумнее, чем я». В экипаж входило еще три человека, все они были в хлопчатобумажных юбках, и каждый из них стоял на несколько более низкой общественной ступени, чем другой. Первый был механиком, второй сторожем (он даже ночевал в машине), последний мойщиком (этот ехал и спал в прицепе).

У нас это показалось бы разбазариванием рабочей силы, но на Востоке подобные вещи считают вполне нормальными, ведь каждый из пятерых делает то, что может делать только он. Все вместе они составляли образцовый, неутомимый и всегда улыбающийся экипаж, и ехать с ними было очень приятно.

Фернандо держал себя как настоящий начальник экспедиции, возил нас по Цейлону, как по собственному поместью, время от времени подносил ко рту укрепленный у руля микрофон и давал пояснения. Стремясь доставить нам удовольствие, он рассказывал самые фантастические истории, причем ему в голову не приходило, что кто-нибудь может воспринять их как ложь. Рассказывая, он смеялся: мы тоже смеялись, слушая его, так что все было в порядке.

Во время наших гастролей в Джафне он расположился у моря, сбросил европейскую одежду и с удовольствием превратился в туземца. В обернутом вокруг бедер саронге, смуглый, растрепанный и улыбающийся, он был похож на добродушного людоеда, блаженно разваливался на днище перевернутого парома и, похлопывая по нему, приглашал: «Вот мой дом, можете ночевать здесь со мной. Ночью послушаете рыб: в полнолуние они тихонько поют: у-у-у… Но предупреждаю, грешники этого услышать не могут, так что потом не жалуйтесь, что я не со стопроцентной точностью информирую туристов!».

Как-то он рассказывал нам об искусстве местных колдунов. Некая голландка взяла стакан и стала пить воду. В это время она смотрела в зеркало и, увидев, как по отражению стакана пробежала ящерица, решила, что проглотила ее. У женщины началась неудержимая рвота, и казалось, что помочь ей уже ничем нельзя. Привезли из Вены на самолете известного профессора, но он не смог остановить рвоту, женщина таяла. Наконец позвали цейлонского колдуна, чтобы он применил черную магию. Колдун дал голландке какой-то напиток, ее немедленно вырвало, а он на глазах у женщины нашел в луже рвоты живую ящерицу, для верности принесенную им в рукаве. Пациентка плакала от радости и не поскупилась для него на золото.

Возвращаясь с небольшой прогулки, где нас угощали тодди, Фернандо гнал быстрее обычного и бормотал в микрофон:

— Я чуточку подвыпил, но вы не беспокойтесь. Я люблю людей, особенно чехов и абиссинцев.

— Почему именно абиссинцев? — хором спросили мы.

— А почему именно чехов, вас не удивляет? — расхохотался Фернандо, — Видите, какие вы!

ПУТЬ В ГОРЫ

Незадолго до нашего отъезда из Коломбо в Канди на ведущем туда шоссе произошел инцидент. Известный западный политик отказался остановить машину и поклониться, как это положено по обычаю, хорошеньким продавщицам кокосов, к чему цейлонская печать отнеслась весьма неприязненно. Допустите, что человек, приехавший в Пльзень, отказался хотя бы символически попробовать пиво; разве это не послужило бы почти что поводом для разрыва дипломатических отношений?

Для нас было, конечно, очень важно сохранение хороших международных отношений. Во имя этой высокой цели мы готовы были в любое время приветствовать красивых девушек. А кое-кто из нашей компании готов был от избытка усердия делать это не только символически.

Продавщицы кокосов были красивы, как, впрочем, и вся дорога. Коломбо расположено у моря, Канди — всего в ста пятидесяти километрах от него, но в горах. Ехать туда приходится по сложной, извивающейся серпантином дороге, через туннели, вдоль горных потоков и водопадов, так что независимо от политики было бы грешно не останавливаться время от времени, чтобы поклониться красотам и красоткам Цейлона.

Эта горная дорога имеет и другое, политическое значение. Пока ее не было, даже самые сильные в военном отношении чужеземцы не могли завладеть всем островом. Туземные короли отступали наверх, в Канди, и там, в почти неприступней местности, сохраняли что-то вроде суверенитета. Они научились интриговать и маневрировать между соперничающими друг с другом колониальными империями. Против португальцев объединялись с голландцами, когда побеждали голландцы — заигрывали с французами и англичанами. За власть они боролись так же жестоко и кровожадно, как их противники. Белые посылали наверх карательные экспедиции и жгли все, что встречали на своем пути; туземные властители нападали на гарнизоны и на поселенцев у моря, уводили их в плен и, когда хотели добиться удовлетворения каких-нибудь требований, посылали вниз отрезанные у них носы и уши.

Справедливо ли было бы утверждать, что этим жестокостям обучили кандийского короля белые? Туземные властители испокон веков применяли строгие меры по отношению к своим подданным и, воюя друг с другом за власть, тоже были не слишком разборчивы в средствах. Лишь небольшая часть из ста шестидесяти правителей, сменившихся на сингальском троне, умерла естественной смертью. Мы знаем сыновей, убитых отцами, и сыновей, убивавших отцов, братьев и любого, препятствовавшего осуществлению их честолюбивых и других желаний. Так, например, королева Ануля (пусть вас не вводит в заблуждение столь приятно и нежно звучащее для нас имя) умудрилась казнить мужа и пятерых любовников, каждого из которых она делала на некоторое время королем, пока ее не убил сын первого короля, занявший после этого трон. А о том, как пытали и преследовали людей во время правления последних кандийских властителей, даже писать не хочется. Женщин, мужья которых провинились перед королем, заставляли бросать собственных грудных детей под вращающиеся мельничные жернова, заключенных кормили в темницах мясом их родственников, по пути к месту казни осужденных сопровождали собаки, зарившиеся на их внутренности…

В книге о Гватемале я рассказывал о диктаторах Центральной Америки, описывал их своеобразное представление о правосудии. Оно казалось мне столь интересным и достопримечательным, что я посвятил ему целые главы. Признаюсь, что сейчас мне уже не доставляет удовольствия рыться в истории крупных и мелких гитлеров и устанавливать, как мало нового можно выдумать в этой области. Сейчас больше, чем их преступная изобретательность, поражают меня пассивность и частичное соучастие подданных, столетиями допускавших подобный произвол. Фантастично то, что могли придумать палачи, но еще фантастичнее покорность людей.

И это относится не только к страданиям, причиняемым посредством судебной машины. Глядя на постройки древних азиатских деспотов, мы задаем себе вопрос, как создавались колоссальные по своей трудоемкости памятники эпохи рабства: гигантские храмы, мавзолеи, пирамиды? И наиболее фантастическим нам кажется при этом терпение рабочих, позволявших принуждать себя к постройке этих бесполезных памятников. А самое невероятное из всего — тот ложный путь, на который удавалось направить искавшую применения творческую энергию.

В 1815 году англичане захватили и куда-то упрятали последнего правителя Канди. Они построили шоссе, а затем железную дорогу, и сейчас уже трудно понять, что являлось в этой райской местности таким серьезным стратегическим препятствием. Почти вдоль всего шоссе стоят теперь дома, что характерно для густонаселенного Цейлона. Трудно уловить, когда вы, собственно, выехали из Коломбо. Машина идет и идет, а улица все не кончается. И вдруг перед вами надпись, гласящая, что вы проехали тридцать пять миль и находитесь в Амбепузе. В данном случае я имею в виду перекресток, который мы проезжали несколько раз; в отличие от многих, сходно звучащих названий мы окрестили его «Общипанная Амбепуза».

Там, где не было домов, виднелись поля, покрытые молодыми сочными побегами риса падди. Среди них всюду стояли красивые птицы — paddy bird, напоминающие нашу цаплю. Я видел тысячи таких птиц, но свое гнездо они, по-видимому, очень хорошо прячут, так как цейлонская пословица обещает бессмертие тому, кто его найдет. Та же пословица гласит, что так же трудно найти в джунглях дохлую обезьяну или абсолютно прямую кокосовую пальму.

Самые прямые пальмы, которые нам пришлось видеть, росли в ботаническом саду Нерадения в конце серпантинной дороги, у въезда в Канди. Это прекрасный, обширный и роскошный парк. Он так велик, что его не скоро объедешь на машине. Там есть дом орхидей, перед которым чехословацкий садовник остолбенел бы от изумления. Цветы в нем напоминают восковые букеты, гроздья жужелиц, флажки с китайскими надписями. Некоторые из них чисто белые. Но знаете ли вы, сколько оттенков имеет белый цвет? Другие — серо-голубые, крапчатые, как редчайший фарфор. Там есть растения, которые, по-видимому, не дышат и не питаются, а живут и благоденствуют, лишь холодно, паразитически набухая. Если цветы зла существуют не только в воображении поэтов, то они растут именно там.

Мы сказали, что ботанический сад роскошен. Как же определить воздвигнутое недавно рядом с ним здание университета? Оно подчеркнуто демонстрирует пою пышность, тот факт, что при его постройке не считались с расходами. Глядя на него, невольно думаешь о целесообразности крупноблочного строительства — очень уж напоминает это здание о тех излишествах в архитектуре, которые недавно критиковал товарищ Хрущев. Например, бревна, которыми заканчивались деревянные крыши древних цейлонских дворцов, украшали резными слоновыми хоботами; теперь эти хоботы отливают из цемента и и изобилии укрепляют под крышами новых домов.

Университет в Канди является отделением более старого университета в Коломбо, в каждом из них по тысяче двести слушателей и слушательниц. Принимали нас там очень радушно, мы там и переночевали, мужчины у студентов, женщины у студенток — разделение строго соблюдается. Во время нашего спектакля студенты сидели слева, студентки — справа, И столовые у них отдельные. Как вы думаете, спрашивали наши хозяева, подобает ли, чтобы девушки и юноши обслуживали друг друга?

Наши актрисы жили в огромном здании, окруженном настоящей гаремной стеной. Студентам не разрешается выходить из своего общежития после десяти вечера, студенткам — после девяти пятнадцати. На игом настаивают отцы, которые в противном случае не доверили бы своих дочерей современным педагогам.

Недавно обретенной свободой пользуются в первую очередь мужчины, так уж принято. И одеваются они так же, как мы, тогда как студентки все, без исключения, ходят в сари. Но утром, увидев, как развевался яркий тонкий шелк одежд этих девушек, когда они по утренней росе шли в аудитории с книжками в руках, как выделялся он на фоне огромных цветов, растущих вдоль дорожек, — мы забывали о своих мелочных возражениях.