Помоги проекту - поделись книгой:
Пришло их много, мы сидели на открытой террасе, вокруг нас все время гремели выстрелы и сверкали молнии: наступал праздник дивали, когда часть жителей Бомбея встречают Новый год, бурно приветствуя его петардами и ракетами. Вопросы ставились также молниеносно и в упор.
Скажите, Фрид, вы знакомы с Пастернаком? Считаете ли вы, что придерживаетесь в своих романах метода социалистического реализма? Почему вы считаете, что это так? Разделяют ли остальные чешские писатели ваши взгляды? Издается ли у вас антисоциалистическая литература? Верно ли это? Что вы имеете в виду, утверждая, что каждый плохой, например, скучный роман — антисоциалистический?
Так продолжалось два с половиной часа. Что бы вы ответили на вопрос, почему у нас нет автора романов, пользующегося такой же мировой известностью, как Затопек? Мне пришлось признать, что в литературе у нас положение диаметрально противоположное ситуации в легкой атлетике. На гаревых дорожках у нас прекрасные бегуны на длинные дистанции и не хватает спринтеров, литературе же не хватает большого дыхания и выдержки для романа, но зато отмечается изобилие легконогих лириков. А их, к сожалению, трудно переводить. Вот нас на мировой арене и представляет главным образом Гашек.
Мульк Радж Ананд мужественно поддерживал меня. Частый гость Праги и знаток положения в нашей стране, он убедительно указывал на множество положительных явлений в нашей культурной жизни. Называл обычные тиражи наших книг, которые везде — не только в Индии — считаются невероятно высокими. Подчеркивал роль эмансипированных женщин в нашей литературе; для примера он привел имя той, которая редактирует и переводит у нас его книги. Она умна, энергична, работоспособна, как мужчина, и при этом хорошая мать и очаровательная женщина. «Что вы скажете на это, индийские девушки?» — восклицал он.
Это был очень интересный вечер. Своим гамом, ураганным огнем вопросов и присутствием чрезвычайно любопытных корреспондентов всевозможных газет он резко отличался от интимной обстановки, в которой проходит у нас большинство таких бесед. Эту школу должен был бы пройти каждый из участников наших дискуссий. Он встретил бы там неожиданно много новых друзей и достаточно беспощадных противников. Труднее всего приходится с противниками, которые искренне считают себя передовыми, но при этом в их глазах сверкает огонек странной принципиальной либеральности, оторванной от реальной почвы и в первую очередь от почвы собственной родины, Индии. Вам приходится выдерживать взволнованный взгляд этих глаз и отстаивать — все время учитывая настороженное внимание сотрудников буржуазных газет — свою правду.
Вы знаете много такого, что этим людям неизвестно, вы приехали из страны, у которой в прошлом конкретный опыт фашистской оккупации и много лет практики в создании чего-то кардинально нового, смелого. И все-таки вам приходится терпеливо опровергать каждое неверное утверждение, которое выдвигают ваши оппоненты. Повышать голос или ссылаться на чей бы то ни было авторитет бессмысленно. Здесь эффективен только прямой ответ, здесь нельзя ни уклониться, ни тактически сманеврировать.
Два с половиной часа — большой срок. После этого вы чувствуете настоятельную потребность отдохнуть, просто выспаться. Но и в этом отношении в Бомбее все не так, как дома: спать вам не дадут. Для вас подготовлена дальнейшая программа, и она заполнит следующую главу.
КИНОШТРУДЛЬ
Начну несколько лирически. В прошлом году я нашел в баррандовском ущелье гнездышко, искусно сплетенное из сухих стебельков, перышек и кусочков кинопленки.
Не удивляет ли вас иногда, насколько прочно это в сущности недавнее изобретение вошло в наш мир, а в данном случае даже в мир животных? Чувствуете им, как ловко эта целлулоидовая ленточка обернула нас вокруг пальца?
Кино! Не знаю, как у современной молодежи, но в моей, еще совсем недавней молодости кино играло большую роль. Большую, чем мотоциклы, хоккей и жевательная резинка. Все девчонки нашего класса вздыхали над фотографиями Анны Ондраковой и подобных ей бесенят или роковых красавиц типа Греты Гарбо. Все мальчишки преклонялись — правда, без вздохов — перед Чаплином или Тондой Миксой.
Звезды! В Индии был такой случай. В ответ на вопрос, когда можно увидеть на небе Южный крест, нас растерянно спросили; что вас, собственно, интересует? Созвездия? Разве у них есть имена?
Зато имена кинозвезд знал каждый ребенок. Дилип Кумар? Мадхубала? Кто же их не знает? Дилип играл в этом году в стольких фильмах, его лицо величиною в несколько квадратных метров с усиками или без них светилось у входов во все индийские кино. А Мадхубала? Кто не знает ее длинной тонкой талии и не смог бы наизусть перечислить драгоценности на ее носу?
О кинозвездах мы читали в газетах, повсюду встречались с их фотографиями. В статье, озаглавленной «Новые магараджи», писали, что кинозвезд слишком мало по сравнению с огромным количеством выпускаемых фильмов и некоторые из них параллельно снимаются в пятнадцати главных ролях. Хотя кинозвезды получают миллионные гонорары и живут во дворцах, жизнь у них далеко не завидная. Поклонники готовы их задушить, по Бомбею они могут передвигаться только в лимузинах с завешенными окнами, и полицейские вынуждены дубинками прокладывать нм дорогу от машины к дому.
Между прочим, общая истина: в каждой любви таится ее ядовитая противоположность. Как странно мстим мы иногда тому, перед кем преклоняемся! Как преследуем его назойливым, даже нечистым любопытством, как внимательно прислушиваемся к сплетням и анекдотам, распространяемым о нем, как часто не даем ему возможности хоть немного пожить личной жизнью, свободно вздохнуть. Не потому ли так много обожаемых публикой людей кончало жизнь насильственной смертью? В каждой религии вы найдете этот культ под различными названиями. Говорят об «агнце, взявшем на себя грехи людей», и потом этого агнца любовно жарят и съедают. Разве Сократа, Жанну д’Арк, Ганди и тысячи других убили одни только открытые враги?
Вот в какие странные закоулки человеческой души можно заглянуть благодаря такому обыденному явлению, как интерес к кинозвездам. К звездам, которые в наше время, особенно в странах, где этот интерес намеренно культивируют, пожалуй, занимают место популярнейших идолов, живых небожителей. Правда ли, что мы в Чехословакии не мучим так наших актеров? Да, не мучим, и это большой прогресс. Но и не так любим.
Индийские кинозвезды — это классические жертвы двояких чувств своих поклонников: любви и ее противоположности. Поклонники дают им все, но при этом все у них отнимают; превращают их в неограниченных властителей сердец и одновременно в узников; их любят все, и в то же время на них выжжено клеймо касты, которую дозволено любить всем. Ведь мы уже упоминали о том, что, по сложившемуся испокон веков обычаю, общественное положение индийских киноактрис немногим отличается от положения женщин древнейшей профессии — проституток.
Но вернемся к нашему репортажу об изнурительной программе дня. Мы остановились на описании ураганного огня вопросов во время беседы с литераторами. В половине одиннадцатого ночи мы поехали в другое место, в частный просмотровый кинозал. Глаза сами прикрылись, нервы попытались поглубже погрузиться в мягкое кресло, оператор включил проекционный аппарат, и начался кинопонос… Что это — опечатка? Как знать… понеслись тысячи метров пленки. Нам предстояло увидеть потрясающую программу, длившуюся свыше трех часов.
Бомбейские фильмы вообще гораздо длиннее наших. Во-первых, там все происходит медленнее, чем у нас, — у людей море времени, целый Индийский океан. Во-вторых, зрители хотят получить за малые деньги много музыки, а так как они выдерживают музыку, включая танцы, в неограниченном количестве, продюсеры обволакивают жалкие каркасы своих сюжетов огромным количеством ваты. Они способны превратить все что угодно в торжественное праздничное зрелище, положив при этом в основу кровавую трагедию, захватывающее приключение, увлекательное и интригующее событие, драму со стрельбой, сентиментальные и трогательные переживания, веселые проделки, вызывающие гомерический смех… Словом, для этого есть множество специальных терминов, если вещь не называют просто опереткой. Произведение, полученное в результате таких наслоений, называют у нас штруделем.
То, что мы в эту ночь увидели, было мастерским произведением этого рода, многослойным штруделем, блестящим боевиком для внутреннего рынка. Вспоминаю, как американский комик Аллен по-своему разъяснял известное выражение «Ars longa, vita brevis»:[2] «Искусство велико. Оно таких же размеров, как очереди у касс».
Размеры этого растянувшегося на часы боевика соответствовали его способности привлекать публику в кино. В нем рассказывалось о красивой, видимо, сказочно богатой девушке, всей душой увлекавшейся балетом. Пресыщенная поверхностными современными танцами, она просит строгого преподавателя классического балета заниматься с нею. У преподавателя красавчик сын, которого он обучает танцам вместе с нею. Вы, конечно, не догадываетесь, что после целого месяца тренировки тела и разучивания любовных балетных сцен между учеником и ученицей возникли чувства более нежные, чем положено простым партнерам. Богатый поклонник девушки и ее строгий учитель, разумеется, неприятно поражены зарождающимся у них подозрением. Они всеми силами стремятся прервать нежную связь молодой парочки. Между тем бегут часы киновремени, а штрудль все наслаивается и наслаивается, пока наконец при помощи телепатии, магнетизма и религиозных чудес все не кончается так, как полагается в этом «длительном» виде искусства.
Рукав, в котором оказывается в конце концов рука, конечно, роскошен, расшит золотом, и вообще все изобилует красками, изюминками, белыми водяными лилиями, зелеными фисташками и густой подливкой из розового сиропа. На все намекают танцем, цветами, все насыщено мифологической символикой, низменная эротика голливудского типа не допускается. Например, героиня демонстрируется в шикарных брюках для верховой езды, в каком угодно танцевальном одеянии страны, но ни в коем случае без него или почти без него. При каждой щекотливой ситуации объектив кинокамеры вовремя отодвигается, кадр затемняется. Знаете ли вы, что в Индии вырезают из ввезенных из-за границы фильмов даже заключительный поцелуй?
Такая строгость поражает приехавшего с Запада человека, сбитого с толку полной эротики индийской скульптурой или фаллическим культом, до сих пор процветающим в храмах. Да и в повседневной жизни, которую он встречает по пути, много неприкрываемой наготы. Лишь в кино она полностью отсутствует. Там царит только неприкрытое стремление к наполнению кассы, а для этого нужны другие аттракционы.
Было бы несправедливо поставить здесь точку и не сказать, что у молодой индийской кинематографии есть свои достоинства. Ее техническая оперативность уже сейчас поразительна, в Индии кинематографисты работают быстрее и дешевле, чем у нас. Наряду с фильмами, которые представляют собой рыночный товар, там ежегодно создаются замечательные произведения, получающие высокую оценку на международных фестивалях. Вспомните «Два бигха земли», фильмы с Радж Капуром, «Мать Индии», которые мы видели на наших фестивалях. Это выдающиеся фильмы, свидетельствующие о появлении новой великой державы в искусстве.
Но тот, кто хочет узнать, что предпочитают сейчас смотреть в Индии, не должен пренебрегать такой сладенькой стряпней, какую сегодня случайно отведали мы.
ГРИФЫ И ЧЕРВИ
Это была любовь, длившаяся с первого взгляда до двадцатого, потом она испарилась. Но в короткий период ее расцвета мы, глядя на нее, подталкивали друг друга локтями.
Наш голубоглазый Войтик добряк и к тому же профессиональный актер. Он не может не говорить женщинам то, что все они так любят слушать, — комплименты. Готов льстить им с утра до ночи, и удивительно, что при этом ни одну из них не смущает, что он 1 небольшими изменениями повторяет одно и то же. А так как с течением времени добряк и актер слились в нем, он стал истинным артистом, и в первую очередь сам верит тому очарованию женской красоты, о котором говорит.
Но на этот раз он держал в объятиях удивительно обаятельное существо, и это вывело из равновесия даже нашего милого Войтика. Комплименты, расточаемые почти автоматически, перестали быть затасканными, обрели вдруг свежесть. Эта бомбейская девушка
Во время пятого танца кто-то увел ее, и Войтик, неспособный сразу пойти танцевать с другой, отошел и уголок, чтобы закурить.
— Мисс Джиджибхай очаровательна, не правда ли? — спросил его кто-то из наших индийских друзей, подавая ему огонь, — Она из касты парсов.
— Парсов? — изумленно перебил Войтик: такой девушки у него еще не было. В пресловутом списке девушек, с которыми он переписывался (читатели уже слышали о нем), были воинствующие атеистки, верующие христианки, еврейки, в последнее время мусульманки и индуски, но религиозная секта парсов до сих пор отсутствовала. — Да ведь это те, что своих покойников не хоронят в земле и не сжигают. Относят их на Башню молчания, чтобы там их сожрали…
— … грифы, — договорил наш индийский друг, когда чех вдруг осекся.
— Грифы… — повторил через некоторое время Войтик, блуждая взглядом среди танцующих пар, пока не остановился на красивой мисс Джиджибхай. — Неужели кто-нибудь может быть добровольным последователем такой страшной религии?
Индиец рассмеялся и пошел в другой угол, где кто-то тоже хлопал себя по карманам в поисках спичек, Войтик остался один. Едва умолкла музыка, он раздавил сигарету в пепельнице и поспешил в середину зала. Он не собирался снова уступать кому-либо свою партнершу.
И вот он держал ее в объятиях, ее волосы благоухали, глаза улыбались лукаво и в то же время покорно. А под правой рукой он чувствовал ее обнаженную спину. Но все обаяние исчезло. Войтик не мог отделаться от отвратительного представления: грифы! Когда это существо перестанет дышать, оно достанется стервятникам. Он слышал их крики, видел их огромные отвратительные силуэты с изогнутыми клювами и лысыми шеями. Знал и воронов, летавших по всему Бомбею, наблюдал вблизи пуговички их пристально глядящих глаз и твердые когти, пока что впивавшиеся лишь в рамы гостиничных окон…
Девушка почувствовала: что-то изменилось. Покорность начала постепенно исчезать из ее глаз, в них осталась только улыбка, но и та становилась все более трезвой. Танцор безнадежно умолк, его объятие стало вялым — женщины безошибочно чувствуют такие вещи.
Когда музыка смолкла, он тоже заметил, что его партнерша отдаляется от него, и, вероятно, навсегда. Он не хотел просто так опустить руки, стыдился той быстроты, с которой перегорел его восторг. Может быть, не следует без боя отдавать грифам это прекрасное, животрепещущее существо, которое он все еще обнимает.
— Еще один танец, — неуверенно попросил Войтик.
— Мне хочется пить, — сказала она, давая этим понять, чтобы он отпустил ее. А когда он растерянно послушался, добавила: — Может быть, вы мне скажете, о чем вы во время танца так упорно думали?
— Я… мне о вас сказали… Я ходил вчера смотреть на деревья подле Башни молчания…
Она недоумевающе подняла брови.
— Я… — снова начал Войтик. — Вы мне страшно понравились, у вас такие изумительные глаза… И когда и представил себе, что как раз на них сядут…
— Грифы? — рассмеялась девушка, — Да, когда-нибудь. И потому вы сейчас так охладели? Знаете что? Вы тоже не были мне противны. Но и мне случалось кончиком ботинка перевернуть камень, заросший травой. Там было такое… — Она решительно отвернулась и отошла к столу с напитками.
Все, кому это выгодно, процитируют по такому поводу двустишие Редьярда Киплинга: «О, Запад есть Запад, и Восток есть Восток, и с места они не сойдут».
Понимал ли господин Киплинг, в чем суть? Он родился в английской семье именно в Бомбее и мог кое-что знать. Жаль, что он не захотел узнать хоть немногим больше того, что усвоил тщательно ограждаемый ум общества, делающий выводы на основании столь скудных познаний.
Тому, кто стремится обеспечить себе господство над чужой страной, недостаточно чувствовать себя там просто иностранцем. Он должен считать себя выше стоящим, причем неизмеримо выше стоящим иностранцем. Фашисты в Чехии, англичане в Индии — какую пеструю мешанину мифов, суеверий, предрассудков, больших и малых чувств пришлось официально выдвинуть и объединить в карикатуру на закон или так называемую научную истину, чтобы создать что-то вроде общественного строя!
Империалист Киплинг сказал свое слово, и оно уже стало достоянием прошлого. Станет ли теперь товарищ писатель из Чехословакии утверждать, что между Востоком и Западом вообще нет никакой разницы? И не подумает. Он слишком хорошо знает, какой отпечаток накладывает на человека хотя бы домашнее воспитание. Человеку кажется, что варить надо именно так, как варила его мать, что отрыжка — типичный признак некультурности и что, пожав руку цыгану, надо поскорей пересчитать собственные пальцы. Все эти истины чертовски глубоко запечатлеваются в наших умах и отнюдь не помогают тому, кто отправляется за границу укреплять дружественные связи. Нет необходимости обращаться за примерами к Киплингу. Мы можем в нашей собственной литературе прочесть, что чешский крестьянин был чешским крестьянином, а чешский батрак — чешским батраком и их дети — так же как Восток и Запад — не должны были сходиться. Они оказывались в том же положении, что Ромео и Джульетта, хотя Монтекки и Капулетти были одинаково богаты и верили в один и тот же вымышленный закон, в силу которого их семьи стояли выше других.
Мы не собираемся недооценивать силу, которая приковала Маришу к нелюбимому мужу и довела ее до убийства[3]. Мы отлично знаем огромную власть предрассудков, денег, сыновней покорности, официальной морали, религии, но ничего ими не оправдываем, не считаем их последним словом мудрости, не капитулируем перед ними, подобно Киплингу, Английское владычество в Индии, каким его изображал Редьярд Киплинг (хотя в остальном он замечательный писатель), основывалось на незыблемости предрассудков. Точно так же, как сейчас, сохранение мира во всем мире связано с их полным искоренением.
Предрассудки — великая сила, и потому установление мира — нелегкое дело. Но, присмотревшись к ним получше, каждый убедится, что достижение мира не безнадежно. Куда девались препоны между дочерью кулака и батрацким сыном? Они были сильны, но у нас в Чехословакии уже исчезли. Восток и мы? Тысячи препон, различий; по-разному стряпают хозяйки, не похожи погребения и свадьбы, разный цвет кожи у людей, иная форма глаз, некоторые даже читают справа налево…
Нет, друзья, мне и в голову не приходит недооценивать различия. Столкновение грифов и червей само по себе, конечно, бессмыслица, но оно может внести непоправимый разлад в отношения людей, которых влечет друг к другу. Вероятно, вы хотели бы знать, чем кончилась встреча индийской девушки Джиджибхай и чешского юноши Войтика. Но как раз это не имеет для нас никакого значения. Хорошо или плохо — один этот случай не меняет задачи, стоящей перед каждым из нас. И перед вами тоже.
КОЛЕБАНИЯ ВОЗДУХА
Райс Чан виртуоз игры на инструменте, называемом ситар. В этом слове чувствуются отзвуки названий нашей цитры и гитары, но индийский ситар по сравнению с классической простотой этих инструментов гораздо роскошнее и темпераментнее. У него выпуклый резонирующий корпус; длинный гриф с колками тоже выглядит сложнее. Вдоль грифа тянется желобок, пересеченный перегородками, некоторые из стальных струн все время звучат, создавая взволнованный звуковой фон, в то время как музыкант пальцами правой руки вызывает из остальных струн вибрирующую, живую, изменчивую мелодию.
Сам музыкант, поразительно бледный молодой человек с козлиной бородкой, слегка напоминает оркестранта негритянского джаза Диззи Джилеспайя. И то, что он играет, — называется это рага — также поразительно: суховато и сумасбродно, порой словно создано в трансе.
Маэстро вышел на подмостки в сопровождении барабанщика и двух юношей, которые сели рядом с ним и молча на него глядели.
— Для чего они здесь? — спросил я своих друзей.
— Просто так, — ответили они, — for moral support.
Для моральной поддержки? Да. Их присутствие помогает музыканту справиться с волнением, облегчает контакт с публикой и чуточку подчеркивает его значение, подымает престиж, Двое сопровождающих это не очень много, поясняют наши друзья. Некоторые музыканты приводят на подмостки десяток, а то и больше своих товарищей.
Сначала это кажется смешным, но потом, как всегда, находишь аналогию у себя на родине. Разве нет у нас актеров, которые хотят, чтобы их жены сидели на каждом спектакле в определенной ложе? Разве многие концертные певицы, отлично знающие наизусть свою партию, не сжимают судорожно в руках нотный листок именно для моральной поддержки? Хороший индийский музыкант импровизирует свое выступление. Единственное и неповторимое произведение возникает при данной ситуации, в данном настроении. Что же удивительного, если он старается обеспечить себе более основательную поддержку, чем наш актер или певица?
Райс Чан вышел на подмостки с почти кокетливо взволнованным видом, опустив длинные ресницы и крепко сжав губы, Едва сев и взяв в руки инструмент, он начал жевать. Очевидно, принес во рту бетель и теперь лихорадочно разжевывал его. Не знаю, насколько притупилось у него восприятие острого корня, который вместе с листьями бетеля кладут на язык. Если он реагирует на них так же, как я, начинающий, то это должно оказывать некоторое время сильное наркотизирующее действие. После первых движений челюстями мне казалось, что мои десны разъедает кислота, имеющая привкус гвоздики. Чувство было такое, какое испытываешь у зубного врача: жгучая боль во рту, который становится центром вашего тела, да что я говорю тела — всей Вселенной. Мозг погружен в жужжащий туман, мысли расплываются, не могут ухватиться за что-нибудь определенное.
Если Райс Чан испытывал при жевании бетеля что-либо подобное, то это, конечно, замечательный способ отвлечься от страха, от публики и для начала положиться только на вышколенные пальцы, способные механически исполнять прелюдию. Раздались первые звуки; их прервало полуавтоматическое подтягивание колков, затем последовало несколько звуков, показывающих барабанщику, с собачьей преданностью следящему за музыкантом, какая тональность будет положена в основу сегодняшней импровизации. Тотчас же, без всякого перехода зазвучал табли — двойной барабанчик. Барабанщик то легко прикасается к точно настроенному кожаному барабану, то сильно ударяет по нему.
Ситар теперь звучит увлеченно, непрекращающийся шорох свободных струн (что-то вроде звучания бурдонных трубок в нашей волынке) образует просто фон, а не гармоническое дополнение основной мелодии, порождаемой точными движениями пальцев музыканта; а она бежит, подскакивает, шелестит, насмешливо мурлычет. Мелодия, задыхаясь, взбирается вверх и падает вниз, ускоряется и замедляется, музыкант отважно жонглирует темой, сжимает и растягивает ее так, что она становится тягучей, эластичной, скользит и стонет и неизменно оправдывает ваши с каждым пассажем растущие ожидания. Все время в исполнении Райс Чана есть какой-то индивидуальный, и взволнованный элемент протеста, резкой нарочитости, а порой — тем более поражающая вас — нотка мягкой нежности.
Какова же сама мелодия? Арабеска, нарисованная одной линией, лента, укрепленная на конце палочки китайского фокусника, создают свое собственное пространство, связанное лишь с самим собой, созвучное лишь собственному изгибу, созданному за секунду до того и сохранившемуся в нашей зрительной или слуховой памяти, — музыка волнующая, своеобразная, способная надолго приковывать наше внимание, хотя и мало напоминающая то, что мы привыкли называть музыкой.
Райс Чан все так же бледен, сосредоточен, поглощен создаваемым им самим музыкальным строем. Он меняет длину струн, оттягивает их в сторону от точного порожка ладов, скользит на грани между потами, извлекает из струн все, что они могут дать, не лопнув, заставляет звук извиваться в полете, дует ему под крылья и снова позволяет мелодии ускользнуть и раствориться в бесконечности.
Странное наслаждение чувствуешь, слушая чужую музыку, даже если она, как все чужое, не сразу, нелегко усваивается. Поэтому не удивительно, что
Затем наступил черед Европы. В ответ на индийский концерт за рояль сел наш дирижер, ударил сразу всеми десятью пальцами по клавишам, и впервые за весь вечер прозвучал аккорд. Трезвучия нагромождались на трезвучия, все было полно буйных красок, медвяного аромата чешских лугов и рощ. Этот музыкант тоже импровизировал, но его музыка была проникнута стихийной романтикой полных любви воспоминаний. Он снова и снова погружался в пучину Сметаны и явно не мог насытиться этим…
На этот раз наши хозяева слушали так, как до того слушали мы. Одни с искренним интересом, другие с облегчением вздохнули, когда прекратилась игра.
Дамаянти Джоши владела своим телом так же искусно, как владел пальцами Райс Чан. Это была великолепная танцовщица. Сначала мы установили, что она красива, по-настоящему обольстительна. На ней была скромная шелковая одежда, расшитая золотом, конец длинной юбки продернут между ногами. На груди было повязано кружево — иногда это производит такое впечатление, будто индийские танцовщицы носят бюстгальтеры поверх одежды.
Дамаянти показала нам классический танец, созданный, очевидно, еще в те времена, когда мужчины были мужчинами, и ничто не могло становиться вровень с ними. Она превратилась в драгоценность, в нечто безмерно желанное, но не могущее существовать само по себе. Она пристально смотрела вперед, не на кого-нибудь определенного и все же так, что у каждого мужчины создавалось впечатление, будто именно его она избрала своим защитником. Дамаянти сверкала зубками, слегка покачивала бедрами, смеялась глазами, звенела браслетами на щиколотках. Вот она взмахнула руками, и вокруг стала извиваться гирлянда из мужских сердец, нанизанных одно за другим, — Дамаянти могла делать с ними, что ей вздумается.
Танцевала своенравная знатная дама, и все-таки мужчины не робели перед нею. Это была только выполненная с величайшим искусством марионетка, которую для отрады господина наделили жизнью. Ее вариации на одну и ту же тему длились без конца, были прихотливы, сложны, продолжались так долго, что шея i лицовщицы покрылась потом.
Танец покорил всех нас, на этот раз даже тех, чей слух вообще склонен воспринимать лишь европейские мелодии. Девушки были увлечены так же, как юноши, хотя танец предназначался для воздействия главным образом на чувства мужчин. Для всех важно было
Дамаянти благодарила, сложив руки, и по ступенькам спустилась с подмостков прямо к нам. Оказалось, но она маленькая и хрупкая, хотя на сцене держались уверенно и производила впечатление хорошо вылепленной статуи. Ко всему она во время разговора еще надела очки, чтобы лучше видеть своих собеседников.
Нарушила ли она иллюзию? Наоборот. Уважение и восторг лишь возросли: они обогатились умилением перед бренной человеческой оболочкой, способной подняться на такую высоту. Благодаря искусству человек подымается над самим собой. Бледный Райс Чап выразил эту истину при помощи струн, хрупкая Дамаянти Джоши — движениями своего тела. Оба они лишь слегка поколебали воздух; доиграли и дотанцевали, и, казалось бы, ничего не осталось — публика разошлась и обыденная жизнь продолжается по-прежнему. Но совсем ли по-прежнему?
Нет. Что-то прибавилось. Человек живет не толь-о хлебом насущным, его день проходит не только в заботах о безопасности, о преодолении стихий. Есть еще наслаждение красотой, максимальным приближением к совершенству, искусством.
РАЗНАЯ КРАСОТА
Тому, кто привык к правилам греко-римской борьбы, американский кэтч, монгольский поединок орлов или малайский обмен пинками могут показаться странной, даже смешной разновидностью того, что некогда выло красивым развлечением людей.
Еще несправедливее бываем мы, применяя греко-римские каноны к искусству. Аполлону Бельведерскому или Венере Милосской мы покоряемся безоговорочно: это красота. Византийской богоматери, готическому распятию или атлантам барокко приходится с нами труднее: мы считаем, что это соперники скорее интересные, чем красивые. Но когда в борьбу вступает скульптура Черной Африки или американских индейцев, то мне непрерывно мерещатся свистки арбитров: так и сыплются недозволенные приемы, удары ниже пояса. Не называя эти произведения просто варварскими и грубыми, мы снисходим до того, что расцениваем их как своеобразные, курьезные.
За последние несколько десятилетий мы чуточку исправились, Пикассо и другие художники научили нас понимать хотя бы негритянскую скульптуру. У нас появился вкус к обаянию так называемых примитивов. Способствовали этому и археологи — они усердно принялись за раскопки, вытащили и выставили многое из хранившегося в кладовых музеев; новая техника репродукции, фотодеталь и фильм стали распространять столько различных видов красоты, что позиции, занимаемые якобы единственной красотой, греко-римской, значительно пошатнулись.
Викторианская Англия еще пыжилась, поддерживая в неприкосновенности старые эстетические нормы. Все чужое, то есть непривычное, нехристианское и, следовательно, безнравственное, действовало ей на нервы. Она обжиралась, например, индийскими изделиями и в то же время умудрялась видеть в создателях этих сокровищ лишь грязный сброд, отсталых детей. Говорить о том, чем украшают туземцы свои храмы, так же считалось «шокинг», как обсуждать эстетические качества рисунков в общественных уборных. Менее десятка лет отделяют нас от того времени, когда английский профессор археологии Вестмэкотт заявил-. «Ничто, не привлекает нас к занятию скульптурой Индостана. Она совершенно не способствовала развитию изобразительного искусства. Ее уровень настолько низок, что как отрасль искусства она не представляет никакого интереса».
Все сказанное лишь «примечания на полях». Мы просто протираем очки, готовясь к первой встрече с индийской скульптурой, а так как таких встреч будет на нашем пути много, хорошо с самого начала разобраться в трудностях, которые нас ожидают. Люди, склонные выражаться ученым языком, сказали бы, что наши замечания можно свести к тому, что имеются препятствия внешние и внутренние. Внутренние заключаются в нашей все еще недостаточной подготовке к оценке непривычного, чужеземного типа красоты, которой нас не научили вообще; тем более не сделала этого школа. Внешние препятствия возникли по вине английских и других колонизаторов: они ответственны за плохую сохранность памятников древности и за недостаток стремления к их правильной оценке.
Наше паломничество к великолепному, хотя и труднодоступному искусству Индии начинается неподалеку от бомбейской гавани, на острове Элефанте.
Город с праздничным шумом ракет и фейерверков остался позади, моторная лодка пробирается между строгими корпусами стоящих на якоре заморских железных гигантов. «Смотрите», — вздыхают чехословаки и тщетно пытаются объяснить своим здешним друзьям, почему для нас каждое большое судно овеяно романтикой, даже если оно перевозит джут или нефть.
Лодка причаливает на мели у тихой рощи, некоторые деревья здесь растут прямо в морской воде, сильно насыщенной солью. На берегу ожидают носилки, на случай если кто-нибудь из белых туристов захотел бы продолжать свой путь подобно сагибам. Снует здесь и стайка мальчишек, которые с криком представляются нам в качестве «камерокули»: они готовы за вознаграждение нести фотоаппараты иностранцев, весящие несколько сот граммов.
Но мы, устояв перед соблазном, подымаемся на холм пешком по вымощенной черной брусчаткой дороге. Оказывается, что идти недалеко, и через несколько минут мы стоим перед входом в тысячелетнее святилище.
Его называют пещерным храмом, но не воображайте, что вы увидите естественную пещеру. Может, что-нибудь в этом роде здесь когда-то и было устроено для выполнения религиозных обрядов, но сейчас от этого и следов не осталось. Сейчас перед нами величественное дело рук человеческих; целый комплекс залов и помещений, выдолбленных глубоко в скале, со сводами, поддерживаемыми колоннами. Колонны мощные, внизу четырехугольные, приблизительно на половине высоты они сужаются, становятся круглыми, а их капитель напоминает мягкую подушку, как бы расплющенную тяжестью свода. Потолок ровный, главный зал высок, прохладен, полон воздуха. Посреди зала массивные стены отделяют охраняемый атлантами вход в небольшое помещение, собственно святилище, где с пола подымается каменный фаллос, символ пола бога Шивы.
Шиве посвящен весь этот храм, заложенный во времена, когда после кратковременного господства буддизма в Индии снова возобладал индуизм. (Если кого-нибудь удивляет, что Будду почитают в соседних странах больше, чем на его родине Индии, пусть он вспомнит о христианстве, которое тоже распространилось повсюду больше, чем в стране своего зарождения.)
Согласно учению древней индийской религии, Шива был первоначально богом разрушителем. Созданием и сохранением мира ведали два других бога. В период, когда строился храм в Элефанте, Шива занял первое место в святой троице, внешний облик его смягчился, и в его лице воплотились все три божественных аспекта: созидание, сохранение и разрушение. Этот его триединый облик олицетворен в центральной скульптурной группе святилища.
О статуях этого святилища и идет речь. Их здесь немало. Они колоссальны, мастерски выполнены, специалисты считают их вершиной индийского искусства. Храм имеет три входа, по обе стороны каждого из них каменные горельефы, изображающие деяния Шивы. Такие же два горельефа обрамляют центральную статую. Все они глубоко врезаны в стены, словно создатели их стремились к тому, чтобы они были всегда погружены в таинственный полумрак.
Шива на них живет, созерцает, танцует, карает, совершает чудеса, бывает грозным и ласковым. Мы видим здесь сцену свадьбы великого лучезарного бога с прелестной маленькой Парвати. Невеста скромно опустила голову, кто-то из родственников мягко подталкивает ее к жениху. Центральные фигуры окружены на горельефах множеством других, главным образом богами индуистского пантеона. Их очень легко узнать по животным, на которых они обычно ездят. У Шивы — свой бык, колесницей для Брахмы служит лебедь, а Вишну летает на орле. Видим мы здесь и Ганеша, толстого сынишку Шивы, который, как маленький Эдип, хотел стать между отцом и матерью. Шива отрубил ему за это голову, но затем вместо нее дал голову умного слоненка. Здесь целый отряд небожителей и их возлюбленных; длинноногие, очаровательно выполненные фигуры. Непонятно, как это Европа после стольких столетий даже не дала названия этому искусству!
Быстрее всего убеждает и меньше всего нуждается в комментариях огромный бюст трехликого Шивы. Вперед смотрит лик Хранителя. Он сосредоточен, уравновешен, всеобъемлющ, он должен выражать единство всех противоречий, его атрибут — плод. Влево в тень повернут профиль Разрушителя, В нем пет карикатурной свирепости, это не демон разрушения, а упорный, непоколебимый завоеватель. Чувственный рот прикрывают солдатские усики, из кулака выглядывает голова ядовитой кобры, в волосах змеи и символы смерти. Вправо глядит лик Созидания (вернее, Зачатия), это женщина, с выдающейся полной нижней губой, вялая, спокойно красивая, как цветок, который она сжимает в руке. Ее прическа, украшенная нитями жемчужин, на тысячу лет предвосхитила моду французского рококо.
Первыми европейцами, поселившимися здесь, были португальские конкистадоры, фанатичные католики, алчные до золота и пряностей. Храм они превратили и склад оружия, здесь же упражнялись в стрельбе. Они повредили все статуи, отбивали им руки и ноги, стреляли в половые органы.
Этим они на долгие годы предопределили отношение Европы к индийской скульптуре с ее порой многорукими, иногда многоголовыми статуями, скульптуре, большей частью основанной на совершенно особом подходе к смыслу жизни и правилам его воплощения в искусстве.
Прекрасны ли эти статуи? Бесспорно. Тому, кто сумеет избавиться от греко-римских и тому подобных предрассудков, не труднее будет понять их, чем современные статуи или музыку нашего столетия. Нужно лишь стремление видеть, слышать, понимать. Не инертность, а стремление.
ЧЕМОДАН, ПОЛНЫЙ БОМБЕЯ
Туристы, распрощавшиеся с домашним уютом и ежедневно рискующие жизнью в самолетах, иностранных ресторанах и кроватях, бывают суевернее других людей. Поэтому, например, гостиницы, в которых мы останавливались, обычно обходились без комнаты, обозначенной определенным, непроизносимым номером, и за двенадцатым всегда следовал четырнадцатый. Смешно, неправда ли? Представьте себе, что бы вы сказали и какими ограбленными себя почувствовали, если бы автор этих очерков, поступив так же, после двенадцатой главы сразу перешел к четырнадцатой.
А раз мы заговорили о гостиницах, то не кажется ли вам, что пора упаковывать чемоданы? Мы отстрадали вместе с вами целых двенадцать глав и все еще торчим на первой станции. А между тем нас ждет столько интересного, например Цейлон — зеленая жемчужина Востока…
Бомбейские впечатления далеко не исчерпаны, но поступим так, как это обычно делают при упаковке (и в жизни вообще): втиснем все в чемодан — недоношенное белье вместе с недочитанными газетами, неотправленными письмами и непереваренными впечатлениями. При этом мы всегда внушаем себе, что когда-нибудь наступит сказочное время передышки, и мы все аккуратненько распакуем, выгладим, доносим, додумаем… Когда-нибудь…
Поделиться книгой: