С куклами к экватору

— Меня зовут Ясанек, my name is Jahsahneck…

Кукла произносит это на языках всех стран, которые мы посещаем: по-гуджаратски, сингальски, тамильски, индонезийски, кхмерски, аннамски, бенгальски, на хинди.

— Уу-у! Вот и я, меня зовут Ясанек!

И потом все шло — у марионеток это само собой разумеется — как по ниточке. Ясанек знакомится в мастерской резчика с другими куклами, балерина Илона танцует для него на пуантах, и, прерывая действие, ее из вечера в вечер награждают аплодисментами. Другие маленькие актеры показывают целое цирковое представление, салонный иллюзионист кенгуру демонстрирует свое искусство, а потом начинается завязка. Жестяной рыцарь в буквальном смысле слова теряет голову из-за красивой куклы. Любовь разгорается, но, к сожалению, идиллию нарушает злой дракон, уносящий невесту в свой железный замок — в печку. Рыцарь, поддерживаемый Ясанеком, объявляет чудовищу войну, разражается битва, фехтуют, стреляют из пушки, и затем после преодоления всех полагающихся препятствий все завершается нравоучительным счастливым концом: перед объединившимися куклами бессилен даже дракон. Старый кукольник возвращается в опустевшую мастерскую, но тут уж поют: «До свиданья, гуд бай, гуд бай…» или то же по-гуджаратски, сингальски, индонезийски, кхмерски, аннамски, бенгальски, на хинди. После этого актеры, водившие кукол, вылезают из-под верстака кукольника и из остальных мест, где они прятались, и предстают перед зрителями в своих спецовках.

А что делают зрители? Они смеются, аплодируют, не скупятся на цветы, потому что все кончается объединением влюбленных. Объединяются и чехословацкие артисты со всеми этими милыми смуглыми людьми. Кончилось ли все хорошо? Очень!

Часто недостаточно было опустить занавес. Например, после бомбейской премьеры большая часть зрителей хлынула на сцену. Они хотели знать, как мы все делаем. Пришел губернатор штата Бомбей и случайно бывший там в гостях губернатор штата Ассам. Разумеется, пришла и вся чешская колония, а наш генеральный консул привел своих коллег из дипломатических представительств других государств. Пришли писатель Мульк Радж Ананд и художник Хусейн, наши старые пражские знакомые. Все они хотели посмотреть вблизи балерину Илону, Ясанеку пришлось еще раз сказать, что он Ясанек, потом гости требовали кенгуру, цирковых клоунов, рыцаря и дракона… До тех пор, пока наконец актеры вежливо сказали, что, пожалуй, проще повторить весь спектакль.

Тогда друзья поняли, попрощались и дали нам возможность — время близилось к полуночи — отправиться в гостиницу ужинать.

Легли ли чехословаки спать? Измучены они были порядком, но, вспомнив, что находятся уже двадцать четыре часа в экзотическом Бомбее, а видели лишь один хороший клуб и душные кулисы театра, решили немедленно отправиться на улицу.

Заспанный швейцар охотно открыл дверь, вокруг отеля царила тишина, ничто не вызывало желания подебоширить, как полагается после премьеры. За углом на тротуаре спали вповалку люди, не какие-нибудь кутилы, просто бездомные. Некоторые на жалких лежаках из планок и веревок, другие подстелив узенький коврик, а кто и просто на голых камнях. Нам объяснили, что эти люди оставили свои семьи на клочках земли, которые не могут их прокормить, и пришли сюда из деревень в поисках заработка. Вряд ли они его нашли.

Мы пошли куда глаза глядят через железнодорожную колею по чугунному мостику. На площадках ведущей к нему лестницы тоже приходилось идти осторожно; и там лежали люди. Через некоторое время мы вышли на широкую набережную.

Вправо и влево раскинулось великолепное полукружие бульвара, с внешней стороны окаймленного светлыми шестиэтажными домами с балконами и большими окнами. Вдоль них — тротуар, пальмы, затем две полосы шоссе с идущими в три ряда автомобилями. На внутренней стороне полукруга находилась третья, такая же широкая полоса для пешеходов, соблазнившихся прогулкой вдоль моря.

Этот роскошный проспект, который, сверкая фонарями, тянется на много километров, именуется Marine Drive. Какой-то вдохновенный автор рекламных брошюр назвал его «Ожерельем королевы». Он расположен на полосе земли, всего двадцать пять лет назад отвоеванной у моря, и является сейчас гордостью города. Внизу, под парапетом, покоренные волны облизывают его огромные камни, над темной водой светятся звезды.

Свет «Ожерелья королевы» неприятен людям, спящим во многих уголках бульвара, и они прикрывают глаза краешком одежды. Группка поющих мальчишек тоже предпочла устроиться со своим барабаном подальше от фонарей, в проходе между роскошными домами. Барабан у них цилиндрический, посередине он толще и к концам сужается. Юноша сосредоточенно выбивает на нем пальцами и ладонями обеих рук резкий, сложный ритм. Другой мальчик запевает, и остальные подхватывают рефрен, отвечая на шутливый вопрос или подтверждая дерзкую правду, высказанную первым. Это сочно, совершенно непринужденно, поется для собственного удовольствия. А судя по тому, что эти ребята торчат тут далеко за полночь, дома их маменька не поджидает.

В пятидесяти шагах от поющих ребят ярко освещенная стройка, где тоже никто не обращает внимания на поздний час. Надпись гласит, что здесь будет выставка тканей с демонстрацией моделей; торжественное открытие назначено на послезавтра.

Мы заглядываем за забор и сразу оказываемся в элегантнейшей Европе. Сюрреалистические манекены с туловищами из проволоки, узловатых корней и пучков соломы, пустые овалы вместо лиц с желто-зеленым геометрическим рисунком, среди каскадов набивных тканей стройные дамские ножки, похожие на спицы колес огромного деревенского велосипеда… И все это монтируют декораторы с булавками во рту, как в Париже, и тюрбанами на голове, как в Индии.

«Ожерелье королевы» и бездомные люди, сюрреалистические манекены и рядом с ними тысячелетний барабан уличных певцов. Это только горстка странных разнородных осколков, но где-то за ними вырисовывается истинный облик города.

МЕЖДУ МАНЕКЕНАМИ И БАРАБАНОМ

Пражские рецензенты будут, вероятно, поражены, но наутро после премьеры мы, открыв любую бомбейскую газету, находили там подробную рецензию и фото вечернего спектакля.

— Вот это оперативность! — всплеснула руками Даша.

— Они просто фанатики из отсталой страны, — объяснил Оттик. — Для них спектакль еще такое волнующее событие, что они не могут уснуть, пока не напишут о нем.

— Штурмуют без оглядки, — решила Вера, — не дожидаясь, пока все уляжется в голове или пока прочтут, что написали более умные коллеги. Увидите, они перестанут это делать, когда их читатели станут более требовательными.

Потом мы внимательно слушали перевод рецензий. Все они были положительными, даже лестными, и Ясанека кое-где называли «the most charming little Jahsahneck» (очаровательнейший маленький Ясанек). Мы наскоро отобрали несколько самых лестных фраз и протелеграфировали их домой.

Сразу после этого, во время завтрака, произошли два события, которые могли нарушить нормальный ход наших дальнейших гастролей. Карел грыз поджаренный хлеб, сломал при этом зуб и стал шепелявить. Войтека трижды вызывали к телефону поклонницы.

Карлика мы утешали, что тотчас же пойдем с ним к зубному врачу и в Чехословакию он вернется с подлинным бомбейским зубом во рту, а это у нас редкость. Более серьезным нам показался случай с Войтеком. Из Брно он выехал как покоритель сердец областного масштаба, но после первых же нежных слов, сказанных им индийской стюардессе в Рузинском аэропорту, стало ясно, что он будет нашим главным референтом по вопросам международных любовных отношений. Лишь через некоторое время мы поняли, что он далеко не так плох, как кажется. Днем он использовал каждую свободную минуту, чтобы знакомиться с девушками, галантно за ними ухаживал, и верхом всех его нежностей был вопрос, где они живут. А ночью пользовался каждым свободным моментом, чтобы писать открытки по адресам, полученным таким способом на нашей предыдущей остановке, В жаркие бомбейские ночи он писал в Брно, в Бомбей он писал с Цейлона, на Цейлон из Индонезии и так далее, по кругу. В общем был вполне безобиден.

Но со сломанным зубом пришлось повозиться, Мы поехали с Карликом к индийскому зубному врачу, рекомендованному нашими друзьями. Я вообразил, что узнаю тут какую-нибудь тайну восточной медицины, и снова ошибся. Приемная доктора Шиварамамурти помещалась в шумном доме самого шумного района города, пробираться к ней нужно было по запутанным коридорам между ателье для срочного глажения одежды и другими мастерскими, распространявшими самые различные запахи. Кресло, лампы, инструменты оказались такими же, как у нас, и Карлик трусил так же, как дома. На стене висел диплом, влажный и покоробившийся после нескольких сезонов тропических дождей, но в нем было сказано, что доктор Шиварамамурти сдал полагающиеся экзамены и в своем ремесле разбирается. Через час Карлик гордо улыбался, любуясь в зеркале исправленным зубом.

Если бы Войтик не удовлетворялся собиранием экзотических девичьих адресов, а отважился пойти дальше, то, вероятно, тоже убедился бы, что некоторые вещи в общем во всем мире одинаковы.

Утром мы нанесли визит, первый из длинного и приятного ряда таких посещений, в одно из культурных учреждений Бомбея. Bhulabhai Memorial Institute, где работает много прогрессивных деятелей искусства, находится в жилом районе, расположенном у самого моря. Здесь есть библиотека, зал для театральных и балетных представлений, открытая терраса для лекций и многое другое. Имеются небольшие ателье для художников, комнаты для упражнений музыкантов, для репетиций актеров. За пользование помещениями и инструментами вносится небольшая в сущности символическая плата, большая часть расходов покрывается за счет дотации.

Процветающее в институте искусство колеблется между ультрасовременными манекенами, которые мы видели ночью на выставке модных тканей, и звучавшим неподалеку от нее старинным барабаном народных певцов, но здесь это колебание между двумя крайностями называется синтезом. Честные и талантливые художники пытаются объединить обе крайности и привить своему типичному, национальному, то, что особенно громко звучит за границей.

Попытки эти весьма проблематичны, во время нашего путешествия мы сталкивались с ними много раз, собственно повсюду, в каждой стране. Обещаю вам написать об этом подробнее, но не сейчас. Мы еще не освоили толком традиции старого искусства хотя бы Индии, а без этого трудно разобраться в подобных проблемах.

Впрочем, хороший образец древнего искусства нам показали именно в этом институте. Когда мы после посещения ателье вошли в зал, на подмостках выступила пара танцоров с юга, из штата Керала. Мужчина и женщина в роскошных широких костюмах, лица их так сильно накрашены, что походят на жесткие маски. Лицо мужчины густо покрывает зеленая краска, глаза и брови он обвел черными полосами, которые тянутся к вискам, к щекам и подбородку приклеил три полукруга плотной белой бумаги, на голову надел, чуть-чуть набекрень, тяжелую, покрытую украшениями тиару. Контрастом в этой петушиной пестроте была скромная, как у курочки, расцветка одежды женщины и сдержанность ее движений. Ее юбка менее воздушна, чем у мужчины, основной тон лица розовый, то есть более реалистический, только губы, глаза и брови ярко подведены и с носа свисает что-то вроде украшенной драгоценными камнями лапши. Оба босы, на щиколотках у них звенят браслеты..

Танец этого типа называется катхакали, в нем посредством определенных символических движений передается содержание легенды. В данном случае речь шла о божественном богатыре, жена которого мечтала о приснившемся ей цветке. Муж отправляется в джунгли на поиски цветка, там неоднократно вступает в страшные поединки с повелителями леса и наконец возвращается с желанной добычей. Он жестами обещает: буду отважным, всех перебью, вот так и этак расправлюсь с ними! Затем мы видим его встречу в лесу со слоном. Он все изображает сам: движется покачивающейся походкой слона, помахивает кистями рук, приставив их к ушам; льва он изображает, растопырив пальцы обеих рук — это грива. И при каждой встрече герой сначала совсем не героически пугается, затем преодолевает страх, вступает в борьбу и одерживает славную победу.

Особенно пленило нас непрерывное движение всех мускулов лица; очевидно, этим подчеркивалось, что перед нами не маски, а лица живых людей. Наиболее подвижными были большие глаза с коричневатыми белками, брови поднимались, словно дышали, полные губы крепко сжимались, потом подергивались, вокруг них играла своеобразная, почти насмешливая улыбка, которая как бы подымала над изображаемой ситуацией танцора, вступавшего в тайный сговор со зрителями: «Посмотри, — говорила эта улыбка, — ты ведь понимаешь?!.»

Мы мало поняли, а без непрерывных пояснений друзей, знавших в этом толк, поняли бы еще меньше. Но в одном мы разобрались: на первый взгляд кое-что может показаться просто пируэтом, самодовлеющей игрой красок и форм или стилизованной, давно застывшей формой наслаждения движением, переодеванием, демонстрацией самого себя. Но постепенно начинаешь понимать, что в этом есть строгая система, что это своеобразный метод эпического повествования, что здесь есть стройное развитие сюжета и все остальное с ним связано, необходимо.

Короче говоря, первый вывод гласил: то, что кажется абстрактной импровизацией, служит выражением совершенно конкретных явлений. Вопрос второй: как обстоит здесь дело с реализмом? Разве этот танец менее реалистичен, чем, скажем, пражская постановка «Лебединого озера»? Разве европейский балет не нуждается в некоторой снисходительности, разве непосвященный зритель не мог бы спросить: «Почему актеры не заговорят, хотя в некоторых жестах чувствуется мучительная потребность в слове? Почему лебедь должен выглядеть и двигаться именно таким образом? Почему робкие влюбленные при первой же встрече обнимаются и хватают друг друга за бедра?».

Понимание индийского балета, так же как нашего или китайского, невозможно без знания символов, традиций. Увидевший их впервые должен проявить добрую волю к пониманию, должен подчас подавить желание рассмеяться, до известной степени даже подчиниться террору людей посвященных.

Попробуем применить это положение к творчеству современных индийских художников, а также к произведениям некоторых наших художников: не требуем ли мы слишком много, когда хотим, чтобы все эти картины, стихи, композиции говорили ясно, недвусмысленно, были обращены к каждому, приходящему без определенной подготовки и даже без наличия доброй воли?

Я уже слышу ваши возражения. Не станешь же ты отрицать, что существует и такое искусство, которое понимают все и сразу?

Существует, друзья мои, и слава богу, что это так. Существует и такое искусство. И чтобы быть беспристрастным, покажу вам образец этого счастливого вида искусства, которое может трогать сердца без всяких пояснений, без помощи посвященных; например, классический индийский кукольный театр. Он был вторым номером программы Булабхаи, но об этом я расскажу в следующей главе.

ОЖИВЛЕНИЕ В ЗАЛЕ

В начале одной беседы с индийскими артистами мне задали вопрос:

— Скажите откровенно, кукольный театр это старая традиция вашей семьи?

Ох, подумал я, кто-то меня оклеветал! Я пролепетал, что я, собственно, не кукольник, а писатель и сопровождаю труппу просто потому, что у меня большой опыт путешествий, культурных связей с другими странами…

Меня вежливо выслушали, а затем повторили вопрос в несколько видоизмененной форме.

— Поймите нас правильно. Мы хотим выяснить, является ли занятие театром старой традицией в семьях современных кукольников Чехословакии?

Я начал кое-что понимать. Да ведь это призрак кастовой системы! Эти люди хотят узнать, как обстоит дело у нас, может ли в Чехословакии каждый человек заниматься любым, трудом и не считаем ли мы, что люди искусства, например кукольники, стоят на низшей общественной ступени. Мне как-то рассказывали о положении известных индийских киноактрис: публика боготворит их, но на сложившейся веками социальной лестнице они занимают положение, близкое к проституткам.

Поэтому я сказал то, что есть: наше занятие мы выбрали свободно, и никто из нашей группы не происходит из семьи старых кочующих кукольников. А если бы и происходил, то это не имело бы никакого значения для его положения; работа в театре является у нас занятием не менее уважаемым, чем, например, работа на заводе или в городском управлении. И так далее. Не знаю, поверили ли мне, но вскоре я снова столкнулся с подобной проблемой. Глава радиовещания говорил с нами о трудностях, которые он встречает при подготовке телевизионной программы: хотелось бы ввести постоянные передачи спектаклей кукольного театра, но невозможно подобрать культурных людей, которые занялись бы этим. Он вышел из положения, разыскав юношу из старой семьи кукольников, и готовит его сейчас к тому, чтобы он впоследствии смог составлять телевизионные кукольные программы.

Мы в Европе этого не понимаем, но в Индии, так же как на Цейлоне, принадлежность к касте, принадлежность к определенному социальному слою — факт, который мановением руки не изменишь. Передовое законодательство расправилось с этим очень просто: оно не признает каст. Но заставить хотя бы свата вычеркнуть это понятие из своего арсенала гораздо труднее. Достаточно заглянуть в соответствующую рубрику индийской газеты, и вас поразит, сколько женихов и невест ищут себе партнера только из того или иного, точно ограниченного слоя. Главе радиовещания, очевидно, приходится при его поисках немногим легче. Метельщики подметают, шоферы ведут машины. Но мыть машину шофер не станет для этого есть другая каста.

Не знаете ли вы случайно члена касты кукольников для индийского телевидения?

Я обещал описать традиционный кукольный театр, который мы видели в Бомбее. Придерживаясь своего метода — показывать далекое через близкое, — скажу сразу, что мне он совсем не показался чуждым.

Когда я был еще ребенком, к нам в Линецкое предместье Ческе-Будеёвице приезжал пан Дубский. Он принадлежал к социально почти неприкасаемой касте создателей ярмарочных представлений, был владельцем небольшой карусели, которую приводили в движение 3 лс, что в данном случае означало «любые сорванцы», то есть мы. Кроме того, он устраивал кукольные представления в трактире «На конечной остановке». В его репертуаре были «Ярмарка в Гудлице» и тому подобные пьесы, говорил он звучным, удивительно витиеватым чешским языком с глухим «э» на концах таких слов, как «Фауста», и уверял, что является прямым потомком основоположника чешского кукольного театра Матея Копецкого. Но сам он походил на цыгана, а у живших в его фургоне женщин были развевающиеся юбки, блестящие черные волосы и сверкающие глаза.

Помню, как пан Дубский сбрил усы, обнажив длинную верхнюю губу между все больше и больше нападавшими, изрезанными морщинами щеками. Тогда и кино уже проводились детские сеансы, а куклами никто не интересовался. Пан Дубский оставил театр, худел и подолгу стоял подле тира с прилипшим к нижней губе окурком тоненькой папироски.

Я смотрел на него, разинув рот и ожидая, когда он, очнувшись от своей тоски, хриплым театральным голосом произнесет заклинание «педлуке-педлука», после чего обязательно должен прийти на помощь дьявол. Но я так этого и не услышал. Он лишь прикрикнул на маленького зеваку: «Ступай прочь!»; его желтые глаза уже не сверкали, они были только страшно грустными.

И вот в Бомбее я снова встретился с тем, что давно было погребено в недрах моей памяти, Если бы вы, подобно индусам, верили в переселение душ, я мог бы выразиться эффектнее, но сейчас лишь скажу, что Бхайру Лал, цыган из Раджастана, казался молодым и все еще элегантным паном Дубским. Таким элегантным я пана Дубского даже не помню. У Бхайру были закрученные кверху усы, как у первой скрипки цыганского оркестра, серьги в ушах и раздобытый невесть где малоношенный сюртук с золотым эполетом на левом плече. А на груди ордена и медали, во всяком случае нечто издали их напоминавшее. Да разве мог бы заполучить такую роскошь пан Дубский на нашей жалкой площади в предместье, где высилась лишь обанкротившаяся макаронная фабрика мелкого местечкового магараджи?

Бхайру Лал тоже не верил в переселение душ, так как был мусульманином, и его жена показывалась, обязательно прикрывая лицо непрозрачным платком. Во время представления она сидела, скорчившись за сценой, пела чистым детским голоском, время от времени по-ученически декламировала комментарии к действию и сама себе аккомпанировала на барабане. Ее муж во время представления не выполнял никаких функций; живописный и представительный, он, стоя позади, лишь наблюдал за всем. Этот типичный антрепренер походил на меня. Всю работу с куклами проводила труппа, в данном случае один человек — сын.

Бхайру Лал-младший унаследовал от отца усы и черные глаза. Он умел делать тысячу вещей. Нити его марионеток не тянулись к деревянному коромыслу, как у нас, а были привязаны непосредственно к пальцам кукольника. Водить или менять таким образом несколько кукол было трудно. И, несмотря на все, эти примитивные куклы выполняли сложные технические задачи. Они брали тяжелые предметы и переносили их по сцене. Танцовщицы по-восточному извивались, подергивали плечами, покачивали бедрами, нагибались, грациозно приподымая край юбки (при помощи булавок в ручках). Наездники делали сальто вокруг крупа лошади. Появлялась фигурка, которая стреляла из маленького револьвера с пистонами так, что искры летели и барабанные перепонки в ушах едва не лопались.

Не знаю, как справлялся со всем этим за своей ширмой Бхайру-младший. Может быть, индийские боги время от времени одалживали ему парочку своих лишних рук. Кроме того, он еще притопывал ногами, оттеняя этим каждый прыжок или падение своих кукол. Но удивительнее всего было то, что он делал ртом. Он держал в нем штучку, которую мальчишки на будеёвицких ярмарках называли свистулькой. Ото был маленький плоский жестяной инструмент с мембраной, который клали прямо на язык; свистеть на нем мог только продавец, а у огорченных покупателей ничего не получалось.

Бхайру владел этим инструментом виртуозно. Он не только пищал, свистел, верещал, щебетал, ворковал, но и лепетал, скулил, бормотал, ворчал, хрипел, прекрасно ржал по-лошадиному и особенно замечательно тараторил, быстро, в различных тональностях, так что это звучало как фантастическая карикатура на человеческую болтовню.

Эти полупискливые, полуболтливые звуки сопровождали все происходящее на сцене, а происходило там немало. Разыгрывался целый ряд мелких эпизодов, диалогов, ссор, танцев, шутливых и кровавых поединков. В последнем случае убитый падал посреди сцены вместе с поддерживавшими его нитками. Так как в убитых воистину не было недостатка, к концу представления на подмостках лежала груда недвижимых тел — настоящая сцена из «Гамлета».

Действие спектакля происходило при дворе принца. Из глубины сцены, опираясь о кулисы, смотрели представление его придворные. Все они были прикреплены к одной планке. После окончания каждого номера Бхайру тряс планку, придворные тихонько раскачивались, свистулька изображала нечто называемое у нас «оживлением в зале», а принц взмахивал платочком, как бы подавая знак, что можно продолжать.

ИЗЮМИНКА ТЕАТРА

Индийский кукольный театр — это бесчисленное количество ударов. Драки пользуются там огромной популярностью, куклы колотят друг друга дубинками и мечами, ревнивая танцовщица вцепляется ногтями в другую примадонну, лошадка брыкается, слон топает, кобра пускает в ход свои ядовитые зубы — короче говоря, каждый норовит убивать тем, чем его вооружило для этой цели доброе божество.

Нам очень понравилась следующая сценка. На подмостки выходит маленькая кукла. Ее сделали такой маленькой по сравнению с придворными, видимо, для того, чтобы показать установленное богом неравенство людей. Малыш усаживается и начинает куском металла колотить по жестянке, которую держит на коленях. «Цинк, цинк, цинк», — звенит жестянка. Тогда от группы придворных отделяется один, особенно долговязый, чтобы вышвырнуть скандалиста со сцены. Свистулька в устах кукольника изображает, как злобно большой кричит маленькому:

— Пошел вон!

Но малыш не подымается и, к восторгу всех маленьких и незаметных людей, продолжает бить по жестянке.

— Цинк, цинк, цинк!

— Как ты смеешь?! — пищит свистулька на понятном для всех народов языке.

— Цинк, цинк, цинк! — весело и так же понятно отвечает малыш.

— Вот тебе! — гремит придворный, хватает малыша за шиворот или просто за глотку (у кукол это не имеет большого значения), бешено вращает его, дважды швыряет на пол (бух, бац! — подчеркивает удар ноги кукольника за ширмой) и выносит со сцены направо. Затем придворный возвращается с пустыми руками, кланяется принцу и собирается занять свое место в глубине сцены. Но тут — он изумлен так, что не верит своим ушам — слева снова весело раздается:

— Цинк, цинк, цинк!

Малыш возвращается с другой стороны, и все маленькие, простые люди в зале беспредельно рады этому. Они открыто болеют за малыша на сцене.

На него, разумеется, обрушивается новый поток ругательств, он получает еще больше колотушек, его жестоко трясут и наконец со всего размаха швыряют налево.

А он снова появляется справа. Маленькие несокрушимы, урра, братья в зале! Малыш, присев на корточки, опять колотит по жестянке, и слышится его веселое: «цинк! цинк! цинк!»

Теперь придворный немилосердно избивает его. Головка малыша не раз ударяется о пол, большой пинает его, прыгает по нему, пока сам не доходит до полного изнеможения и наконец присаживается отдохнуть. Но куда? Прямо на голову сбитого с ног малыша. А что тот делает? Руки его свободны, и он снова весело стучит: «цинк! цинк! цинк!»

Публика в восторге, публика беснуется, она готова смотреть на это с утра до вечера.

Но у Бхайру Лал большой репертуар, он переходит к следующей сценке. Кто кого будет бить на этот раз? Появляются два всадника на буйных ржущих жеребцах…

А мы отправляемся за кулисы — там беседуют наш брненский Ясанек с маленьким героем только что показанной сценки.

— Привет, — говорит Ясанек. — У тебя это здорово получается.

— У тебя тоже неплохо, — вежливо кланяется индийский коллега.

— Мне приходится гораздо труднее, чем тебе, — возражает Ясанек. — Ты понятия не имеешь, что такое современная театральная техника.

— Ты намекаешь на то, что вчера во время спектакля у вас погасли все лампы?

— И на это, — вздыхает Ясанек, довольный тем, что ни один из наших хитроумных механизмов не может заставить его покраснеть, — Вам это не страшно. Вы можете играть и при свечах. Для всего представления вам достаточно пальцев и рта одного кукольника. А мы без проводов, реостатов, магнитофонов и репродукторов и ударить не смогли бы.

— Не так уж много ударов вы раздаете и когда все ваши механизмы действуют исправно, — смеется индийская кукла.

Ясанек чешет деревянный затылок:

— Мы должны воспитывать молодежь, дружок, мы являемся, так сказать, элементом воспитания. Грубость, жестокость, вульгарность у нас…

— Я знаю, — ухмыляется индийский коллега. — Смех как таковой вас не удовлетворяет. И одной радости от того, что маленький в конце концов всегда побеждает большого, даже если тот сидит на нем, для вас недостаточно.

— Я не возражаю против того, чтобы ты играл в таких пьесах, — отвечает Ясанек. — Не думай, что у нас не любят таких героев, одного из них зовут Швейк. Но ты и Швейк в особом положении — вы классика.

— Хватит, — вмешивается в разговор прима-балерина Илона, немного плоская и строгая в частной жизни, — Я больше не могу это слушать! Ясанек, ты должен смелее пропагандировать наш театр перед индийскими коллегами. Он моложе? Моложе! Лучше представляет прогрессивные силы? Да! Завидуют нам наши индийские друзья? Завидуют! И сами уверяют, что готовы заимствовать наш опыт. У нас был такой же классический кукольный театр — вы слышали недавно доклад нашего руководителя об этом, — а где он сейчас? Ясно: не выдержал конкуренции кино! Нам пришлось искусственно воскрешать его, оснащать сложной современной техникой, чтобы и в этом отношении удовлетворить возросшую требовательность публики. А как обстоит дело с индийским кукольным театром? До чего он докатился со всеми своими якобы непревзойденными драками и клоунадой? Умирает, тоже побежден во всех соревнованиях. Чтобы показать нам его, в Бомбее пришлось разыскать актера откуда-то из Раджастана. Наши индийские друзья сделали правильный вывод, что надо помочь возрождению классического театра, пока он не исчез окончательно. И потому хотят учиться у нас, чехов. А ты ругаешь нашу работу!

— Да нет же, — искренне возражает Ясанек. — Я знаю, в чем наши заслуги и, честное слово, очень ценю их. Но разве надо заимствовать опыт только односторонне? Мне понравилось у индийцев, что они, если понадобится, могут играть и без электричества. И то, что иной раз можно влепить пощечину и не чувствовать при этом себя позорно несознательным. И, наконец, в театре нужны такие элементарные вещи, как бурное веселье, темп, темперамент, ссоры, крик и хорошая драка. Что я могу иметь против техники, которая поит и кормит меня? Или против гуманности, нравственности и гигиены? Все мы жаждем создавать искусство, которое служит доброму делу, полезно для общества. Но следует ли при этом забывать о специях, которыми любое искусство легче переваривается, становится вкуснее? Об изюминке театра?

ЛИТЕРАТУРНЫЙ

УРАГАННЫЙ ОГОНЬ

Мы на обеде у писателя. Мульк Радж Ананд написал много книг, девять из них издано и у нас, его переводят больше всех современных писателей Индии. Некоторые из его коллег завидуют ему и всячески на него клевещут. У нас нечто подобное было бы невозможно, не правда ли?

Мульк делает вид, что не обращает на это внимания. Он непрерывно в движении, несмотря на свои пятьдесят три года, чрезвычайно непоседлив и инициативен. Он невысок, лицо у него приятное, умное, глаза быстрые. Его хватает на массу дел одновременно: он ездит на конгрессы, занимается политикой, сам редактирует хороший журнал «Март», пишет очерки об изобразительном искусстве и, конечно, романы, причем все второпях, так же взахлеб говорит, при этом язык у него немного заплетается, словно не поспевает за таким темпом.

Живет он где-то за городом, но в Бомбее у него есть постоянная квартира — издатель сдает ему несколько комнат в своей старомодной вилле. Мы сидим и комнате, полной книг, картин, бронзовых статуэток, под высоким бревенчатым потолком кружатся большие лопасти вентилятора. Мульк вытянул босые ноги на кушетке, он в белых узких штанах, поверх рубашки желтая жилетка с большим количеством карманов. Это костюм его родного Пенджаба. Я жалуюсь на жару и говорю, что завидую его легкой одежде. Он что-то шепчет секретарше, та на минутку скрывается и шкафу и появляется с точной копией одежды своего шефа. Все протесты оказываются тщетными, мне приходится удалиться в соседнее помещение и немедленно облачиться в местное одеяние.

Мульк образованный историк культуры, он окончил английский университет, большую часть жизни провел в Лондоне и пишет свои произведения по-английски. Но пища в его доме, к счастью, индийская, и те, кто хотят, могут есть ее по-индийски, то есть руками. Собственно, рукой, так как пользуются при этом только правой и берут пальцами все, включая рис в жидком желтоватом соусе. Соус с кусками мяса напоминает скорее всего гуляш, к нему подается гарнир из чего-то вроде перца, затем не то белая, не то зеленая каша со сметаной. Кроме того, мы ели какие-то соленые блинчики, чем они были начинены, не знаю, но пахло это цветами. Со всем этим едят индийский хлеб «нан», это большая теплая лепешка, от которой по мере необходимости отламывают куски. После еды все отправляются в ванную ополоснуть испачканную соусом правую руку.

Съедено было много, говорили немало и посмеялись вдосталь. Говорил главным образом наш хозяин, рассказывавший о вавилонском смешении индийских языков. Если даже не учитывать десятков менее значительных национальностей, все же остается четырнадцать главных, решающих, с которыми должны считаться писатель и издатель, если они хотят, чтобы их понимала вся страна. Печальная ирония судьбы заключается в том, что язык бывших оккупантов до сих пор остается надежнейшим средством связи между всеми этими национальностями, и книги на английском языке выпускаются до сих пор наибольшими тиражами. Конечно, такое положение недопустимо, и здесь всеми средствами стремятся его устранить. Но как?

Мульк участвует в подготовке одним центральным издательством широкого плана выпуска значительных произведений на всех четырнадцати языках одновременно, причем тиражами, соответствующими потребностям того или иного круга читателей. Наилучшие возможности сбыта у бенгальских издательств, и на бенгальском языке пишет большинство писателей, могущих прокормиться только литературным трудом.

Эта важная предпосылка систематической работы прозаика возможна в Бенгалии потому, что там продается в среднем две тысячи экземпляров романа. В маленькой Чехословакии, говорит Мульк с горькой улыбкой, такой тираж покажется незначительным, но для большой Индии он велик.

Мульк профессионал и живет главным образом на гонорары, поступающие из-за границы. Только большая работоспособность и высокая литературная производительность позволяют ему отдавать много времени деятельности, не приносящей дохода. Он путешествует, занимается вопросами культуры, он главный организатор сотрудничества африканских и азиатских писателей, член Всемирного Совета Мира, он участвовал в организации Ташкентского съезда.

В тот же вечер Мульк председательствовал на публичной беседе, организованной культурным институтом Булабхаи, чтобы чехословацкий гость мог познакомиться с большинством бомбейских писателей и ответить на их вопросы.