С куклами к экватору

Естественно также, что умудренный этим опытом сын спрашивает отца:

— Ведь ты жил во времена Фучика и Народного восстания. Расскажи, как ты участвовал в их борьбе? Ведь иначе нельзя было!

Вопрос, поставленный в конце предыдущей главы, это такой же сыновний вопрос. Сыновьям легко задавать подобные вопросы в мирное время, с учебником истории в руках. Как люди терпели рабство? Как могут до сих пор существовать на свете места, где рабство еще не ликвидировано? И это через две тысячи лет после Спартака, через сто семьдесят лет после падения Бастилии, через сорок два года после выстрела «Авроры!» Ты сам был в концлагере, эсэсовцы ходили среди вас, почему же вы не душили их хотя бы голыми руками? Они бы перестреляли вас? Ну и что же? Разве не лучше умереть стоя, чем жить на коленях?

Ах, сын мой! Рабство страшное дело. Оно сковывает не только руки. Даже мысли, которые в мирное время — да еще у тех, кто носит в кармане учебник истории, — возникают сами по себе, даже эти мысли приходят в голову не каждому рабу. Кандалы парализуют действия тысяч людей. Поднять кулак и умереть за это… Почему бы нет? Но если ты знаешь, что сообщение о твоей смерти убьет твою мать? Что месть за совершенный тобой поступок падет на тысячи невинных, которые будут вечно проклинать твое имя?

Не беспокойся. Несмотря на всю хитрость рабовладельцев, в конце концов люди всегда восставали. Это происходило неизбежно, но далеко не так просто, как возникают твои вопросы, сынок.

Вчера, стоя перед колючей проволокой французской плантации, мы философствовали о том, почему люди до сих пор не сумели уничтожить такие печальные места. А сегодня на расстоянии одного дня пути мы подходим к одному из красивейших архитектурных памятников, виденных нами в Азии, — к руинам Ангкора. И эти гигантские храмы, на которые было затрачено труда больше, чем на десяток Боробудуров и сотню цейлонских дагоб, так же загадочны, как бункеры концлагеря на плантации. Чьи руки их воздвигали и зачем? Кто мог заставить людей так работать до изобретения метрических книг, родословных, пулеметов и напалма?

Беглого взгляда назад и вглубь и на этот раз недостаточно. Не забывай, сын мой, о том печальном факте, что самая худшая плантация до сих пор кормит рабочих. А если многие из них все еще не поняли, даже представить себе не могут, что жить можно иначе и лучше? Хотят просто выжить, а в ярме плантации они пока не умирают с голоду.

Не забывай также, что Ангкор был для тех, кто его строил, не только тяжелым трудом, но и великой красотой, а в красоте тоже награда. До сих пор высятся очаровательные башни, сохранились письменные свидетельства современников об их впечатлениях. Ангкор должен был быть во времена своего блеска очаровательным. Люди жили здесь, самоотверженно строили его и любовались делом своих рук. Не забывайте, что человек жив не хлебом единым. Это был их Ангкор, их каменная сказка. Почему им было не любить его так же, как пражане любят Прагу?

История говорит, что Ангкор строили не рабы, а коренные жители страны. У кхмеров были и настоящие рабы: так же, как в начале нашего тысячелетия, например, у мексиканцев. Но при строительстве Ангкора они играли не большую роль, чем при строительстве Теночтитлана или Градчан. Строили специалисты: архитекторы, скульпторы, резчики, каменщики, плотники с армией помощников, которых содержало население страны. Те, кто выращивал хлеб или рис, кормили себя и производили все остальное, необходимое для жизни, в том числе для удовлетворения религиозных и культурных потребностей.

Пока пропорция между количеством производителей риса и созидателей других ценностей не нарушается, все в порядке. А что считать пропорцией? Наш народ сейчас очень любит Национальный театр. Производители хлеба, обуви и всего остального щедро выплачивают миллионы крон творцам культуры в Национальном театре только за то, что они хорошо играют, поют, танцуют. И никто на это не ропщет. Даже пражане, ноги которых за весь год не бывает в этом здании, высящемся на набережной. Но и они получают удовольствие от него: оно ласкает их взгляд, когда они ходят по городу. Сердце радуется, когда говоришь приехавшему из деревни шурину: «Посмотри, а вот наша Золотая часовня»…

И вообще, почему люди любят жить в Праге? Почему они так отчаянно сопротивляются переводу на работу в другое место, подчас даже лучше оплачиваемую? Действительно ли они пользуются всеми благами культуры, которые имеются только здесь? Или для них достаточно сознания, что они живут у самого источника и могли бы из него пить, если бы захотели? Может, есть что-то возвышенное в жизни рядом с ним: человеку кажется, что он сам является частью источника, орошающего всю страну?

Не только хлебом и красотой, но и верой в себя живет человек. Эта вера может быть иногда неправильной, даже вредной. Мы являемся сейчас у нас в стране свидетелями кампании против местного патриотизма, мешающего устранению старой противоположности между городом и деревней. А бывали времена, когда такие чувства сознательно поощряли: разве в римлянах не воспитывали настоящего преклонения перед их городом и презрения ко всему, находящемуся за его пределами, короче говоря, к варварскому? Жители Ангкора проходили подобную же школу. Им говорили, что воздвигаемый храм, магическая модель Вселенной, — это центр не только города, но и всей страны кхмеров, да что я говорю, всего мира. Пуп земли, ось, вокруг которой все вращается… И разве не было возвышенной задачей присутствовать при этом, участвовать в таком строительстве?

Великолепие видели все. Посланцы других народов не скрывали своего восторга. Приезжали представители Китая, страны, называвшей себя Срединной империей, и писали на родину восторженные письма. Почему же местному населению было не гордиться? Почему ему было не вносить добровольный вклад в строительство своей Золотой часовни?

Но что, если пропорция между числом создателей различных ценностей нарушалась? Если новые короли, вступая на трон, каждый раз говорили:

— То, что вы построили при моем предшественнике, неплохо. Но это пустяки по сравнению с тем великолепием, которое мы с вами создадим теперь, во время моего правления. Пошевеливайтесь!

Передышек не было. Большое строительство требует большой организации. И большой поспешности, ибо король хочет увидеть завершение своего замысла, а человеческую жизнь продлить невозможно. Законченное сооружение должно стать посмертным жилищем короля, обессмертить его. Поэтому — пошевеливайтесь!

Существует точка зрения, согласно которой замок Карлштейн в Чехии был построен всего за девять лет; это было большим достижением. Но что сказать, если Ангкор-Ват, неизмеримо более трудоемкий храм древних кхмеров, был воздвигнут за каких-нибудь тридцать лет? Для этого недостаточно было гениальности архитекторов, прекрасной организации и энтузиазма населения. Необходимы были жестокая деспотия, бич, беспощадная воля тирана, шагающая через трупы, превращающая людей в стадо. Без этого не могла быть воздвигнута Великая китайская стена, самая потрясающая из всех древних построек. Как-то, во время снежной вьюги, стоя на ней, я видел несколько десятков из тысяч ее километров, величественно подымающихся по горным склонам, на которые не мог бы взобраться танк. Ветер был настолько силен, что мне пришлось карабкаться на четвереньках, слезы замерзали на моих ресницах. И все-таки стена стояла и будет стоять еще тысячу лет. Непостижимо мощная, с казармами и с расположенными через одинаковые интервалы сторожевыми вышками, такая широкая наверху, что там могли бы разъехаться две повозки — крепостная стена вокруг всей Китайской империи, самое бессмысленное и самое большое из всех гигантских сооружений мира. Наверняка во время ее постройки не раз бывали такие вьюги. А потом, когда она была готова, дозорные не раз карабкались по ней с замерзшими на ресницах слезами. Сколько слез было из-за нее пролито? И кого она в конце концов спасла?

В Ангкоре жара, но люди от нее страдают не меньше, чем от мороза. Бороться с комарами, болотами и девственным лесом, ломать миллионы кубометров камня кирками, без динамита и орудий нашего времени, так же примитивно доставлять их на место, обтесывать, украшать каждый сантиметр поверхности рельефами и кружевной резьбой… От всего этого со временем угаснет любой патриотизм.

Постройку, может быть, и доведут до конца, но затраченные на нее усилия не будут возмещены полученным удовлетворением. Ангкорские короли перегнули палку: они перешагнули за пределы человеческих возможностей, и народ возмутился. Его перестало радовать то, что создавали строители. Не только потому, что храм его не кормил — он уже не грел сердца. Народ бросил его и ушел.

Ушел так же, как ушли — приблизительно в то же время — юкатанцы от своих излишне великолепных храмов в Чичен-Ице, как до того ушел от своих каменных драгоценностей народ из Копана и Квиригуа, из Боробудура и Лоро Джонгранга.

Но доведем до конца наше сравнение. Наши граждане горячо любят Национальный театр. Слепа ли их любовь? Будет ли она автоматически длиться вечно? Хорошо помню тридцатые годы, когда я приехал учиться в Прагу. Прогрессивная молодежь любила тогда театры Д34 и Освобожденный, это были ее театры. Не случайно Э. Ф. Буриан написал над своей сценой: «Нищие себе». Золотая часовня над Влтавой принадлежала другим. Какое дело было нам до вздохов сентиментальных мещан, наслаждавшихся ею? Если бы от нас зависело составление государственного бюджета, Национальный театр не получал бы тогда ни кроны, мы относились к нему с полным безразличием.

И все-таки в 1880 году этот театр действительно был детищем народа. Никакие жертвы не были слишком тяжелыми, никакой пожар не мог превратить его в руины. Любовь народа не слепа, чехи имели основания любить символ своей национальной самобытности, он обладал для них магической силой. Но если Национальный театр когда-нибудь снова забудет о своей функции, как это было, например, в тридцатых годах, ничто не спасет его, он опустеет. Ангкор был гораздо больше, а что от него осталось?

ПРЕКРАСНЫЕ КАМНИ

О, Ангкор!

Пожелания моих товарищей сбылись. Ангкор осчастливил нас камнями, прекрасными камнями, морем прекрасных камней и не одних только камней.

Мы неожиданно очутились в девственном лесу. Это был настоящий девственный тропический бор, обвитый веревками лиан, с целыми кустами зеленых паразитов на нижних частях ветвей, лес жаркий и высокий. Я мог наконец сказать своим друзьям: «Вот вы и у цели! Вы все время требовали настоящих джунглей, получайте их! Образец всех занавесов к «Волшебной флейте», всех картинок на школьных стенах и в книгах, формировавших нашу мечту о сказочной сцене, где разыгрывались приключения Маугли и Тарзана. Вот они перед вами, вслушивайтесь в их дыхание!»

Наш капельмейстер поднял палец и, прошептав: «Да! Это ми второй октавы», определил звук, который непрерывно стоял в воздухе, не снижаясь и не повышаясь, — стрекотание цикад, их бесконечное и-и-и-и-и-и.

В симфонии Хиндемита о Матиссе есть место, где после отчаянной борьбы с демоном наступает тишина, полный покой. Эта тишина выражена там таким же высоким, шелестящим и-и-и. Я не обладаю абсолютным слухом нашего капельмейстера и не отважился бы сказать, что Хиндемит применил там это ми ангкорских цикад, но воспринимал его именно так: тишина. Изумительная, сладкая, целительная тишина после борьбы с демоном. Возможно, вы улыбнетесь, скажете, что я преувеличиваю. С каким демоном мог встретиться ваш разговорчивый автор? Да и в моде ли они еще? Демоны!

Я не буду вам ничего объяснять. Но попытайтесь себе представить, что этим демоном была Торопливость. Судорожно непоседливая Торопливость, загнавшая сама себя, споткнулась о первый же корень в лесу, упала и больше не могла подняться. Высоко над нею звучало тихое и-и-и, а обезьянки — сказал я вам, что они занимались физзарядкой на вершинах деревьев? — обезьянки бесшумно перепрыгивали с ветки на ветку. Они тренировались организованно, не суматошно, как белки, а почти по-человечески, командами. Каждая выжидала, пока остановится ветка, которую раскачала ее подружка, и тогда прыгала. А за нею вторая, пятая, шестая… Вели они себя уверенно, как настоящие хозяева этого леса, как Пан, как Маугли, как Тарзан, как наша собственная детская мечта.

А Торопливость лежала на земле, свернувшаяся клубочком, неподвижная.

Щупальца джунглей обволокли храм. Корни их были медлительны, но гораздо сильнее Торопливости и любых человеческих рук. Несколько семян занесло на башню с четырехликой головой. Корни обволокли голову и задушили ее. Бесстыдно проникли в ее рот, в ноздри, даже в морщинки на лбу, сжали и сдвинули камни, из которых все было изваяно. Кое-что перевернули, другое размыли дожди, покрыли лишайники. Полтысячелетия пережевывали джунгли эту гигантскую порцию пищи.

И как-то, сто лет назад, споткнулся о здешние корни француз, естествоиспытатель Муго. Он был нездоров, искал не развалины, а нечто совсем другое, но здесь остановился. Перед самой смертью ему посчастливилось сделать великое открытие. Он обнаружил руины величественного города, о существовании которого никто не имел понятия. Его сообщение взволновало всех, кто узнал, что в джунглях Индокитая находится жемчужина мировой архитектуры, такая же, как Парфенон или Версаль…

После этого вспомнили о переведенном на французский язык рассказе китайского путешественника тринадцатого столетия Чоу Та-хуана. Он описывал исчезнувшую сказочную империю древних кхмеров, их сооружения, те самые, которые открыл Муго. Живая картина нравов, нарисованная древним путешественником, подтверждала сообщения тех, кто шел по стопам Муго. Ангкор становился в глазах людей реальностью, он оказался сильнее леса.

Освободить строения от убийственных корней, вое* становить то, что уже развалилось, было делом нелегким; над этим трудились целые поколения археологов, и это дело до сих пор не закончено. Работали по-разному. Первую экспедицию возглавил морской офицер Делапорт, и французский историк с полной серьезностью говорит, что он «организовал для парижского музея большую коллекцию кхмерского искусства». Я всегда думал, что уродливое слово «организовать» вместо простого «собрать» было придумано нами, заключенными концлагерей. А оказывается, Делапорт тоже «организовывал». Выломал здесь кусок красивого фриза, а там какой-нибудь рельеф, отбил несколько красивых голов, упаковал все в ящики, и это называлось археологической экспедицией. Но так делалось и в других местах, я не собираюсь посягать на честь французских ученых: после Делапорта пришли другие и большей частью лучшие.

Ангкор поднялся над джунглями, он снова прекрасен. Красив по-иному, не так, как раньше, — что было, то быльем поросло. Не надеетесь же вы увидеть то, что описывает старый Чоу Та-хуан: «Король не покидает дворца без брони, так что ни нож, ни стрелы не могут ранить его… На голове он носит золотую диадему или обвивает связанные узлом волосы благоуханными цветами, например жасмином. На шее у него жемчужное ожерелье весом в добрых три фунта. На запястьях, щиколотках и пальцах золотые браслеты и кольца, украшенные кошачьим глазом. Ходит он босиком, ступни и ладони красит в красный цвет… Когда он выезжает за пределы своей резиденции, девушки его свиты несут перед ним золотые и серебряные сосуды. Затем следуют повозочки, в которые запряжены козы, и кареты, влекомые лошадьми, все в богатом золотом убранстве. Над всем этим свыше ста украшенных золотом зонтиков с золотыми ручками. Лишь за ними появляется властелин на слоне, на бивни которого надеты золотые футляры. В руках короля золотой меч. Окружает его лейб-гвардия из вооруженных копьями и щитами девушек, за ними следует стража на конях и слонах…»

Далее сообщается, что у короля было пять жен — одна главная и по одной для каждой стороны света, а кроме того, от трех до пяти тысяч наложниц и служанок, разделенных на различные категории. Чоу Та-хуану рассказывали, что «в столице есть золотая башня, в которой находится спальня короля. Там живет дух десятиголовой кобры, властительницы страны, всего королевства. Еженощно он принимает облик женщины, с которой король должен спать. Если бы король пропустил хоть одну ночь, произошло бы несчастье». Вот какой самоотверженный король! Даже его сладострастие было, собственно, служением народу.

Китайский эмиссар рассказывает не только о короле, дворцах и важных чиновниках, именуя их «советниками, генералами, астрономами». Он описывает жизнь простых людей, их одежду (мужчины, так же как женщины, связывали волосы узлом, ходили с обнаженной грудью, оборачивали вокруг бедер кусок материи), описывает судебные органы, включая суд божий (противники сидели один против другого на соседних башнях до тех пор, пока один из них не заболевал), описывает торговые обычаи и рабов, покупаемых для личных услуг (мелкая торговля была в руках женщин, рабы происходили главным образом из дикого горного племени, которое называли ворами чунгами). Рассказывает он и о том, как хорошо жилось там переселенцам из Китая. Они легко приобретали рис, жен и дома, а здешняя жара тоже имела свои хорошие стороны. Люди охотно сбрасывали свою старую одежду и ходили в местной, купались… «Здесь невозможно выдержать, не купаясь по нескольку раз в день. Женщины, собравшись группами по трое-пятеро, ходят за город купаться. На берегу они снимают одежду и входят в реку. Там можно увидеть тысячи купающихся. Ходят туда и знатные женщины, не считая это чем-то постыдным. Там вы можете рассматривать их с ног до головы… Как только удается урвать свободную минуту, китайцы отправляются полюбоваться этим зрелищем».

Всего этого мы уже не застали. Королевская резиденция была безлюдна, грабители из соседних стран давно растащили все, что можно было. Они ободрали золотую облицовку башен, утащили зонтики, утварь, ткани. Деревянные дома горожан и королевские дворцы обращены в пепел. Сохранился лишь не поддавшийся разрушению центр города, голые камни храмов, ибо из камня разрешалось строить только жилища богов и умерших богов-королей.

Осталось море камня. Простого серого песчаника, такого твердого, такого непостижимо компактного, что его можно было полировать, как металл. Кое-где он выветрился и почернел, в других местах поверхность осталась светлой, отдельные башни при свете месяца отливают серебром. На рельефах некоторых камней поражают лица модно причесанных красоток с улыбками весьма современных обольстительниц. Подавляет самый вес здания, гораздо больший, чем все, что мне до того приходилось видеть в городах майя и тольтеков. С Ангкором, пожалуй, не могут сравниться даже египетские пирамиды.

Встречаются здесь и менее поражающие камни — стелы. Надписи на них свидетельствуют о цене славы. Храм Та Пром, далеко не самый большой из всех, принадлежал королеве-матери. Работы по его текущему ремонту выполняли три тысячи сто сорок деревень. Храм надо было не только построить, вокруг него постоянно жили и питались, не производя ничего съестного, восемнадцать верховных и две тысячи семьсот сорок низших священнослужителей, две тысячи двести два прислужника, шестьсот пятнадцать храмовых танцовщиц. Для украшения этого святилища было использовано около десяти тысяч килограммов золота и серебра, сорок тысяч жемчужин, тридцать пять бриллиантов, четыре тысячи пятьсот других драгоценных камней и так далее и так далее.

Драгоценные камни. Все эти тонны серого песчаника вокруг нас были настоящими драгоценными камнями.

НЕБЕСНЫЕ ХЛЕБЫ

Легенда гласит, что некая богиня тайком сорвала шесть цветков в садике бедного китайца. Бог Индра, услышав жалобы пострадавшего, наказал богиню: она должна была в течение шести лет служить этому смертному как простая женщина. Она родила и выкормила ему ребенка и затем вернулась на небо. А уходя, положила на подушку супруга шесть цветков, чтобы он понял в чем дело.

Сын ее с раннего детства любил рисовать, лепить, вообще любил красоту. Он не забыл своей прекрасной матери, неустанно искал ее и, преодолев много трудностей, пришел к ней в рай Индры. Там он обучился искусству, архитектуре и подружился с другим смертным. Индра, обернувшись ярким лучом света, спустился к королеве кхмеров и оплодотворил ее, а ребенка затем взял к себе. Но дети смертных не могут постоянно жить на небе. Поэтому оба молодых человека должны были вернуться на землю, и там принц попросил архитектора построить ему точную копию какого-нибудь небесного дворца. Но, будучи людьми смиренными, они отважились скопировать только хлев, в котором стояли волы Индры. Так возникло великолепие Ангкора.

О, Ангкор! О, прекрасные сказки! О, мудрость народных сказителей, якобы отражавшая набожный страх перед ревностью небес и в то же время затаенную насмешку. Над чем они смеются? Над тщетой человеческих стремлений или над чрезмерными притязаниями правителей?

Правителям кхмеров ничуть не было свойственно смирение. Храмы они воздвигали в первую очередь как собственную усыпальницу. Им и в голову не приходило уподобляться волам Индры, наоборот, они считали себя воплощением самих богов и требовали божественных почестей.

Земную часть своей жизни они проводили в легких деревянных строениях — мы собственными глазами убедились в Пном-Пене в том, каким изящным и комфортабельным может быть такой деревянный дворец, — а для загробного существования они строили более солидные здания из камня. В этих храмах-мавзолеях все должно было создавать впечатление небесного великолепия, невиданного и неслыханного. Но для жилья они не были пригодны.

Талантливые кхмерские архитекторы, были, несомненно, избранниками небес, умели сделать из камня все что угодно, но только не большое помещение. Так же, как их современники в Мексике, они не ощущали потребности решать проблему больших сводов. Было жарко, периоды дождей и засухи можно было точно предвидеть, большие собрания проводились на открытом воздухе, достаточно было легких крыш и балдахинов. Кто захочет жить в спертой атмосфере каменных домов!

Камень — прочный, бессмертный, как боги, — употребляли только для постройки храмов, а там было вполне достаточно лишь наметить своды. Когда кхмеры или американские майя копировали в камне своды, которые они мастерски возводили из дерева, получались лишь неуклюжие потолки над маленькими кельями или узкими коридорами. Даже в таких маленьких помещениях было достаточно места для идола и алтаря, а большего и не требовалось. Важны были внешние плоскости, они были видны отовсюду и должны были быть как можно больше, чтобы на них поместилось много роскоши. И должны были устремляться ввысь, к небу, как пирамидальные основания всего великолепия, как магическая копия горы Вселенной или как башни — символ пола бога Шивы.

Ангкорские храмы в сущности колоссальное нагромождение камня вокруг нескольких маленьких келий. Но чтобы создать снаружи впечатление таких же прозрачных окон с деревянными переплетами, какими блистало жилище живого короля, окна прорезали и в толстых стенах храмов. Но большей частью они были слепыми, лишь небольшая часть поверхности стены за ними была полой. Так, в Ангкор-Вате — самой большой из построенных в двенадцатом столетии копий небесных дворцов — сотни фальшивых окон с решетками, точной копией точеных деревянных столбиков. Одна эта работа каменотесов была невероятно трудоемкой. Но окна занимают лишь часть фасада. Остальная поверхность заполнена резными орнаментами, напоминающими европейский поздний ренессанс, хотя они были созданы намного раньше. А среди этой каменной листвы огромное количество рельефных фигур. Одних «аспар» здесь свыше четырех тысяч. Аспары — небожительницы, созданные для ублаготворения почивших. У них причудливые юбки, голые груди, масса драгоценностей и фантастические прически. На лбах челочки, волосы уложены в различных направлениях, связаны узлами, подымаются и ниспадают, как струи фонтанов. Некоторые аспары — танцовщицы в коротких юбочках; они изображены обычно по три, прыгающими по цветам лотоса, одна нога у них подогнута, тогда как вторая, тоже согнутая, поднята. Причем колени отодвигаются как можно дальше от туловища, линия бедер образует внизу прямую черту; основное на их танца, по-видимому, шаг. Руки поднимаются и опускаются в одном ритме со всем телом, лица под треугольными диадемами улыбаются, улыбаются все эти тысячи небожительниц.

Вдоль стен открытых галерей тянутся параллельные ряды других рельефов с изображениями мифологических и исторических событий. Высота их в среднем два с половиной метра, длина — восемьсот метров. Восемьсот метров сцен, происходящих в раю и в аду, борьбы людей с демонами, военных смотров. Здесь битва с бесчисленным количеством сражающихся, великаны, вращающие небесное море молока, дабы сбить масло бессмертия, сам бог Вишну в образе женщины поддерживает землю, чтобы она выдержала вращение этого моря.

Я начал с конца, с описания деталей отделки, но еще ничего не сказал о целом, а ведь это главное. Почти бесспорно, что орнаменты, покрывающие такие колоссальные плоскости, должны в конечном счете стать несколько однообразными, производить впечатление серийного производства. Но эти стены были бы поразительны, даже если бы не были ничем украшены. Учтите, что храм Ангкор-Ват — это огромный квадрат, длина его стен свыше четырех километров, внутри окружающего их рва расположены один над другим постепенно уменьшающиеся квадраты галерей, и все это устремлено к центральной пирамиде, где подымается самая высокая башня, в которой находятся главные помещения храма.

При описании таких масштабов слова бессильны, так же как фотографии. Вы можете знать на зубок репродукции фресок Сикстинской часовни и все-таки только в Риме отдаете себе отчет в их действительных размерах. А в Ангкоре размеры — самое главное. Самое большое впечатление производит невообразимое расстояние, на котором перед вами предстают башни Ангкор-Вата, когда вы приближаетесь к входным воротам, расстояние, которое кажется непреодолимым и после того, как вы, уже миновав эти ворота, идете к башням. Дорога под вашими ногами убегает, крутая лестница подымается, спускается и снова подымается. Подойти к этим башням вплотную — значит, проделать долгий путь, испытать жадность ожидания, нарастающее волнение, преклонение перед мощью человеческого созидания. То, что какой-то король этого захотел, а архитектор смог спроектировать, можно понять. Но то, что плоды их ненасытной фантазии были осуществлены, что такие несбыточные мечты были воплощены в жизнь одним поколением — это превосходит самую смелую фантазию.

Прибавьте ко всему окружающую атмосферу. Ведь башни не картонные, все это не макет, находящийся в закрытом помещении какого-нибудь музея. Это растянулось на километр в длину и на километр в ширину, вокруг летают птицы, и вслед за солнцем движутся тени, меняется окраска камней. Поднявшись наверх, вы увидите вокруг безмолвный девственный лес. Вдоль прекраснейшей галереи тянется четырехугольник рва. Вы видите, что его вода заросла лотосами. Лодочки движутся среди зарослей водяных лилий, стоящая у дороги на коленях женщина в саронге обнаженными руками полощет белье. Проходя по двору, вы минуете стадо коров, то там, то тут мелькают шафранные одеяния монахов. Ангкор-Ват — единственная из руин, снова ставшая действующим храмом. Из келий доносятся звуки гонга и бормотание молитв, от курящихся у алтарей палочек подымается сладковатый аромат.

День угасает. Над кронами деревьев быстро опускается багровый шар солнца. Башни, подобно вершинам альпийских гор, покрылись багрянцем, пылают шафранные тоги монахов, чашечки лотосов закрываются.

А Торопливость, наша жалкая Торопливость все еще лежит неподвижно на земле.

УЛЫБКИ И ТО, ЧТО ПРОИЗОШЛО

ПОСЛЕ НИХ

Важно ли, кем были божества, которым здесь курили фимиам? Кто здесь всегда улыбался — Будда или многорукий Вишну? Религия и секты часто сменялись, и чем больше переплетаются их следы, тем меньше значения придаешь путям, по которым они шли. Несомненно, что главным божеством был в Ангкоре король. Это он объединял в единое целое трудолюбивых пчел страны, он был видимым связующим звеном всего общественного здания, он символизировал единство, от него зависело процветание больших ирригационных сооружений, на которых основывалось производство риса.

Вероятно, в Кхмере впервые в строгую науку Будды вторглась причудливая антиреформация — роскошь, мистика, святые. Мы знаем, как древний буддизм отрекался от мира, как хотел обойтись без священников, без посредников, даже без божества, был не более и не менее как бунтом против человеческой натуры. Боль и страдания были настолько невыносимыми и казались так тесно связанными с земным существованием, что Будда вместе с ними отверг жизнь вообще. Он проповедовал отказ от суеты общественной жизни, отказ от страстей, включая сладострастие. Вырваться из проклятого круговорота зла, порождающего зло. Вырваться из него навеки; без надежды на звуки ангельских арф и небесные лакомства. Прочь оттуда!

Напиток такой сильной концентрации не годился для крестьянина, который должен был вносить как можно больше меда в общественный улей. Общий отказ от насущных жизненных забот был бы самоубийством общества, а это не было на руку властителям. Они не возражали против того, чтобы при общественном разделении труда сформировались и несколько комичные профессиональные мудрецы, предостерегающие от излишнего обжорства. Но в остальном им нужна была религия надежная, возвышенная — отдушина для скопившихся эмоций. Им надо было обещать бедняку, к которому земная жизнь была несправедлива, награду в потустороннем мире, угрожать адом каждому, кто пытался поколебать порядок, который их устраивал. Касты, иерархия, ритуал были основой их преуспевания. И потому они проповедовали, что выполнение ритуала — основа преуспевания вообще.

Они не нуждались в сложных философских абстракциях и предпочитали наглядность. Вишну, например, был божеством наглядным. Многорукость его статуй говорила о том, что, обладая большей силой, чем простой двурукий человек, он может делать много дел одновременно. Первоначально статуи Будды были портретами обыкновенного человека, не обладающего исключительной силой или активностью; а если у него были какие-либо необычайные способности, то они заключались в мышлении. Поэтому скульпторы очень скоро стали изображать его с шишкой на темени, чтобы показать место, где кроется источник этой необычайной способности. Но этого было мало, требовалось превратить портрет в идола, создать множество Будд. Исторический Будда был низведен до положения одного из звеньев в цепи Будд-спасителей, которые из вечности в вечность пекутся о мире и приходят помочь ему. Небеса заселили святыми, некогда бывшими Буддами или готовящимися ими стать. Возник миф о многоруком существе, настолько самоотверженном, что оно добровольно оставалось помощником людей, хотя уже давно заслужило право на личное блаженство и нирвану: о бодисатве Локешваре.

В буддизме создалось два течения. Строгое учение, больше походившее на первоначальное, называлось хинаяна — малая колесница. Второе, широко распространившееся по всему свету и располагавшее такими аксессуарами, как небо, ад, рай и многорукие божества, называлось махаяна — большая колесница. Большая колесница проникла через Камбоджу в Монголию, Китай, Корею, Японию; более трезвая малая колесница сохранилась только на Цейлоне и нашла в современной восточной Индии подходящую почву — после падения империи кхмеров был утрачен вкус к религиозной помпезности. (Быть может, вам покажется, что в этой книге отводится слишком много места такому чуждому для нас вопросу, как буддизм. Но для миллионов людей на Востоке эта религия остается до сих пор мощным политическим фактором. А у западной границы Чехословакии буддизм становится интеллектуальной модой. Не исключено, что он с обычным запозданием проникнет и в головы некоторых людей у нас. Можем ли мы позволить этим модным словечкам импонировать кое-кому, и не знать, в чем их сущность?)

Восседавшие на алтарях древних ангкорских храмов индуистские либо махаянские идолы фактически были всегда портретами королей. Скульптор лишь добавлял лишнюю пару рук, иной раз буддийскую шишку на темени или нимб как символ излучаемой благостыни и обязательно улыбку как выражение внутренней уравновешенности.

Немного к северу от Ангкор-Вата (Пагоды Столицы) находятся стены Ангкэр-Тома (Столицы), образующие квадрат, каждая сторона которого равна трем с половиной километрам. Путь туда ведет по насыпи, окаймленной высокими перилами. Каменные генералы, как их называет средневековый автор путевых заметок Чоу Та-хуан, тянут там, подобно бурлакам, девятиголовую кобру. Этой коброй они вращают гору Вселенной, взбивая таким образом море молока. Об этом мы уже говорили. Гору эту воплощает центр города Ангкор-Том — храм Байон. Байон очередное колоссальное нагромождение камня вокруг маленьких келий, населенных летучими мышами. На его центральной пирамиде высится целая система башен, и каждая из них увенчана головой четырехликого короля Локешвары; лики эти обращены ко всем четырем сторонам света. Каждый двухметровый лик улыбается блаженно, мудро, всеведуще, понимающе, милосердно, безразлично, угрожающе, жестоко… Пусть твоя совесть, грешник, подскажет тебе, что означает каждая из этих неизменных улыбок. Король бесспорно знал, почему поместил в центре Вселенной свой (или Локешвары) портрет: он видел больше всех людей, смотрел на них свысока, наблюдал за ними — с умудренной улыбкой божественной справедливости на устах — даже в самых отдаленных уголках своего царства. От него нельзя было ничего скрыть, невозможно было бежать.

И снова видим мы у подножия башни галереи с рельефами. Стереотипная улыбка правителя господствует над Вселенной, принимая ее такой, как она есть. Ужасы войны и радости мира сосуществуют в ней. Мы видим людей, упавших во время морской битвы в воду и пожираемых крокодилами. И тут же рядом, другие люди жарят рыбу на огне домашнего очага. Быть съеденным ужасно, поедать самому приятно — ну и что ж? И здесь отправляются в поход армии, плывут в бой галеры, кхмеры сражаются с соседними народами, люди убивают, чтобы лучше жить… И все это украшает храм, называемый буддийским! Действительно ли важно, как называется та или иная религия? Разве не все они благословляли и благословляют пушки?

За Байоном открывается монументальная площадь столицы. Слева терраса длиною в триста пятьдесят метров — вы еще воспринимаете цифры? — украшенная рельефами слонов. Далее следует терраса со статуей, называемой Немощным королем. Не знаю, чьему капризу — легенды или археологов — обязана она своим именем, но это фигура улыбающегося красавчика без половых признаков, без знаков королевского достоинства и без малейшего намека на болезнь. С художественной точки зрения это средняя статуя, менее интересная, чем тонны окружающих ее скульптур. Но она получила удачное, нравящееся публике имя, один писатель даже заимствовал его для названия своего романа, и теперь все, кто приезжают в Ангкор, считают обязательным посмотреть Немощного короля. Остерегайтесь недооценки названия! Чего стоят по сравнению с истинными архитектурными шедеврами Праги Злата уличка или Мост вздохов? И все-таки отважится ли какой-нибудь турист не щелкнуть перед ними затвором фотоаппарата, даже если на его пленке осталось всего два кадра?

За террасами находится еще много прекрасных руин, носящих такие непоэтичные названия, как Бафуон или Фименакас, но мы на них не будем останавливаться. А жаль, потому что Фименакас мог бы служить классическим примером пирамиды майя. Там мне пришлось бы снова предостерегать вас от размышлений о загадочном сходстве, а мне больше не хочется это делать. Впрочем, признаюсь, что такие размышления иногда прямо-таки напрашиваются.

Вот, например, название Прага. Что нам приходилось думать, когда мы столкнулись в Ангкоре с названиями Праг-Эн-Теп, Праг-Сеар, Праг-Нгок, Праг-Пилилай, Праг-Питу и тому подобными? Это «Праг» лишь фонетическая запись кхмерского слова, означающего величественный, божественный, королевский. Оно всегда ставится перед названиями священных зданий, приблизительно так, как мы говорим: храм святого Вита, святого Игнация. Созвучие между ангкорским «Праг» и нашей величественной, божественной, королевской Прагой, таким образом, чисто случайное, но…

Мы размышляли об этом, а значит, вспоминали о Праге, расхаживая среди развалин храма Праг-Кхан, к северу от главных террас. Размеры и красота его статуй не превосходят те, что мы видели в Ангкор-Вате или Байоне, но в нем очаровательный лабиринт ходов, проложенных под прямым углом вокруг центрального фаллоса. Во всех направлениях открывается перспектива длиной в двести метров, каменные двери за каменными дверьми, порог за порогом. И главное: поскольку мы уже оказались в стороне от крупнейших памятников, со всех сторон подступают неукрощенные джунгли, сплетение лиан и корней, в воздухе звучит бесконечное ми ангкорских цикад, все неподвижно, и только обезьянки продолжают свою тренировку.

Торопливость была повержена в прах, но не умерла. Она подала голос как раз тогда, когда я совершенно забыл о ней. Когда я дышал полной грудью и радовался тому, что мне посчастливилось потратить впустую два дня среди ангкорских камней. В Пномпене меня ожидало неприятное сообщение.

В тот вечер в отеле — я стоял веселый и совершенно беззащитный под душем — кто-то постучал в дверь. На пороге переминались два словацких киноработника: Цифра и Кубенко. Они прилетели из Праги и привезли не очень устаревшую почту и коробку с ванильными рогаликами к рождеству, так как было двадцать первое декабря. К коробке было приложено письмо.

Не стану рассказывать вам, о каких домашних неприятностях сообщалось в нем. Но в правдивом описании путешествия нельзя опустить обстоятельство, резко изменившее его направление.

Словаки знали содержание письма. Мы увидели друг друга впервые в жизни; когда я с шумом открыл им дверь, они вошли, неуверенно улыбаясь. Наблюдали за тем, как я весело разрывал обертку коробки и конверт, и увидели мое изменившееся лицо.

Теперь и у них на глазах были слезы, они бормотали что-то, вероятно слова утешения. Обнимали меня, похлопывали по спине, что-то говорили на своем мягком, ласковом языке, но до меня ничего не доходило. Мне слышалось нечто другое: горькое шуршание колесниц древних семейных трагедий.

Прочь отсюда… Скорчившаяся Торопливость вскочила, она стала вдруг живее всего окружающего. Оседлала меня и гнала домой. Сейчас же, немедленно.

НИТКИ

Но человек не может сразу дезертировать, бросить недоделанную работу. Он должен подождать, пока его сменят. А ожидая, он успокаивается. Чем я помогу дома теперь, когда все уже позади? Здесь я возглавляю кукольный театр, это пост, и он обязывает.

Не смейтесь. Для управления куклами пользуются нитками, но у каждой нитки два конца, и случается, что кукольник судорожно зацепляется за один из них. И нитка помогает ему удержаться на ногах.

Все шло по-прежнему. Вечером состоялось торжество. Специальное представление в нашу честь: камбоджийский балет. Живые аспары, обернутые в тяжелую парчу, с золотыми коронками на головах, напоминающими пагоды. Они делают те же движения, что и каменные танцовщицы на ангкорских рельефах, но там эти на казались гораздо живее, теплее. Парадно одетым членам государственного ансамбля не хватает естественной гармоничности небесных балерин. Поза на одной ноге, производящая впечатление мгновения, выхваченного из вихря движения и запечатленного в камне, превращается в самоцель, длится целые минуты. Танец становится просто грациозным переходом от одного такого на к другому, от живой картины к живой картине. Остановиться, устоять с минимальным колебанием на одной ноге, вероятно, очень трудно. По разве все трудное обязательно прекрасно?

А может быть, человеку, когда он печален, не следует смотреть балет?

Я прошу красивых танцовщиц Камбоджи, да и всю эту страну, извинить меня. Они не виноваты в том, что меня там постигло, зачем же смотреть на них омраченным взглядом?

Лучше продолжать свой путь. Из Пном-Пеня нельзя позвонить в Прагу, но из Калькутты можно. Не удивляйтесь, что я уже думаю только о Калькутте. Мы прощаемся с камбоджийскими друзьями и увозим полученные подарки и гору цветов. Сохраним же о них хорошие воспоминания… О, Ангкор…

Мы снова повторяем это слово, и вдруг оно трогает нас так же сильно, как когда-то «утерянный рай человечества» в стихах Махи. Произнесенное среди французской фразы название Ангкор звучит почти так же, как encore — еще, опять. Ах, увидеть бы еще раз Ангкор таким, каким мы увидели его впервые, — с шелестящей тишиной над головой, с тренирующимися обезьянками.

Прочь отсюда…

Самолет компании «Air France» стартовал перед вечером, первая звезда поднялась слева над зарей. Теперь мы летели прямо по направлению к дому. Через сто пятьдесят минут будет Рангун, еще через сто пятьдесят минут Восточная Индия. Стюардесса подала настоящую парижскую еду, папка, в которой лежало меню, была украшена акварелью с изображением Эйфелевой башни зимой — с обнаженными серо-коричневыми деревьями, среди которых то тут, то там мелькало красное пальто женщины или ребенка.

Самолет направлялся в Европу, но нам надо было выйти в Калькутте. Там нас ожидали знаменитый отель «Great Eastern», серия спектаклей и святки на чужбине.

Такой отель нечасто удается увидеть. Старый, с налетом старинной благопристойности, на его визитной карточке кроме прочих титулов стоят слова: «Shikari’s rendez-vous»; это означает, что он был местом встречи лордов, охотившихся на бенгальских тигров. Здесь сотни комнат, коридоры шириной с улицу — четыре метра от стены к стене. В полы боковых коридоров вделаны огромные решетки, сквозь которые видны верхние и нижние этажи. Сделано это во избежание духоты, чтобы воздух мог циркулировать по всему дому. В коридорах, как, впрочем, во всех отелях на востоке, полно белых ребятишек. Да и куда родителям девать их? И вот они с утра до ночи играют там, с невероятным грохотом катаются на игрушечных автомобилях, перекликаются с этажа на этаж через решетки в полу, разбивают хоккейными клюшками плитки полов и шайбами выбивают стекла.

В том, что здесь есть дамская и мужская парикмахерские, читальня, два бара, танцевальный зал и несколько ресторанов, пет ничего особенного, но то. что к ресторану вы идете по целой улице магазинов, кажется уже странным. В них продают все необходимое путешественникам, а также ковры, художественные изделия, старинные вещи. Из магазинов веет крепким ароматом мускуса и ладана, в дверях стоят смуглые торговцы, подымают сложенные для приветствия руки, предлагают свои богатства. Улыбаются нам, как знакомые. А разве это не так? Вы проходите по этому базару по меньшей мере шесть раз в день, направляясь в ресторан и обратно. А сколько раз проходил я? Здесь находилась телефонная станция отеля, она могла каждую минуту дать мне разговор с Прагой. Но вы знаете, как загружены линии накануне рождественских праздников, и потому это было непросто. Порой я предпочитал даже не уходить, часами просиживал среди мускуса, улыбок, ковров и антикварных вещей. Я уже знал, как открывают эти магазины по утрам, по скольку замков снимают с них владельцы, знал, как их в десять-одиннадцать часов вечера закрывают. Междугородные разговоры прекращались в двадцать четыре часа, но я ждал еще минут пятнадцать — а вдруг? Лишь на третий день меня соединили через Лондон. Слышишь меня, Прага?

Мы слышали друг друга, но голоса изменились до неузнаваемости. Благодаря усилителям, каждое слово звучало отчетливо, но чуждо. Это ты? Вправду ты?

А между тем наступали святки. С утра мы отправились на базар и купили елку, изготовленную для иностранцев из проволоки и зеленой бумаги. Красивой ее нельзя было назвать. И не удивительно, ведь ее смастерил человек, никогда не видавший настоящей елки. Вместе с елкой мы принесли корзиночку мандаринов, фиников, ананасов и гранатов.

Вечером мы после обычного спектакля по-праздничному оделись и пошли в танцевальный зал отеля на рождественский ужин. Играл джаз, подавали жареную рыбу, фаршированную индюшку и спиртные напитки. Рядом с приборами лежали карнавальные шапочки, картонные кивера, трубы, деревянные трещотки, свернувшиеся бумажные змеи. Все необходимое для того, чтобы участники ужина нарядились и веселились, соблюдая англосаксонские рождественские традиции.

Во время ужина танцевали. За соседним столом шотландский офицер в зеленой юбочке и зеленой куртке с белым жабо у шеи, как у кавалера в стиле рококо, с поклоном пригласил свою белокурую даму в глубоко декольтированном платье. Это были не маскарадные костюмы, а праздничная одежда. А в полночь шотландские волынщики ходили по улицам Калькутты и играли под балконом отеля. За другим столом пировала компания богатых индийцев. Мужчины в смокингах с настоящими черными бородами, в цветных сикхских тюрбанах, поверх которых они укрепили резинками бумажные тирольские шапочки, поварские колпаки или украшенный лентами чепчик жеманной барышни.

Все это было не столь смешно, сколь странно. Мои товарищи мужественно пытались создать у меня и у себя веселое настроение. Но воспоминания непрерывно всплывали: что делают родные? Именно сейчас?

Сикхи в бумажных шапочках крутили трещотки, они искрились и рокотали. Мы потянулись к бокалам. Оттик произнес речь о трещотках. Он уверял, что при помощи этих древних и замечательных приспособлений человечеству удалось изобрести рокот моторов на целое тысячелетие раньше, чем самые моторы.

А Карлик, чтобы поднять настроение, снова изобразил, как позавчера в Пном-Пене он самостоятельно побывал в китайском ресторане. Я вам об этом еще не рассказывал? Ну, послушайте.

Тем, кто не знал французского языка, в Камбодже приходилось туго. Тот же Карлик как-то попросил меня заказать ему вермут, потому что не знал, как по-французски аперитив. Но в тот раз он зашел в китайский ресторан один, чтобы поесть лягушечьих лапок. «Не беда, — подумал он, — ведь я актер, сумею свой заказ изобразить».

Сначала он подражал кваканью лягушек. Вам следовало бы послушать — он выполняет это замечательно. Потом опустился на корточки и прыгал по ресторану. Наконец выпрямился, показал на собственное бедро, изображая при этом лакомящегося гурмана и облизываясь.