С куклами к экватору

Официанты ничего не понимали. Улыбались, подчеркивали пальцами строчки во французском меню, лежащем перед ним на столе, призвали на помощь остальной персонал.

Карлик снова прыгал, квакал, долго похлопывал себя по бедру. Официанты и повара наблюдали за ним с большим интересом. Наконец один воскликнул, что понял, побежал на кухню, остальные за ним, и все при этом заговорщически подмигивали Карлику: сейчас, мол, уже все в порядке!

Измученный, но счастливый Карлик опустился на стул, а они принесли ему… тарелку лапши.

Веселого рождества!

ВСЕ ЛИ МЫ ПОМНИМ ЭТО?

Нашелся в Калькутте и настоящий рождественский пирог. Мы ели его на следующий день в гостях у наших земляков. Видели мы в этой семье и подарки, полученные на елке детьми. Мальчик получил точную копию автомата — совсем как настоящий. Вместо патронов в него вкладывались электрические батарейки, а когда нажимали спуск, начинался треск, а главное летели искры.

Девочке подарили не менее отвратительную собачку-музыканта, у которой загорались глаза, и при этом она всеми лапками колотила по барабану и тарелкам. Я уже жаловался на электрификацию народных музыкантов и кукольников, но, как видите, сейчас даже детские игрушки без нее не обходятся.

Поэзию рождественской елки создавала техника, в данном случае японская. Впрочем, Калькутта не очень реагировала на праздники. О них не напоминали ни погода, ни настроение. Выйдя из отеля, мы сразу оказывались в большом азиатском городе с пятимиллионным населением, наблюдали шумное движение на современных улицах и древних базарах, видели сверкающий американский магазин автомобилей и открытые мастерские котельщиков или у самого тротуара производство индуистских богов в натуральную величину. Мы уступали дорогу свободно разгуливавшим коровам и наблюдали людей, которые подбирали их помет и сушили лепешки из этого ценного вида сырья, пришлепнув их к стенам, а потом продавали как топливо. Мы побывали в храме бога Шивы, подле которого люди сами сжигают трупы своих родственников, положив их на удивительно экономную кучку дров. Видели, как верующие натирали маслами и увенчивали цветами черные фаллосы, видели, как они подле храма богини Кали в одежде без карманов спускались к реке и купались под табличками с надписью: «Берегитесь карманных воров!»

Множество английских надписей придает городу, несмотря на его экзотичность, сходство с Лондоном. Большие незастроенные пространства в центре напоминают Гайд-парк; там есть ораторы; транспаранты и величественные дворцы, построенные в том же сусальном послевикторианском стиле. Те же фильмы сопровождаются такими же рекламами, так же много автомобилей и движение тоже левостороннее. Река Хугли не менее многоводна, чем Темза, а лондонский мост не мог бы, пожалуй, сравниться со здешним железным мостом. Так же, как там, в Англии, далеко от моря выросла одна из величайших пристаней мира. У берега стоят на причале необозримые ряды судов, надписи на их бортах свидетельствуют о том, что они прибыли из Англии, Греции, Голландии — отовсюду.

Видели мы здесь и коммунистическую демонстрацию. Два потока демонстрантов тянулись ко дворцу губернатора, собственно губернаторши, так как калькуттское городское управление возглавляет женщина. Посреди мостовой шагали портовые рабочие в белой одежде, в широких штанах дхоти, представляющих собой полосу материи, обернутую вокруг бедер и протянутую между ногами. У некоторых были в руках суковатые палки, другие несли бамбуковые шесты с красными знаменами. Они шли без духового оркестра, их не сопровождали дети, никто в этих рядах не улыбался. Одни мужчины. С серьезными лицами они озирались по сторонам.

Мы еще хорошо помним, что значит такое выражение лиц. И мы участвовали в таких шествиях. Но все ли мы помним это? На свете до сих пор много стран, где проводятся такие же демонстрации, какие были у нас во время кризиса. Не забываем ли мы об этом? Везде ли вы увидите улыбающихся отцов с детьми на плечах? Не забываем ли мы, что при таких выступлениях подчас ставится на карту жизнь, и отцы предпочитают сжимать в руках нечто менее хрупкое, чем детские ручки?

Поверьте, мы присматривались ко всему, хотя нашей задачей было устраивать зрелища для других. Мы показали семь спектаклей для рекордного количества зрителей: их было 17 900. По этой цифре вы можете догадаться, что мы играли в большом помещении, куда публика ходила очень охотно. Это была цирковая палатка на территории выставки, даже слишком большая для наших маленьких кукол. Но спрос на билеты был так велик, что и этого помещения не хватало.

После спектакля к нам на сцену приходили особенно дорогие гости. Ежедневно посещал нас бенгальский писатель Чаттерджи, автор пользующейся большим успехом детской пьесы, которая шла по очереди с нашими кукольными спектаклями. Однажды после спектакля пришел к нам показать свое искусство танцор, и аккомпанировавшие ему барабанщики добросовестно объясняли нам все вариации сложных ритмов. Иногда приходил магараджа Кашмира, статный молодой человек со своей прекрасной черноокой супругой. Это один из последних князей Индии, сохранивший еще политическую власть — кашмирский магараджа сейчас губернатор своего штата. Знакомился с нашей закулисной жизнью и племянник Тагора, душеприказчик поэта, человек приветливый и скромный. И, наконец, самым дорогим гостем был Удаи Шанкар.

Только ли моим особенным настроением объясняется, что я хотел написать: «О, Удаи Шанкар!» У меня в ушах все еще звучало: «О, Ангкор!» Я увидел его впервые целых двадцать пять лет назад. И его образ так врезался в мою молодую душу, что остался незабываемым. Он первым привез тогда в Прагу индийский балет и очаровал всех нас. Мне приходилось потом видеть много танцоров и танцовщиц этой страны, но, как это часто бывает в жизни, первое впечатление осталось самым сильным.

У Шанкара было благородное лицо, тяжелые веки, прикрывавшие блестящие глаза, маленькие подвижные ноздри, пряди черных волос спускались до самых плеч. Он был тогда в расцвете сил, но фигура у него была совершенно не такая, как у наших танцоров. Он не походил на античную статую, был не очень мускулистым, скорее мягким, эластичным. И все-таки выглядел гораздо мужественнее, чем многие широкоплечие, узкобедрые танцоры с сильно развитыми икрами. Это был настоящий мужчина.

Его партнершу звали Симкия. В отличие от него она была вся укутана в шелковые одеяния, открытыми оставались только глаза, личико, двигавшееся из стороны в сторону над ровными плечами, жестикулирующие пальцы рук и накрашенные ступни под украшенными колокольчиками икрами. Но как она была обольстительна!

Вокруг этой пары вертелись другие танцоры, а музыканты сопровождали представление неслыханной музыкой на невиданных инструментах… После танца все они вышли на авансцену и, сложив молитвенно руки, благодарили за овации… И этот жест благодарности никогда уж не трогал нас так, как тогда. Удаи Шанкар первым подготовил меня к встрече с искусством других частей света. И если в этой книге много, быть может даже слишком много, абзацев, посвященных экзотическим танцам, то частично в этом виноват он.

И вот после стольких лет мы встретились снова. Оба мы стали старше и тяжелее, но это имело для нас разное значение. У него за спиной было больше лет, чем у меня. Для писателей внешность, к счастью, не имеет значения. Повествуя о чем-нибудь, они не должны представать перед глазами людей. Старея, они могут все-таки говорить о молодости, могут рассказывать даже после своей смерти.

Удаи Шанкар танцовщик. Вернее, был танцовщиком. Его волосы поредели, на лбу образовались залысины, и лишь в нашей памяти он потрясает шевелюрой. А глаза… От волнения они подернулись влагой, когда я сказал, что мы постоянно вспоминаем о его первом приезде в Прагу. Он жадно слушал, засыпал меня вопросами и нервно потирал рукой покрасневший нос, тоже уже не такой, как раньше. Быстро обернувшись, он позвал жену:

— Послушай, этот господин помнит решительно все. Вообрази, он даже Симкию помнит и моего брата Рави знает, слышал его игру на ситаре… Я тебе много раз говорил, что такой публики, как в Праге…

Тут у него дрогнул голос…

СМЕРТЬ В БЕНАРЕСЕ[7]

Наше путешествие продолжается. Рано утром мы сели в самолет на калькуттском аэродроме, который называется Дум-Дум. Да, вы угадали, здесь был военный завод, на котором англичане производили эти злодейские пули.

Мы снова поднялись над панорамой с вифлеемскими селениями, увидели четырехугольники водоемов, кубики домов, пучки пальм. Но тщетно искали горы справа. На коленях у нас лежал проспект с призывом: «В отпуск на Гималаи!», на картинках была изображена изумрудная зелень лугов, а над ними цепь белых и розовых вершин со звучными названиями: Канченджанга, Эверест, Гауризанкар, Аннапурна… В ясную погоду мы могли бы увидеть их из окна самолета, но на этот раз они были скрыты туманом.

Первая пересадка была у нас в Патане. Калькуттский самолет направляется на север, в Катманду. Подумайте, оставался всего час пути до Непала, страны, откуда наши мечты и альпинисты подымаются на высочайшие горы мира. Но и Катманду скрыт сегодня от нас туманом случайностей. Мы должны лететь в другом направлении. Самолет удаляется от нас в сторону Гималаев, и мы смотрим ему вслед без слез.

Наш самолет летит к Бенаресу, а это город такой же сказочный и давно желанный. К тому же он находится на пути к Праге, и это является решающим.

Мы движемся по направлению к цели, неудержимо приближаемся к дому, рассказ убыстряется, и это не всегда справедливо. Разве Калькутта менее интересна, чем Бомбей? Вовсе нет. А между тем мы посвятили Бомбею двенадцать длинных глав, а от Калькутты отделались неполными двумя. И для Бенареса нам, по-видимому, останется еще меньше места. Итак, в Бенарес!

Постараемся позабыть затхлые боевики из отцовских оперетт, в которых название этого города покачивалось вместе с тюрбанами магарадж и животами баядерок. Позабудем и рассказы о подлинном сердце Индии, находящемся именно здесь, о непостижимой таинственности ее религии и о мистериях расы, которые все еще пережевывают западные фильмы и авторы путевых заметок. И без них в этой спешке трудно будет стряхнуть вместе с пылью чужие взгляды и посмотреть на Бенарес собственными глазами. С чего же начать?

Ни одного магараджи мы здесь не увидели, только их дворцы высились над священной рекой, как фантастические утесы. Вид у них был запущенный. Во времена, когда принцы ездили лечиться сюда, а не на обычные курорты вроде чехословацких Пьештян, их башни и балконы выглядели, вероятно, респектабельнее.

Увидели мы и священный Ганг. Священный он именно здесь, потому что у Бенареса образует излучину в виде полумесяца, а полумесяц — знак бога Шивы. Так говорят одни. А другие объясняют, что воды реки здесь действительно целебны, и это было разумным основанием для создания места паломничества.

Раньше иностранцы удивлялись: неужели Ганг целебен? Его воду пьют, а между тем в ней купаются толпы паломников, людей, страдающих всевозможными болезнями, собирающихся сюда со всех концов страны, где свирепствует множество эпидемий. В воду бросают также остатки костров, на которых сжигали покойников, бросают и целые трупы людей, священных обезьян и коров.

— Из этой воды можно было бы штамповать пуговицы, — прошептал наш Ирка.

Но вообще люди теперь удивляются меньше, чем раньше. Они слышали кое-что об антибиотиках, о целебной плесени и других, творящих чудеса гадостях. При взгляде на священный Ганг у них все еще мороз пробегает по коже, но они уже более снисходительны.

— Очевидно, для индийцев эта вода не так уж вредна, — взвесив все. за и против, подвел итог местный чех. — Иначе этот народ за последние три тысячелетия наверняка бы вымер.

Три тысячи лет, а то и больше, широко пользуются этой водой. Еще в те времена, когда Будда произнес неподалеку свою первую проповедь, город был центром индуизма. Он пережил столетия распространения новой религии и вернулся к старому Шиве. Пережил средневековое господство мусульманства. Город со своими пятьюстами святилищами остается тем же, чем был когда-то. Самый большой храм Вишка-Ната, его купол и стены облицованы золотыми пластинками. Главная святыня золотого дома — фаллос Шивы, символизируемый овальным камнем в серебряной оправе. Собственными глазами я его не видел, вы уже знаете, что доступ в храм открыт только верующим и коровам. Но в узких уличках города продаются тонны священных предметов и игрушек, раскупаемых паломниками для подарков. Мы тоже привезли в Прагу этот символ божественного пола в детском издании.

Наряду с Шивой и его быком Нанди в Бенаресе поклоняются также подруге Шивы Кали или Дурге. В то время как остальные храмы сравнительно невелики и затеряны среди сплетения улиц, ее храм просторен. Там резвятся обезьяны — мохнатые детишки с лицами усталых стариков. Некоторых я сфотографировал вместе со свастикой, являющейся здесь декоративным элементом, — свастика как раз к лицу обезьянам.

От свастики, конечно, недалеко до лужи крови. Здесь пресловутый алтарь для жертвоприношений Дурге. Я видел два кола, между которыми зажимают шею черной козы. Но как ей рубили голову, я смотреть не стал — торопился. Богиня, изображенная с высунутым языком, посмеялась над моим трусливым бегством: она завела меня в уголок коридора, где в этот момент умирал так называемой естественной смертью распухший, наклонившийся вперед, хрипло и тяжело дышавший самец обезьяны.

И мне и ему некуда было скрыться. У него не было кровати, в которую можно было бы спрятаться, не было ни куска тряпочки, чтобы натянуть на голову и скрыть свои мучения от прохожих.

Люди умирали в Бенаресе целомудреннее. Притащившись сюда издалека, истратив часто последние рупии, а то и пробавляясь по дороге подаянием, они ложились вблизи священной реки, прикрыв лицо краем одежды. Желали смерти и утешались мыслью, что она наступит здесь, на левом берегу Ганга, откуда дорога ведет прямо в рай. У противоположного берега дурная слава: умереть там — значит, превратиться после смерти в осла. Поэтому он пуст, там нет ни единого домика, там не увидишь ни души. А на левом берегу шум и оживление, теснятся люди, теснятся дворцы. Один лохматый святой дает людям советы, другой, весь осыпанный серовато-синим пеплом, акробатически подтягиваясь на руках, ползет к изображениям божеств. Здесь смерть — счастье. И вот, лежа на тротуаре, эти жалкие люди, в которых едва теплится огонек жизни, ждут, пока он погаснет.

Утром кто-нибудь, проходя по улице, заглянет им в лицо, прикрытое краешком одежды. Мертвых обычно сжигают, но костер обходится не менее двадцати рупий. Трупы бездомных бедняков сбрасывают в реку, остальных сжигают на берегу. Терраса над водой, откуда дым вместе с душами подымается прямо к облакам, называется Маникарника-гхат.

Нас возили туда прохладным утром, как всех туристов, но я предпочитал наблюдать, как купаются тысячи живых — они выполняли свои обряды неподалеку от места погребения. Все уступчатые набережные называются гхатами, их ступеньки спускаются прямо к воде. Мужчины, которые совершают там омовение и пьют воду из ладони, выглядят большей частью здоровыми, я видел там настоящих атлетов. На молодых были лоскутки материи, старики и женщины кутались в мокрые, прилипающие к телу простыни. Вид матери, купающей своего голенького мальчишку, всегда трогателен. Вид простых людей, которые горячо молятся, настойчиво просят чего-то хорошего, очень хорошего, тоже скорее трогательный, чем отталкивающий.

На плотах прямо на воде, на всевозможных мостиках, сбитых из досок и стоящих на камнях, на ступеньках, ведущих вверх, на берег, — повсюду верующие. Погруженные в созерцание, они сидят в позе Будды, закрыв глаза, с сосредоточенными лицами и руками, опущенными на скрещенные ноги жестом буддийских святых. Рядом с ними несколько плошек, над головой зонтик — в эти священные минуты в Бенаресе паломник делает вид, будто это действительно все, что ему в жизни надо.

А в остальном на берегу бурлит земная жизнь, монетки имеют ту же цену, что и повсюду, переходят из рук в руки, ничто даром не дается. Огонек — его дают в храме, чтобы поджечь костер, — стоит не менее пяти анн. Посягательства на карман паломника бесконечны. Ему надо, например, присесть на корточки перед сидящим тоже на корточках цирюльником и побриться. Надо купить предметы культа. Нужна пища и, наконец, лакомства. Я видел целую лодку школьниц, катавшихся по реке, как во время школьной экскурсии. У всех девочек глаза были подведены тушью, одна из них — маленькая, с длинными косами — танцевала, остальные хлопали в ладони.

И на берегу я увидел вечером танцы. Брахманы с венками на шее и падающими на глаза кудрями пели и читали проповеди благодарной толпе вдов, которые доживают здесь свой век в домах призрения. Одновременно в другом месте мужчины-прачки колотили куски пестрых тканей.

И вот мы заканчиваем наше путешествие по Бенаресу и возвращаемся в отель. На лужайке перед террасой заклинатель змей показывает свои фокусы. Собственно, он никого не заклинает, а открывает невероятно запыленные крышки корзин, вытягивает оттуда змей и играет на особом инструменте. Это сухая тыква, имеющая форму банки, из которой выходят две дудочки, одна подле другой. Звук гулкий, словно музыкант сначала накачал тыкву воздухом, а потом стал пропускать его через дудочки. Не знаю толком, как он это делал. Не знаю также, обезвредил ли он заранее свой зверинец.

Я едва успевал следить за кобрами; они напряженно вытягивались кверху, держали вертикально головы, и не исключено, что слегка покачивались в такт грустной мелодии. И все это за несколько грошей. Этот парень всего-навсего мелкий фокусник, бродящий по стране с грязными корзинками на коромысле; он показывает фокусы с ленивыми кобрами, не пренебрегает простыми скорпионами, а вчера окончательно упал в наших глазах, продав одной американке свою волшебную дудочку. И все-таки, когда перед ним поднялась кобра, эта священная змея буддистов и индуистов, воинственно напряженная, бьющая злой головкой по его кулаку, — зрелище было такое странное и вместе с тем внушавшее такой стихийный ужас, что мы забыли о своем привычном пренебрежении к выступлениям фокусников.

Мы смотрели на него долго, изумленно и ненасытно. Лишь последнее действие спектакля не увлекло нас. Заклинатель змей стал вторично собирать у публики деньги на покупку новой кобры взамен той, что танцевала перед нами и будет сейчас отдана на съедение мангусте.

Мангуста походила на большую крысу, поросшую густой серовато-зеленой шерстью. Она нетерпеливо дергала цепочку и рвалась вперед, чтобы броситься на ненавистную змею и задушить ее.

Мы не стали ожидать поединка между хищниками. Нам не хотелось увидеть в Бенаресе еще одну смерть.

ЕСЛИ ЕСТЬ НА СВЕТЕ РАЙ…

Следовало бы на прощание зажечь что-то вроде уютной лампы и расстаться с Индией при объективном освещении. Мне хотелось бы убедить вас, что эта страна не печальнее других стран мира, и здесь — что бы ни бормотали местные святые — люди больше мечтают о жизни, чем о смерти. И чем больше им не хватает самого необходимого для жизни, тем явственнее эта мечта, тем убедительнее.

В мечту я верю. Она все изменит, изменит мир, со временем поведет все за собой.

Не удивляйтесь. Мечта и вера, конечно, слова, напоминающие религиозную терминологию, а по отношению к религии эта книга была до сих пор нетерпимой, даже предвзятой. Мы не скрывали убеждения, что религия слишком долго вмешивалась в управление государствами, имела достаточно возможности показать, на что она способна, и выяснилось, что способна она на многое. Моисей, Будда, Христос… Разве их церкви не стремились исправить людей, создать более справедливый строй, привить уважение к жизни? После тысячелетних экспериментов результат оказался неважным. Прекратились ли под хоругвями церкви зверства? Не видим ли мы в бывших колониях доказательств того, что миссионеры занимались разведкой для артиллеристов? Если человек был человеку волком, то спиливала ли религия ему зубы? Или скорее наоборот: способствовала тому, чтобы у волков не было оснований жаловаться на перебои в поставке жертв?

И все-таки я отваживаюсь употребить слово «верю». Например, в то, что для людей наука, находящаяся в руках социалистов, полезнее всех религий, вместе взятых. Это, конечно, вера, но не догма. Она ни от кого не требует слепого согласия. Каждый может убедиться, что прививки снижают детскую смертность, а при социализме делают прививки всем детям бесплатно. До тех пор, пока я буду видеть, что сытый более доволен, чем голодный, а социализм дает всем без исключения возможность быть сытыми, моей веры никто не поколеблет. Можно ли кого бы то ни было принуждать к блаженству? Надо ли во что бы то ни стало кого-нибудь переквалифицировать на ангела? Бессмыслица. Но участвовать в ликвидации нищеты я бы хотел. В это я верю, об этом мечтаю, за это готов бороться.

И раз я уж начал исповедоваться, скажу, что я думаю о счастье.

Мы приехали в столицу Индии Дели и осматривали резиденцию бывших властелинов страны — дворец Великих Моголов. Это лабиринт роскошных зданий из алебастра, окруженных строгими зубчатыми стенами Красного форта. Снаружи строгие стены, а внутри цветочные клумбы, каменные трубы и водоемы с проточной водой, павильоны гаремов с окнами из кружевных, ажурных мраморных плит. Заманчиво светятся каменные бассейны, из выступов, имеющих форму бутонов лотоса, струится горячая розовая вода. Над всем этим высится Павлиний трон правителеи, а окружающие стены гладки, выложены цветами и надписями из самоцветов. На стене одного из таких колонных залов двустишие, звучащее как вздох:

Если есть на свете рай, Он здесь, здесь, здесь!

Этот рафинированный рай не имеет ничего общего с раем Адама и Евы, это полная противоположность всего простого, естественного. Владыка применял насилие не к одним только подданным, он насиловал и природу, заставлял воду бесцельно плясать по извивам бассейнов, кусты — образовывать бессмысленные арабески на грядках. Построил себе жилище, походящее на драгоценную алебастровую клетку, на ядрышко плода, лежащее на выстланном пухом ложе. Жесткой скорлупой стали крепостные стены, ощетинившиеся снаружи остриями боевых копий. И все это было создано для того, чтобы внутри такого курортного великолепия жил один человек — голый, не работая, ничем не рискуя, ничего не опасаясь. И это счастье?

Моголы думали, что именно в этом счастье. Они воевали, интриговали, жгли и казнили, чтобы их счастье было вечным. Свои колонные залы они противопоставляли всем.

Не удивительно, что остальные люди про себя твердили: «Если это рай, то нам он не нужен, не нужен, не нужен!»

Но власть Моголов не была вечной. После них другие правители, включая английских вице-королей, сидели на Павлиньем троне также непрочно. Исчезли короли и вице-короли, исчезают и последние князья. И похоже на то, что индийцы хотят избавиться не только от вельмож, но и от всяких паразитов вообще, даже самых мелких.

Как-то на шоссе, неподалеку от Дели, я вдруг встретил совершенно голого человека. Вам, вероятно, когда-нибудь снилось, будто вы оказались в одной рубашке посреди оживленной улицы. Это мучительное ощущение. Но этот человек совершенно не смущался, и встречные ничуть не удивлялись, хотя был ясный день и на человеке не было ни ниточки. Он не походил на обычных оборванных аскетов или фанатиков; ему было лет тридцать, тело у него было чистое, хорошо упитанное, глаза спокойные и выражение лица совершенно нормальное. Больше всего он напоминал мне нашего Йозефа Швейка, которому понравилось в сумасшедшем доме потому, что человек может там делать все, что вздумается, и к тому же его кормят и не посылают на фронт.

А в Индии это возможно и без сумасшедшего дома! Сбрось одежду, становись святым секты джайнов, удовлетворяйся немногим, а это немногое ты всегда получишь от других в виде подаяния, сиди и предавайся созерцанию. И в этом счастье?

Джайны утверждают, что именно такое прозябание — счастье. Они не боролись за свои взгляды, не совершали во имя этих взглядов преступлений, свою добродетель бедности они так настойчиво выставляли напоказ, что в конце концов добились — также бесцеремонно, как Моголы, — счастья за счет других. Могут ли люди согласиться со счастьем знатного Могола, лежащего обнаженным в алебастровом бассейне, или со счастьем подобного Швейку голого человека на улице? «Нет, — сказал недавно индийский министр Кришна Менон по поводу джайнов, — каждый бедный святой обходится нам, остальным, слишком дорого».

Святые ничего не делают и к тому же урывают еду у тех, кто сам не наедается досыта. Отсталой в промышленном отношении стране надо во многом догонять других, народу приходится напрягать все силы, и добровольные нищие являются в сущности паразитами. Эту экономическую истину Азия постигает довольно быстро.

И если среди вас найдутся люди, которые хотели бы вкусить райскую жизнь и полное безделье, они должны поторопиться в Индию и сбросить там одежду, пока таких там еще терпят.

Сам я этого не пробовал, я представляю себе счастье иначе. И к гнездышку Моголов, оберегаемому зубчатой стеной, я тоже не стремлюсь. Кому захочется не жить с людьми, а противопоставлять себя им?

Я за людей.

В Дели мы встречали Новый год, и это мой тост за Индию и за всех вас.

НЕСКРОМНЫЕ КУКЛЫ

В туманную погоду загадки бесконечности начинаются в трех метрах от окна. В Дели было несколько туманных дней, пришлось отказаться от некоторых поездок, а это благоприятствует пищеварению и философствованию.

Застал нас там и самый холодный день в году. Для газет это было сенсацией: температура катастрофически упала — до шести градусов выше нуля. Не думайте, что это пустяк. Окоченевшие босые люди, кое-как завернутые в какие-то простыни, но с головой, обмотанной всеми шерстяными платками, которые им удалось раздобыть, были незабываемым зрелищем. Между прочим, мы видели там также попону для скота, имевшую совсем не такой вид, как у нас в Чехословакии. На спине был вшит специальный мешок для горба буйвола.

Новогодний день выдался прекрасный, светило солнце, и обед у наших друзей в посольстве подавался в саду. Госпожа Майка позаботилась о золотистой чечевице и нашем чешском символе изобилия — свином жарком. Все было как в Праге, если не считать того, что мы сидели на террасе под открытым небом и перед нами расстилался индийский ландшафт. Зеленая трава, полосатые белки, которые с вертикально поднятыми хвостами бегали по дорожкам, листва на деревьях и среди листвы обезьянки. На ветвях сидели сердитые голуби — дутыши и «семь сестер», которых так называют потому, что они всегда летают группами по семи. Они величиной с дрозда, но серые с желтыми клювами. И порядочные обжоры.

В связи с этим мне хочется рассказать еще о нескольких особенностях местной кухни. Одна индийская кухарка чрезвычайно таинственно пообещала угостить нас местным блюдом, которого мы, конечно, не знаем, а оказалось оно самой обыкновенной цветной капустой. В другой раз нас угостили загадочными, геометрически правильными валиками, из которых торчала косточка куриной ножки. Когда в валик втыкали вилку, вытекал горячий жир, и это было замечательно вкусно. Я так и не мог понять, как это готовят. Наш посол уверял, что просто высверливают в воздухе дыру, набивают ее курятиной, оставшееся место наполняют маслом, все это обваливают в толченых сухарях и затем жарят.

На индийской свадьбе я пробовал зарумяненных, перченых кур с гарниром из большого количества зелени, различные блюда из мяса, горячие хрустящие лепешки. Невеста с драгоценным камнем в ноздре без конца подкладывала еду на наши тарелки. Но она напрасно беспокоилась, мы и сами наполнили бы их, все было очень вкусно.

Какую еду можно назвать обычной, а какую экзотической? Обжаренная цветная капуста, перченая курица… На этой свадьбе я разговорился с индийским министром культуры господином Хамаюном Кабиром. Он признался мне, что с детства мечтает увидеть город со сказочным названием Самарканд. «И вы тоже? — воскликнул я, так как мечтал о Самарканде всю жизнь. — Скажите, а откуда вы родом?».

Господин Кабир был из Лахора. Разве не поразительно, что мальчик из Лахора лелеял ту же мечту, что и мальчик из Ческе-Будеёвице? Причем задолго до того, как все мальчишки в мире одинаково стали мечтать о полете на советских ракетах.

Вот видите, я все время твержу вам, что достигнуть взаимопонимания с Азией не так уж трудно.

Дели меньше Калькутты и Бомбея, но в нем свыше двух миллионов жителей, и его новый район стремится соревноваться с мировыми столицами. Из президентского дворца открывается такая же перспектива, как через триумфальные арки Парижа. Сам дворец из красного камня не представляет интереса, так как это комбинация европейского академического стиля с древней могольской архитектурой, но размеры его импозантны. Чуть дальше высится полукружие огромного здания парламента. Красивее окрестности; пестрые клумбы, сады, виллы и бесконечные ряды улиц.

Памятники и другие напоминания об английских королях и наместниках постепенно и незаметно исчезают. Например, неподалеку от нашего отеля находилась улица Ян Пат. Ничего общего с каким-либо нашим парнем Яном она не имеет. Ян Пат в переводе значит: «Дорога народа». Называется она так лишь недавно, местные жители к этому еще не привыкли и по-прежнему называют ее «Queensway» — «Дорога королевы». Было бы нелепо смеяться над этим и предполагать, что народ не дорожит своей улицей. Времена владычества империализма здесь миновали, и никому в Индии не придет в голову тосковать по парадам, во время которых правительство ее величества принимало на таких улицах почести, воздаваемые подданными королевы. Это лишь подтверждает истину, что изменение табличек с названиями улиц революции не делает и вообще не в них дело. Главное, чтобы улицы действительно принадлежали народу. «Что значит имя?» — спрашивал подданный другой королевы Елизаветы, Шекспир.

В Дели мы застали высокого гостя, приезд которого особенно ярко подчеркивал значение Индии как мировой державы. Приехал Кваме Нкрума, премьер-министр Ганы[8], и думаю, что его интересовали не рынки, поставки, займы или военные договоры. Он хотел получить у здешнего народа моральную поддержку в борьбе, которая ведется в Африке с той же целью, с какой Неру проводит свои мероприятия в Индии: с целью окончательного освобождения от империализма, ликвидации последствий колониализма.

Нкрума выступал в том же зале, где обычно играли мы. Это интеллигент с высоким лбом, опытный полемист; вместе с тем в его ораторских жестах порой проступала грация негритянских детей. И тут же он мог твердо опереться о кафедру, как воинственный спринтер. В его выступлениях были одновременно места наивные и сильные. Он возлагал преувеличенные надежды на свободные выборы, на парламент, как на безусловное средство достижения свободы. Но при этом исходил из такой искренней веры в политическую зрелость населения своей части света, что трудно было упрекнуть его.

Еще большее впечатление произвел на нас принимавший его премьер-министр Индии Джавахарлал Неру. Он не выглядит атлетом, скорее он обаятельно строен и элегантен, быстро реагирует на все, его любезность не лишена кокетства. В нем чувствуются спокойствие и уверенность зрелого мужа, долго занимающего руководящий общественный пост и сознающего значение достигнутых им успехов. Если он скучал, то не притворялся, что не зевает. А его улыбка не была едва заметным движением уголков губ.

Я разговаривал с ним дважды. В первый раз на спектакле «Глиняная повозочка», когда он старался растолковать нам смелость инсценировки этой древней драмы. Во второй раз на нашей собственной премьере. Он пришел тогда в сопровождении своей дочери Индиры и ее сыновей.

О создании благоприятной атмосферы в зале заботилась супруга нашего посла, которая сидела между индийским президентом Прасадом и премьер-министром. Она очень волновалась за нас, желала нам успеха, и я старался шепотом убедить ее, что она напрасно беспокоится: все равно сегодня все кончится так же плохо, как в Камбодже, когда на нашем спектакле присутствовал король, — на самом интересном месте погаснет свет.

Увы! так оно и было! Я думал, что провалюсь сквозь землю. Наклонился к Неру и лепетал дипломатические извинения. Но на этот раз в темноте раздался быстрый и прямой ответ:

— Ведь это не ваша вина!

Тока не было во всем районе, но, к счастью, очень недолго.

Затем все шло гладко до перерыва, которого мы тоже ожидали с большим напряжением. На этот раз мы перенесли антракт поближе к концу спектакля, так как наши друзья предупредили, что ’'индийские сановники обычно уходят после первой части. Но антракт кончился, а президент и премьер-министр сидели в своих креслах. Почему? Неужели ради прекрасных глаз наших кукол? В высоких политических сферах в такие мотивы не верят, а я все-таки думаю, что ничего сложного здесь не было. Господа развлекались, хотели знать, чем все кончится, поженятся ли наши герои.

Кончилось все в точном соответствии с названием нашего обозрения. Это был успех, журналисты поставили актерам пятерки и если и упрекали их, то главным образом в том, что они уже торопились ехать из Дели дальше.

Была устроена пресс-конференция, на которой один индийский писатель спросил: «Почему талантливый чешский народ сосредоточивает все свои силы на кукольном театре и не развивает обычного театра?» О, ужас!

Заблуждение индийцев надо было рассеять. Мы уверяли, что у нас, наоборот, сильные живые актеры, имеется густая сеть театров, которые посещают сотни тысяч зрителей. А куклы не играют у нас такой роли, как могло бы показаться, это второстепенный вид искусства… И мы говорили правду.

Но чешских читателей я спрошу по секрету: не следовало ли бы призадуматься над тем, почему кукол Скупы, Трнки или Земана знают во всем мире лучше, чем актеров многих больших храмов нашего искусства?

ТРИ ГЛАВНЫХ ГРЕХА

Премьерой в Дели мои обязанности закончились. Меня сменили, театр должен был играть в следующей стране с другим руководителем, а я мог вернуться домой, к своим делам. Но так как эта книга отражала план и случайности путешествия и не была задумана как стройное целое, мне трудно придумать для нее искусственную концовку, заключительную каденцию. Моя голова полна недорассказанных индийских переживаний, и я ищу кратчайшего пути для бегства из своего повествования.

Но именно кратчайший путь наименее свойствен этим запискам. Они шли часто обходными тропками, начинавшимися с брошенного мимоходом словечка. А книги, так же как люди, не вольны за пять страниц до конца исправляться и умирать не по тем законам, по которым жили. В чем были самые большие грехи моей книги? Во-первых, она слишком много занималась танцем. Так вот что, господа музыканты, сыграйте мне на прощание еще разок.

В Дели для нас танцевала Джамини Кришнамурти. Она молода, красива, у нее чудесная кожа, она во всех отношениях соответствует идеалам индийской скульптуры. Ее выступление носит ласковое название «Кучипучи», но это серьезный танец — пантомима, изображающая воплощения бога Вишну. Он воплощается в рыбу, черепаху, вепря, героя «Рамаяны»; Джамини предоставляет в его распоряжение свое тело, чтобы дальнейшие воплощения происходили на глазах зрителей.

Религиозную легенду она рассказывает азбукой жестов, пишет ее в воздухе руками, глазами, всем. Губы шевелятся в какой-то немой, прелестной карикатуре на речь, видимо чтобы создать впечатление рассказа и привлечь ваше внимание. Ее глаза так живы и обольстительны, что, завороженные ими, вы все время улыбаетесь. Отрадно смотреть на девушку, плывущую, как рыба, и ласковым движением бровей подающую знак зрителю. А когда она замирает в позе дикого вепря, не боясь сделать отталкивающую гримасу, с вытаращенными глазами, раздувающимися ноздрями, выпятив губы так, чтобы они напоминали свиное рыло, ужас, которым от нее веет, — нежен.