С куклами к экватору

Ради ласково и грустно устремленных на нашу Иржину глаз Салима мы так и сделали.

IV. КАМБОДЖА И ИНДИЯ

ХЛЕБ ДИПЛОМАТОВ

На Яве наше искусство оказалось достаточно весомым, причем взвешивали нас там и в буквальном смысле слова, как вы сейчас узнаете.

В Камбоджу нам предстояло лететь через Таиланд. Но за три дня до вылета было получено сообщение, что давняя вражда между этими двумя государствами снова вспыхнула, граница закрывается, все полеты отменены, а другой связи нет. Чтобы мы могли выполнить наши обязательства по отношению к Камбодже, индонезийцы должны были отправить специальный самолет, который, не нарушая чужого воздушного пространства, доставил бы нас прямо в Пном Пень. Опыта такого беспосадочного полета не было, и потому требовалась чрезвычайная осторожность.

Начали с того, что всех нас — людей, декорации и весь реквизит — точно взвесили. В соответствии с полученным результатом выбрали тип самолета и оставили в нем только девятнадцать кресел. Остальное место заполнили декорациями, не поместившимися в багажном отделении. После этого мы рано утром стартовали, чтобы сделать большой перелет через Южно-Китайское море.

Индонезийская авиакомпания «Гаруда» названа именем орла, известного средства передвижения бога Вишну. Она побаловала нас всеми видами небесного комфорта, включая полотняные комнатные туфли, которые разрешалось потом оставить у себя. Вообще настроение было отличное. Ява была самым восточным пунктом нашего путешествия, мы возвращались в северное полушарие и одновременно делали первый шаг на запад, поближе к Чехословакии.

Стартовали мы при восходе солнца в сырую погоду, над аэродромом почти отвесно подымались столбы радуги. Как только мы взлетели, к ним присоединилось, скрытое до того горизонтом, ее нижнее полукружие, и мы увидели целиком идеальный круг гигантской радуги.

Зеленоватое море плещется об отмели, Ява исчезает, большие суда превращаются в игрушки, в щепочки. Вулкан Кракатау где-то далеко слева и не виден в утреннем потоке света. Зато вскоре показываются бесконечные кудрявые джунгли — Суматра. Лишь с этой высоты можно по-настоящему оценить огромные размеры некоторых деревьев, выступающих над остальными, но в общем глаз не проникает сквозь море зелени. И опять — в который раз во время путешествия — щемит сердце: вот еще один лес, куда никогда не ступит твоя нога!

Потом показываются острова Банка и Биллитон, и в голове мелькает смутное воспоминание о школьных уроках географии — олово, не так ли? — затем прыжок через экватор, и все правей и правей, вдоль Малаккского пролива, мимо Сингапура и Сиамского залива.

Пилот просит извинить за то, что приходится лететь на очень большой высоте: море внизу raf. Под нами разыгралась порядочная буря, гребни волн, вероятно, кажутся судам гигантскими; но для небожителей, летящих на крыльях Гаруды, это лишь белые морщинки, медленно, лениво и почти незаметно передвигающиеся по серой равнине.

И еще раз, когда солнце стоит уже высоко, показывается замкнутый и трогательно маленький круг радуги; но на этот раз в пропасти под нами.

К полудню мы добрались до Камбоджи. Первое, что мы заметили, были величественные, окрашенные в шоколадный цвет широкие полосы рек. А затем пальмы, которые сверху, издали были похожи на наши обыкновенные деревья. Но как только мы снизились и очутились поближе к земле, все оказалось новым. Неспокойный, горячий и густой воздух подбрасывал самолет.

Мы прибыли раньше, чем предполагалось, нас никто не встречал, и нам пришлось кружить в поднебесье, пока не подготовились к нашей встрече. Недавно самолет, на котором летел глава некоего государства, прибыл на целый час раньше, срока; так как гостя должен был встречать сам король, а пунктуальность — вежливость королей, пилот весь этот час кружил над аэродромом, выжидая, пока этикет позволит приземлиться и король сможет оказаться пунктуальным.

Кружение в течение целого часа после длинного пути, в раскаленном воздухе, прямо над целью — один из примеров тех требований, которые предъявляет дипломатия к путешественнику. Таких примеров можно привести много. В одной из стран нам надо было возложить цветы к Статуе Независимости. Садоводы доставили венок почти к самому месту, и он стоял там на белой железной подставке. Под звуки гимна выступили двое парадно одетых членов нашей труппы и по знаку церемониймейстера взяли обеими руками подставку, чтобы возложить венок к подножию памятника. И тут они с ужасом увидели, что железо свежевыкрашено, так что их руки и рукава покрываются пятнами белого лака…

И все-таки ни один из них глазом не моргнул, не нок был положен на предназначенное место, наши товарищи вытянулись, опустив руки по швам, и стояли в почетном карауле, пока вокруг, подобно молниям над Татрами, сверкали блицы фотоаппаратов.

Однажды в Мексике я был свидетелем более неприятного случая. Важный гость правительства сел перед дворцом в открытый автомобиль, чтобы ехать по убранному цветами городу. Слуга подскочил и, захлопывая дверцу, нечаянно прищемил гостю мизинец.

Никто этого не заметил, так как пострадавший не вскрикнул, а вереница автомобилей как раз двинулась. Началась долгая поездка вдоль выстроившихся шпалерами приветствовавших гостя людей; а у него хватило выдержки приветливо улыбаться, хотя из-под платка, незаметно обернутого вокруг раздавленного пальца, капала кровь и возможность врачебной помощи была бесконечно далека.

Люди думают, что хлеб дипломата вовсе не хлеб, а роскошный бутерброд. Но у него твердая корка, как у каждого хлеба.

У СКАЗОЧНОГО КОРОЛЯ

Люди не рождаются дипломатами, это дело воспитания. Меня, например, к этой профессии готовил отец, объяснявший мне еще в том возрасте, когда меня водили за ручку, что буквы «CD» (Corps diplomatiques) на некоторых автомобилях означают «Команда дармоедов».

Умение вести за столом остроумную беседу — одна из основ всякой дипломатии — мне преподносилось в виде бабушкиной поговорки: «Когда я ем, я глух и нем». У нас дома полагалось есть молча, много и быстро, так как ясно было, что «как человек ест, так он и работает».

Но молчание иногда нарушалось. Отец был большим поклонником оперетты и шантанов. И как некоторые люди поют детям колыбельные песенки, так наш отец любил выступать с куплетами о консуле, приехавшем в Сиам. Король сиамский полюбил дипломата и в знак своей благосклонности привел к нему очаровательную танцовщицу:

Она звалась Чикапикапала И всех лучше танцевала Из всего балета. Ты меня обрадуй И возьми в награду Бая-бая-дерку Баядерку эту…

Право не знаю, принял ли консул подарок и как он им распорядился. Помню только, что в рефрене каждого куплета повторялось, что Чикапикапала была действительно хороша и это подтверждала вся Индия.

Что ж удивляться, если ребенок, душу которого насыщали такой поэзией, не устоял перед соблазнами дипломатической карьеры и мечтой увидеть Индию?

Когда мы приехали в Камбоджу, восточная Индия оказалась прямо перед нами. К тому же мы были гостями правительства, премьера была назначена в королевском дворце для семей их величеств, и нам обещали, что в награду за свой труд мы увидим придворных танцовщиц — знаменитый камбоджийский балет.

Все это нас волновало и несколько не походило на то, что было в других местах. Так, например, до сих пор нам было достаточно знания английского языка, а здесь, на территории бывшего французского Индокитая, нужно было переключаться на французский язык, по которому у меня в гимназии была всегда тройка. Мы с ужасом убедились в этом, как только приземлились на аэродроме. Таможенник открыл мой заграничный паспорт, прочел по складам под фотографией «по-д-пис» (подпись) и расхохотался. Мы только спустя некоторое время поняли в чем дело: это слово звучит так же, как по-французски «ночной горшок».

Люди тоже выглядели здесь несколько иначе, а главное, по-другому одевались. Многие женщины носили черные или белые шелковые брюки и походили на героинь «Тихого американца» Грина. Девушки, встречавшие нас на аэродроме, были в юбках из красновато-коричневой переливающейся ткани, один конец которой был протянут между коленями, повернут назад, как хвостик, и укреплен под поясом, так что эта юбка в сущности превращалась в брюки.

Изменились и требования к нашему костюму. Чехословацкий посол хотел в первый же день представить нас королю, и тут возник сложный вопрос: как раздобыть подходящую одежду? Помог мне приятель из нашего представительства, и я вошел в ворота дворца весь в белом, в одежде из чистого шелка; лишь галстук, носовой платок в кармашке и обувь полагались черные.

С этого только начинались чудеса аудиенции. Чтобы разобраться в них, вы должны сначала отдать себе отчет в значении Камбоджи как нейтрального государства, граничащего с Таиландом, то есть с членом проамериканского пакта СЕАТО. Другие соседи Камбоджи — Лаос и Южный Вьетнам — страны, не отличающиеся внутренним равновесием. Король Камбоджи и, главным образом, его сын, премьер-министр Нородом Сианук[6], правят страной, занимающей ключевую позицию на территории, где французы борются за одну из последних экономических баз своей былой империи, а американцы — тихие и менее тихие — хотят создать базы совершенно другого рода. К тому же это страна с многочисленным китайским меньшинством, находящаяся неподалеку от Китайской Народной Республики и Демократической Республики Вьетнам.

Затем вам надо представить себе дворец из экзотической сказки, но не музей, а современную резиденцию восточного суверена. Вы входите с нами за стены, окружающие не одно, а целый комплекс дворцовых зданий. Здесь преобладает желтый цвет. Вы увидите статую Будды из чистого золота весом в восемьдесят килограммов. Пройдете через зал, выложенный более чем шестью тысячами серебряных плиток. Каждая из них весит триста шестьдесят граммов. Тот, кого зачаровывают такие вещи, может подсчитать стоимость пола, по которому шагает.

Крыши тоже золотистые, сложно громоздящиеся одна над другой. На их гранях горят огоньки шпилей, фронтоны тоже заканчиваются изогнутыми шпилями, стройными и изящными, как нос гондолы. По грациозности у них что-то общее с музыкальными инструментами. И вообще вся игривая, напоминающая пагоды архитектура чем-то родственна музыке, колоколам, звоночкам. А ко всему этому еще краски: медовое золото крыш, фронтоны цвета красного вина, трепетная зелень пальм, синева неба и палящее солнце…

Дворец этот еще не стар, он построен в конце прошлого столетия, под его потолками праздничные керосиновые люстры наших бабушек. Здесь много не красивого и не редкого, а лишь курьезного. И все-таки вы не можете не поддаться очарованию. Обратил ли кто-нибудь внимание в королевской сокровищнице на то, что на золотом лифе королевы наряду с настоящими жемчужинами красуются застежки фирмы Waldes-Kohinoor? Но зрителю, завороженному поэтичным образом Джульетты, ведь не мешает, что театральный портной покупал материал на ее ночную рубашку всего по тридцати крон за метр.

Приемный зал высок, параден, под его куполом летают птицы. Между колоннами золотые статуи. Посреди зала стоят носилки для коронационной церемонии и специальный трон для королевы, имеющий вид огромного цветка лотоса на колесиках. Стоит здесь и обтянутая розовой тканью с металлическими нитями кушетка, на которой возлежит король в торжественных случаях; она же послужит для него смертным одром. Над всем этим высятся девять стилизованных подсолнухов — постепенно уменьшающихся круглых сводов, какими здесь заканчиваются дагобы. Нам объясняли, что они символизируют Солнце, Луну и семь планет, охраняющих голову короля, которого почитали как центр Вселенной, воплощение божества.

И вот этот король должен сейчас войти. Мы ожидаем его, перешептываясь, хотя никто не запрещал нам разговаривать громко. Сопровождавший нас статс-секретарь вдруг умолк посередине фразы, согнулся пополам и почти опустился на корточки, склонив голову до самых колен и молитвенно сложив руки.

Вошел господин лет шестидесяти, лысый, в очках с золотой оправой, в хорошо сшитом двубортном костюме в тоненькую полоску — то что в Америке называют buisness suit.

Его величество остановился подле трона. Секретарь, не разгибаясь, приблизился к нему и шепотом доложил, кого привел. Мы поклонились так, как это принято у нас, и король пожал нам руки. Затем пригласил нас сесть на приготовленные стулья, а сам первым сел посередине. Секретарь воспользовался своим стулом только символически — не разгибаясь, со сложенными руками присел на его краешек.

Его величество начал беседу несколькими любезными французскими фразами о том, как Камбоджа ценит наш приезд. Говоря о себе в первом лице множественного числа, он расспрашивал о нашем путешествии, о том, как нам здесь нравится и хорошо ли нас устроили.

Затем приблизился согнувшийся лакей, балансируя большим подносом с бокалами шампанского. Пока он шел, я так боялся, как бы он ничего не пролил, что не мог участвовать в беседе. Но он проделал все акробатически: подал каждому из нас бокал, не разлив ни капли. Я облегченно вздохнул лишь после того, как он пятясь удалился.

Потом мы выпили с королем за успех премьеры.

ПЛАЧ, СМЕХ И ВЛЮБЛЕННЫЕ

Премьера прошла не очень удачно. Как на зло, здесь случились все неприятности, какие только могут быть на подобном спектакле. В том месте, где была особенно нужна музыка, вышел из строя магнитофон, а в момент, когда актерам все-таки удалось создать предфинальное напряжение, полностью погас свет.

Все это начинало походить на кошмар. Нервы товарищей на сцене не выдерживали, но они были хотя бы среди своих, могли выругаться по-чешски, могли вертеть выключатели и предохранители, пробуя — а вдруг произойдет чудо и появится ток. Но мы внизу, в парадном зале, заполненном величествами и высочествами, должны были хранить видимость спокойствия, улыбаться и объяснять неполадки в работе электрооборудования так, чтобы вина за них не слишком падала, на нас, и в то же время не говорить о недостатках местной электросети.

А между тем все мы так много ожидали от этого спектакля. Ни разу у нас не было такого хорошего зала. Среди зданий сказочного дворца на лужайке с цветочными клумбами стоял колонный зал, с трех сторон открытый ночному ветерку, таинственно колыхавшему бархатный занавес сцены. Время от времени туда залетала птица, но, спугнутая веселым шумом голосов, тотчас вылетала. В креслах, разместившись в строгом соответствии с табелем о рангах, сидели королевские семьи и придворные. Их дети, как дети во всем мире, ждали с широко открытыми глазами…

После спектакля все уверяли нас, что ничего страшного не произошло — они даже не заметили неполадок. Была ли это вежливость или мы вследствие излишней добросовестности преувеличивали свою вину? Король приколол нам на грудь ордена, разносили закуски, произносили речи, и улыбки сияли гораздо постояннее, чем проклятое электричество, но нашей радости как не бывало.

Какой толк, что на следующий день спектакль в большом зале для дипломатического корпуса и многочисленной публики прошел прямо-таки образцово? Нужно быть работником театра, чтобы понять это… Лучше об этом не говорить.

Пном-Пень — столица Камбоджи — расположен на берегу большой реки Меконг. Как раз здесь в нее впадают и из нее вытекают воды озера Тонле-Сап. Вы не ослышались, я именно это хотел сказать: в течение месяцев уровень Меконга выше уровня Тонле-Сапа, и вода течет из реки в озеро. В определенное время года обстоятельства меняются, и тогда вода течет из озера в реку. Эти перемены связаны с периодом дождей, их можно точно предсказать, и они сопровождаются большими торжествами. Сам король приходит, чтобы приказать воде изменить направление, ибо в настоящей монархии даже воде не дозволено течь, куда ей вздумается.

Власть короля в нашу эпоху уже не та, что раньше. Во время нашего посещения на большой площади неподалеку от дворца заседал Национальный Конгресс. На следующий день премьер-министр Нородом Сианук, изящный и неожиданно молодой человек, увлеченно рассказывал нам, как хорошо проявил себя этот новый совещательный орган его правительства. Заседание депутатов окончилось лишь в полночь, сам премьер-министр, как с улыбкой подчеркнул он, целых десять часов отвечал на вопросы. Ему нравилось, что люди отваживались критиковать некоторых должностных лиц, выступать против них во всеоружии точных цитат из законов и параграфов. Принц рассказывает, и вы чувствуете, что он хотел бы всеми средствами заставить свою страну совершить прыжок от феодального строя недавней колонии к демократии новейшего типа.

Охотно говорит он и о принципе нейтралитета в международных вопросах, и о проблемах производства и трудовой дисциплины в стране. Так, например, чтобы преодолеть кастовые предрассудки некоторых соотечественников по отношению к физическому труду, он сам принимает участие в добровольных строительных бригадах. Заставляет чиновников ежегодно отрабатывать по тридцати дней на строительстве гидросооружений.

Свой эксперимент он проводит в чрезвычайно сложных условиях. Мы уже упоминали о территориальном положении Камбоджи, здесь еще не забыта кровавая борьба, которую совсем недавно вела Франция за власть в Индокитае. В мнимо спокойной Камбодже стрельба, собственно, никогда не прекращалась, непрерывно бурлящее окружение все время угрожает ей бомбами террористов и интригами провокаторов.

Страна страдает от всех последствий колониальной эксплуатации, продолжавшейся сто лет. Франция брала и ничего не давала взамен. Вряд ли кто-нибудь умел бы здесь читать и писать, если бы о воспитании детей не заботились буддийские монахи. Нам рассказывали, что за все время существования колониального режима прославленные французские университеты подготовили для миллионов камбоджийцев всего двух врачей. Неограниченно хозяйничают местные знахари, суеверия и чудеса. На соответственном уровне здравоохранение и детская смертность. Если вы прибавите к этому множество других проблем: курение опиума, коррупцию среди местной администрации, непропорционально высокие военные расходы, французские плантации, остающиеся до сих пор инородным телом в сердце страны, — то поймете, что задача новатора не может быть здесь легкой. Причем, как повсюду, ограниченность реформ не предопределяет легкости их проведения.

Население пестрое, раздробленное на касты и народности. На территории, значительно большей, чем наша, живет неполных пять миллионов человек. Это главным образом камбоджийцы, потомки древних кхмеров. Есть и значительные национальные меньшинства: китайское, вьетнамское, таиландское, малайское. У них разные языки, письменность, одежда. Но и внутри этих меньшинств нет единства. Мы зашли как-то в китайскую лавчонку, где висел портрет Мао Цзэ-дуна. А в соседней видели портрет Чан Кай-ши.

Кстати, по поводу китайцев, являющихся на всем юге Азии значительной экономической силой. Они трудолюбивы, скромны, изобретательны. Поддерживают связь с китайцами в других странах, торгуют с ними, несмотря на таможенные барьеры, умело манипулируют головоломной разницей в стоимости валюты.

Поразительным контрастом скромному образу жизни этих людей является та помпа, с которой они обставляют смерть. Мы видели подряд похороны двух китайских торговцев. Процессия открывалась бесчисленным количеством рикш, которые везли на трехколесных велосипедах шесты с флагами, исписанными так же, как ленты погребальных венков у нас. За ними кули тащили на носилках целые свиные туши — прекрасно зажаренные, с золотистой корочкой, — дар для погребального пиршества священников-бонз. Затем выступал отряд музыкантов в национальных костюмах, с большими шляпами на спине. Они били в гонги и барабаны, свистели, извлекали из струн воющие звуки. Далее следовали длинные колонны юношей в белой одежде, с повязками на головах, все они тянули за одну веревку две увитые цветами ко-десницы; на одной из них — с головой дракона спереди и чешуйчатым хвостом сзади — стоял гроб. За гробом звучали вопли членов семьи умершего, одетых в балахоны с опущенными на лицо капюшонами.

Между прочим, цвет траура у китайцев белый, у мексиканских индейцев желтый, в некоторых странах синий или красный. Различие, конечно, странное, но в сущности чисто внешнее. Под ним скрывается нечто гораздо более поражающее своим единообразием: рыдания. Попробуйте записать на пленку магнитофона рыдания матери в любой части света и попытайтесь по их звуку догадаться, к какому народу принадлежал сын, которого она оплакивает. К счастью для будущности человечества, то же относится к смеху. И он у всех один и тот же.

Но вернемся к Пном-Пеню. Национальных меньшинств здесь много, и у каждого свои обычаи. Однако в восточной пестроте столицы сильнее всего чувствуется влияние белых. Их не так уж много, но их одежда, автомобили и всевозможные технические побрякушки бросаются в глаза. Этому способствуют фильмы, иллюстрированные журналы, рекламы мод, косметики, напитков, сигарет и холодильников. Это неумолчный призыв к изменению образа жизни, обращенный к каждому, у кого есть на это деньги.

Нет недостатка и в ночных увеселительных заведениях, где играет джаз. Они выросли, как грибы после дождя, их построили из рифленой жести, снабдили необходимым оборудованием, в них царит желанный полумрак. Там, так же как во всем мире, кружатся с юношами красивые девушки, некоторые в юбках с разрезом от колен до самых бедер. Для нас был новинкой популярный здесь танец ламтон, при котором танцующие не обнимают друг друга. Юноша и девушка ритмично ходят один вокруг другого, жесты их рук нежны и волнисты.

Атмосфера этих танцев несколько помогла нам ориентироваться в сложной смеси языков и различных образов жизни. Возвращаясь в отель, мы с улыбкой остановились среди романтических пагод кладбища бонз и осветили огоньком зажигалки доску с надписью на четырех языках страны. Азиатскими и европейскими буквами на ней было написано:

«Ces lieux saints ne sont pas réservés

au rеndcz-vous des amoureux» —

«Эти священные места не предназначены

для свиданий влюбленных».

Видимо, содержание слова «влюбленные» везде одинаково, хотя пишется оно по-камбоджийски, по-французски, по-вьетнамски и по-китайски различно.

КОНЕЦ ДОН ЖУАНА

Путешествие по новой стране всегда волнующее переживание. Сначала вы глаз не можете оторвать от всего невиданного. Затем — становясь более зрелым и мудрым — убеждаетесь, что нового не так уж много и загадка не в разнообразии. Человек, отправившийся когда-то путешествовать по свету, чтобы многое найти, счастливо возвращается домой с немногим. Немецкий сатирик Тухольский рассказывает о деревенской тетушке, у которой были сильно преувеличенные представления о вариантах любви в столпотворении больших городов. Он успокаивал ее песенкой с рефреном: «Оставь, что еще может быть?»

Хороший тон требует, чтобы авторы путевых записок умели в заключение успокаивать читателей подобным рефреном. Заходит, например, речь о бесконечном разнообразии национальных костюмов, и кое-кто использует это для обоснования своего страха перед различиями между человеческими племенами. Но опытный собеседник ответит ему: так ли уж различны эти костюмы? Что еще может быть? Человек заворачивает обе ноги вместе, и появляется юбка. Или заворачивает каждую отдельно, и получаются штаны. Третье вряд ли возможно. Не интереснее ли подумать о происхождении одежды вообще? Почему даже в жарких странах все люди что-нибудь надевают и сколь различно они это мотивируют?

Или пирамиды. Читатели постоянно спрашивают, не удивляет ли меня, что пирамиды воздвигали в Египте, в Мексике и Южной Азии. Тут есть наверняка какая-то связь, товарищ, — таинственный материк Атлантида и так далее.

Во-первых, я заметил, что таинственный и крайне проблематичный материк Атлантида занимает мысли людей гораздо больше, чем, например, такая совершенно реальная страна, как Афганистан. Это само по себе нехорошо. Во-вторых, во время своих путешествий я убедился, что большие или меньшие пирамиды можно увидеть во всем мире, это основной элемент строительства, совершенно независимо открытый в сотне мест земного шара: просто могильный курган, искусственная гора. Такая гора обычно что-нибудь прикрывает, например, в Египте или на Цейлоне, или что-нибудь возносит ввысь, как в Америке и Боробудуре. Дело в содержимом или в поверхности, третье опять-таки не дано. Но не загадочно ли в пирамидах нечто совсем другое? Например, почему люди соглашались затрачивать на их постройку столько труда?

Моим первым путешествием в совершенно новый для меня мир была когда-то поездка в индейскую деревню. Признаюсь, что больше всего ошеломили меня в этих мексиканских деревеньках церкви в стиле барокко. Приехавшая с нами жена моего приятеля, испанка, смеялась надо мной. Это, мол, лишь неуклюжие копии храмов ее родины, для Мексики они совсем нетипичны, типично для Мексики другое.

Была ли она права? Что бы она говорила, если бы знала не только Испанию, но хотя бы Корею или Камбоджу? Я попал в эти страны позже и часто убеждался, что «типично мексиканское» можно найти и в Азии, причем в более выраженной форме. Я разучился спрашивать: «Как это сюда попало?» И скорее спрашиваю: «Что сделали люди со своими дарованиями, ведь они во всем мире одинаковы?» Или в крайнем случае: «Почему люди, заимствуя что-либо у соседей, изменяли это так, а не иначе?»

Чем больше ездишь, тем яснее становится не различие, а единство явлений. Что же означает этот вывод? Смирение ли? Конечно нет.

Вообще нет ничего печального в том, что человек перестает жадно впитывать внешние явления. В том, что он переходит, так сказать, от количества к качеству, к интенсивности, к самой сути. Перестает надкусывать то одно, то другое и начинает смаковать единое.

Дон Жуан был великим путешественником по женскому царству. Продолжал бы он путешествовать, если бы встретил настоящую любовь? Был бы он тогда Дон Жуаном? Немного смешным, немного трагичным и вечно незрелым Дон Жуаном? Никчемным человеком, добычей ада?

Выехав из Пном-Пеня на просторы Камбоджи, мы очутились в типичной Гватемале, в Китае, где угодно. Мы увидели жатву. Утомленные и все-таки веселые люди собирали урожай. Хотели вовремя убрать в амбары то, во что вложили много труда, чего долго ожидали. Любопытство заставляло их, особенно девушек, иногда подымать голову, они смущенно улыбались при виде наших фотоаппаратов, но тут же снова опускали головы и принимались вязать снопы. Так ли уж важно, что эти женщины были в развевавшихся пижамах из блестящей черной ткани? И что их руки сжимали колосья хлеба, а не риса или кукурузы?

Мы добрались до озера Тонле-Сап. На могучем металлическом плоту уместились четыре наших и еще несколько чужих автомобилей. На противоположном берегу подле пристани щебетал базар. Мексиканский, корейский, какой угодно. Сидя у небольших очагов на корточках, женщины варили, жарили, размешивали, лущили, месили… Это походило на детскую игру в магазин. Словно маленькие поварихи, которые варят траву, сдабривают ее мукой из толченого кирпича, пекут пирожки из земли, посыпанной сахаром из песочка, подают они на ладони свою горячую стряпню за такую мелкую монетку, что в городском ресторане ее даже не сочли бы деньгами.

Угодно блинчиков, похожих на «мароканки» — любимое пирожное пражских кондитеров? Но запечены в них не кусочки засахаренных фруктов, а то, что подвернулось под руку, — мохнатые рачки. А может, пожелаете кубики рисового желе, насаженные на щепочки, как эскимо? Кокосовые орехи, уже открытые, надрезанные — только пейте? А может, выберете из очаровательно сплетенных корзиночек или лукошек горсть самых разных рыбок, помидоров, огурцов, брусочков сахарного тростника? Охотнее всего вы, вероятно, захватили бы несколько очаровательных детишек, которых отцы везут тут на велосипедах в укрепленных позади седла плетеных кузовах. Но, увы! они не продаются.

Но вот чего в Мексике вы вообще не увидите, а в Китае увидите лишь изредка, это буддийские монахи. Часть населения Камбоджи — около восьмидесяти тысяч человек — постоянно живет в монастырях. Остальные тоже проводят там много времени, отбывая установленный срок служения богу. Им обривают головы и брови, они надевают шафрано-желтую тогу и по утрам просят подаяния, как все буддийские монахи. От этой обязанности не уклоняется даже сам премьер-министр.

Однажды — уже не впервые за время нашего путешествия — мы проехали мимо места, к счастью, уже становящегося редкостью: это была колония прокаженных. Ворота были открыты, никто их не охранял. Детишки вбегали в них и снова выбегали на шоссе.

А затем мы посетили другое место (число таких мест на свете также, к счастью, уменьшается): каучуковую плантацию старого колониального типа. Заразных больных там, вероятно, не было, но ворота хорошо охранялись. Колючая проволока, электрические изоляторы на столбах ограды… Об этом я должен рассказать подробнее.

Мы выступали вечером в красивом чистом городке Компонг-Чам. На спектакль, проходивший под открытым небом, было продано около двух тысяч билетов; жилось нам там очень хорошо, губернатор области замечательно принял нас. По нашей просьбе он протелефонировал в Чоп, чтобы нам предоставили возможность осмотреть находившуюся там французскую плантацию. К сожалению, оказалось, что телефонного разговора недостаточно.

В Чоп мы попали, переправившись на перевозе через огромный Меконг. Видели там рыбацкие деревушки; их хижины со стенами из тонких бамбуковых жердочек и всем добром стояли на плотах. А затем нас поглотил лес каучуковых деревьев.

Впрочем, лес неподходящее слово — слишком ласковое, теплое. Лес это больше, чем деревья. Если бы у нас его сажал даже самый расчетливый человек, заинтересованный только в дровах, он не стал бы мешать тому, чтобы к деревьям присоединилось множество других растений, мха, грибов, лишайников, чтобы среди них звучали голоса насекомых, птиц, животных… Нет, Чоп нельзя назвать лесом.

Судя по тишине, чистоте и порядку, вы могли бы скорее подумать, что очутились в огромной больнице. На плоской, красной земле торчат бесконечные, абсолютно ровные ряды серебристо-серых, пятнистых стволов с зелеными кронами. Вы едете на автомобиле, и к вам приближаются, открываются перед вами и исчезают все новые и новые аллеи, одинаковые, как зевки. На каждом стволе в одном и том же месте под косым надрезом одинаковый желобок с белой капелькой над одинаковой миской.

Чтобы человека охватила здесь тоска, нет надобности в особом предубеждении против империализма или в нелепом сентиментальном представлении, что деревья страдают и весь лес роняет белые слезы. Царит гнетущий полумрак, вечная тень, все расположено по линейке, дерево отстоит от дерева на самом выгодном расстоянии, ни сантиметром ближе или дальше, надрезы делают ни миллиметром выше или глубже, чем это выгодно, организация дела точная и жесткая: заботятся только о максимальной выгоде.

Но самый тяжелый удар, прямо в сердце, был нам нанесен в центре плантации. Замки, лагерные ворота, сторожевые вышки, бункера с бойницами, ограда из колючей проволоки, подле некоторых объектов по ней пропущен электрический ток. А это всего-навсего фабрика, где сок деревьев превращают в плиты резины-сырца, а не военный атомный завод. Зачем же этот концентрационный лагерь? Неужели, если человека запереть в клетку, он приносит больше дохода?

Приходит француз — блондин в белой рубашке, белых шортах, со светлыми волосами на руках и икрах. Говорит, что директора нет, а без него он никого пропустить не может. Если мы настаиваем, он попробует разыскать его по междугородному телефону.

Уходит и оставляет нас.

Ладно. Начинаем переговоры с другим французом, брюнетом, случайно проходившим мимо. Он разговорчивее, закуривает предложенную сигарету. Благодарит за внимание, он здесь уже семь лет. Инженер, холостяк, один-одинешенек. Раз в три года компания оплачивает ему шестимесячным отпуск и поездку в Париж. Недавно он ездил туда во второй раз, да что говорить…

Успевает ли он за шесть месяцев промотать все, что накопил здесь за три года, с улыбкой спросил один из нас. Но он не улыбается. Совершенно серьезно отрицательно покачивает головой. По-видимому, у него свой маленький французский план, и он собирает деньги с какой-то определенной целью. После возвращения поместит их так, чтобы они по возможности обеспечили его до самой смерти.

Он переводит разговор со сбережений на другую тему. Начинает жаловаться на скуку, работу от восхода до захода солнца. Книги или спорт? Да что вы, в этакую жару… И бесконечное хождение: плантация огромная, вторая в мире, по площади больше Парижа.

Слушаю его и представляю себе, как он торопится инспектировать, как проходит по этим нагоняющим сон аллеям расстояние, равное путешествию от Лувра до Площади Звезды, как бродит вдоль унылых аллей, так непохожих на Елисейские поля.

Но какое нам, собственно, дело до француза и его безбрачия? Ну его к черту! Приехал он сюда добровольно, добивался этого, получил что хотел, что же его жалеть? Куда хуже положение его подчиненных — семи с половиной тысяч местных рабочих, якобы свободных граждан. Они ни в чем не провинились, а между тем работают, как каторжники, за колючей проволокой. Надежды на отпуск, на сбережения? Вы это серьезно? Эти люди лишь теперь борются за право создания профсоюзов, за право сказать свое рабочее слово. А пока что их стережет вооруженная охрана, им грозят жестокие наказания за малейший проступок, за простое невыполнение нормы…

Их мы хотели бы повидать. Мы приехали сюда не ради горстки иностранных офицеришек, а для встречи с кхмерами. Это их родина, им некуда уходить, даже если бы это было возможно. До тех пор пока из них высасывают кровь французы, упорно думающие о жизни потом, в Париже, жизнь этих людей будет немногим лучше, чем деревьев. Мы хотим увидеть их.

Затем блондин возвращается и, холодно глядя нам в глаза, говорит, что ему не удалось разыскать monsieur le directeur. Поэтому он, к сожалению, не может показать нам ни завод, ни жилища рабочих. Несмотря на глубокое уважение к рекомендации господина губернатора, без директора…

Ну что ж, ничего не поделаешь. На этот раз мы не посмотрим, как люди вынуждены жить в собственной стране за колючей проволокой, натянутой захватчиками. Нам уже приходилось видеть это. Гитлер у нас, United Fruit в Гватемале… И в этом отношении различия не так уж велики. Под поверхностью всех вещей скрывается в сущности один и тот же жгучий вопрос: почему люди все еще терпят это? Почему терпели когда бы то ни было?

НАЦИОНАЛЬНЫЙ ТЕАТР

В ДЖУНГЛЯХ

История смотрит назад и вглубь. На пройденные этапы она смотрит глазами лучших противников существовавших режимов. Римских рабовладельцев показывает с позиций Спартака, феодалов с позиций Французской революции, нацистов с позиций Фучика и Словацкого народного восстания. Это естественно.