Помоги проекту - поделись книгой:
О ВЕЩАХ,
СИМВОЛИЗИРУЮЩИХ МИР
Должен ли театр, стремящийся воздействовать на простых людей, показывать на сцене тех же простых людей? Может, но не должен. Тому, кто захочет наглядной иллюстрации этой истины, достаточно будет указать на яванский ваянг. Там выступают сплошь рыцари, полубоги, великаны, даже слуги-шуты не являются простыми смертными. И все-таки ясно, что перед вами народный театр, который говорит на понятном современной публике языке и в будущем сможет говорить на нем о многих, еще более новых вещах.
Первый даланг, с которым мы встретились, был маленький человек по имени Гитосевоко. Его ваянговый ансамбль — домашний театр президента. В Индонезии все знают, что «Бунг Карно», как фамильярно называют высшего представителя государственной власти — Сукарно, может просидеть целую ночь перед экраном своего кукольника. Даланг интересными приемами показывает древние сказания, преподносит их так, чтобы заинтересовать современных зрителей, включает в представление то, что говорит улица, о чем она мечтает, что ей нравится, над чем она смеется. История переплетается у него с историйками, религиозные события со сплетнями, популярными песенками, народной философией.
Если бы президент Сукарно просто искал развлечений, он мог бы смотреть новейшие заграничные фильмы; многие на его месте так бы и поступали. Но он любит слушать старого даланга, который преподает ему важнейшую для политика мудрость: знание собственных избирателей.
Антонин Запотоцкий любил слушать новые анекдоты. Ему хотелось посмеяться? Наверное. Но в первую очередь он хотел знать, что делается внизу, в Праге.
Театр теней ваянг стал важной частью яванской культуры. Его окружили символикой, сделали зрелищем, выходящим далеко за пределы простого развлечения. Наш театр тоже иногда торжественно возводят в ранг «сцены, символизирующей мир». И он играет роль, связанную с национальной историей, с чувствами не только отдельных зрителей, но и народа в целом.
Тенденция приписывать театру высокую миссию является всеобщей. В Мексике я убедился, что даже кровавому бою быков можно приписать задачи, подобные тем, которые выполняла древнегреческая драма. Всегда, мол, выполняется трагический ритуал, отображающий судьбу человека во всем мире. Утверждают, что хороший спектакль, где бы его ни ставили — на арене, в амфитеатре или на современной сцене, помогает сплачивать людей, объединять отдельные личности в общество. Он очищает души людей, как хорошая ванна.
На Яве мы привыкли к тому, что мир отображается не на песке арены, а в первую очередь на белом полотне экрана. И тогда лампа перед ним, без которой не было бы театра теней, превращается в солнце. Вправо и влево от плоскости, на которой предстанут действующие лица драмы, располагается толпа кукол-зрителей. Это немые свидетели, но их присутствие придает событиям значимость: они символизируют человечество. И кем может быть тогда даланг — рассказчик, вдохновитель теней, вдыхающий в них видимость жизни, spiritus rector всего спектакля, — как не самим богом? Ведь в его руках все развитие действия, он всемогущий вершитель всех судеб, интриг, всех дьявольских козней (вежливо именуемых искушениями), он награждает и карает, все решает и дает отпущение грехов.
Разрешите мне здесь несколько отклониться в сторону. Образ бога, управляющего людьми, как марионетками, возникает и в умах европейцев. А так как у нас марионетками обычно управляли сверху при помощи ниток, это способствовало созданию совершенно определенных представлений. Наш боженька скрывается где-то над актерами, сам не появляется, остается невидимым, но дергает ниточки.
На Яве возникает другое представление. Кукольник здесь виден, он физически присутствует на представлении, выступает как рассказчик, лишь время от времени отвлекая внимание зрителей к маленьким куклам, действиями которых он подкрепляет свои слова. Куклами бог-даланг управляет снизу, с земли. Может быть, человек, склонный сравнивать разные религии, найдет в этом различии театров объяснение различиям между древними народными верованиями на Яве и у нас?
До сих пор мы говорили о театре ваянг так, будто есть только один его вид. Слово «ваянг», правда, значит «тень», но из этого не следует, что не может быть других ваянгов, кроме театра теней. На Яве этим словом называют много типов театра, в том числе и театр живых актеров на сцене, имеющей три измерения. Связь с первоначальным названием объясняется тем, что все эти виды зрелищ возникли из магических церемоний, Когда в семье происходили важные события, вызывали тени предков. Основываясь на древнем опыте всего рода, они должны были давать советы потомкам.
Наряду с настоящим театром теней с плоскими кожаными фигурками — ваянг кулит — мы видели прекрасную игру деревянных кукол ваянг голек. Живые актеры создают театр ваянг оранг с классическим репертуаром, напоминающим репертуар кукол. Ставят на Яве и произведения современной мировой драматургии. Мы видели, например, героиню «Норы» Ибсена, именуемую здесь Ратаной и одетую в сари из батика. Надеемся, что это поможет ей сыграть в борьбе за равноправие яванских женщин такую же роль, какую она сыграла когда-то в европейской одежде.
Специалист рассказал бы вам о существовании более чем пяти видов театра ваянг, но нам достаточно посмотреть объемных кукол, родственных нашим «яванкам», с которыми мы сейчас путешествуем. Это настоящие куклы с деревянными головками, одетые в платье, сшитое из материи, и управляемые снизу при помощи палочек. Черты лица этих кукол ничуть не интеллектуальнее, чем в театре теней. Между лицами женских и мужских героев почти нет разницы: носы выдаются далеко вперед, лбы отступают сильно назад, в общем они напоминают головки белых мышек. Между прочим, не заметили ли вы, что головы Гурвинека и Шпейбла, любимцев нашей детворы, тоже имеют особую форму и из-за наклона лба, огромных ушей, носов и глаз скорее напоминают зверюшек, чем людей?
Спектакли объемных кукол мы видели дважды, сначала в Бандунге, а затем в Джокьякарте. Во второй раз они нам понравились гораздо больше — были более человечными. Не благодаря некоторым натуралистическим деталям, например, настоящим волосам, а потому, что гораздо лучше двигались. В Бандунге чувствовалось, что артисты первоначально задавались целью преподать курс мифологии, иллюстрированный куклами. Против нас сидели, без всякого намека на сцену, возглавляемые далангом музыканты. Перед далангом стоял ящичек, обтянутый оранжевым сукном; свободно, непринужденно беседуя, даланг надевал кукол на руку, расправлял их мантии и затем демонстрировал диалог или поединок, подняв кукол приблизительно на высоту своей груди.
Даланг Видипраитно, которого мы видели в Джокьякарте, умел в такой же обстановке создать гораздо больше эффектов. Его герои явно дышали, их плечи приподымались, а по тому, как ускорялось их дыхание, можно было судить о волнении, которое их охватывало при виде прелестной героини. Поединок был потрясающим, сыпались зуботычины, чертовски элегантные пинки и грубые тумаки, фехтовали мечами и копьями, одна кукла даже стреляла из лука, другая начисто снесла сопернику голову. Ярость бойцов никак не остывала, они истязали даже трупы своих врагов и безжалостно подметали ими сцену. Получившие самый обыкновенный удар по голове, отряхнувшись, продолжали бой. Получившие более сильный удар падали, затем осторожно приподымались, опираясь руками, поднимали голову и, отдуваясь, тупо смотрели на публику.
Победитель после сражения оправлял одежду, подтыкал за пояс падавшую юбку, утирал ее кончиком лицо и, залихватски заломив сползшую шапку, принимал прежний вид. Придворные дамы расправляли шлейф так же естественно — или так же искусственно, — как настоящие танцовщицы.
И всего этого, как по волшебству, добивался даланг одними руками. Более того… Так как здесь нет подмостков, то и не на что падать. Поэтому падающие куклы спотыкаются о воображаемую черту в воздухе, а носы разбивают не о пол, а о звуковой эффект: о сильный удар ноги даланга по ящику. И все-таки я никогда не видел более реалистического падения.
ИНТЕРМЕДИЯ,
ПОСВЯЩЕННАЯ МИКРОФОНУ
Ваянг голек, театр объемных кукол, живее, реалистичнее, человечнее, и все-таки у него ряд недостатков по сравнению с театром теней. Во-первых, картина, возникающая на экране, лучше просматривается издали, благодаря своей четкости она доступна большему количеству зрителей. А богоподобному далангу легче отвлекать их внимание кверху, к происходящим на экране событиям. Правда, плоские фигурки менее подвижны, головы их скованы, но им помогает волшебство тени, наделяющее их таинственной жизнью. Ничто здесь не находится в состоянии покоя, экран при движении кукол или колебаниях воздуха вздувается, тени получаются нервные, порой развевающиеся, порой искаженные. Летящий демон удаляется от лампы; сначала его очертания размыты, но они тут же съеживаются, и контуры становятся ясными… Это лишь один из приемов театра теней. Добавьте к этому настойчивое треньканье гамелана, окружающую вас теплую ночь, шелест листвы тропических деревьев и блеск глаз смотрящих детей… Должен сказать вам, что такой спектакль — большое переживание.
И все-таки даже на Яве нельзя как следует насладиться старинным театром. Я думаю, например, насколько волшебнее были бы тени, если резкий и неподвижный источник света — электрическую лампу — заменить древним колеблющимся пламенем светильника.
Вмешательство техники не всегда благодетельно, мы говорили об этом уже по поводу спектакля индийских кукольников. Но сейчас я хочу привести особенно важное возражение, которое относится и к нам. С запада на восток, вплоть до самых, казалось бы, нетронутых видов народного творчества, распространяется поверие, будто музыка, чтобы быть красивой, должна пройти через микрофон. В захолустных деревушках Цейлона мы страдали от рева громкоговорителей, а на Яве нам пришлось в маленьком закрытом помещении слушать мощный гамелановый оркестр через усилитель.
Разве человеческий слух ухудшился вследствие какой-нибудь болезни? Неужели граммофон, радио, кино ухудшили его настолько, что мы уже не воспринимаем неискаженный звук живого инструмента даже в тех случаях, когда сидим непосредственно перед ним? Здоровый человек, который отказывается от натурального кофе и пьет суррогат, показался бы нам подозрительным. Но все мы идем на то, чтобы певица джаза, стоящая в каком-нибудь метре от нас, гудела в микрофон. Быть может, для нас важен эффект интимного шепота, слышимого дыхания? Вовсе нет. Просто нам хочется, слушая, мнить себя участниками фильма. Мнить… К мнимой цивилизации наших увеселительных заведений не подходят волнующие, ничем не прикрытые свойства духовых инструментов, не говоря уж о бархатистой нежности виолончели. Все это запихивают в микрофон, пропускают через хрипящую мясорубку. Скоро наш извращенный организм разучится отличать свежую красоту от консервированной.
Не думайте, я не сторонник только старых методов, но меня раздражают консервы, плохие суррогаты. Репродукционные аппараты еще очень несовершенны; я от всей души желаю техникам, чтобы они при помощи стереозвука и других нововведений как можно скорее усовершенствовали их. Но и после этого надо будет пользоваться ими только там, где это неизбежно. А оркестры, находящиеся от нас на расстоянии одной ступеньки, конферансье, актеров, кукольников, народных певцов, декламаторов не следует снабжать излишними техническим приборами.
В тропиках дело с этим обстоит еще хуже, чем у нас: там сильно колеблется напряжение в сети, аппаратура от сырости портится. Об этом мы уже говорили. И все-таки даже там деревенские музыканты и кукольники воображают, что без микрофона они окажутся в доисторических временах. Двадцатый век они догоняют, покупая громкоговоритель и включая сильнейшие электрические лампы.
В конце концов всякий шум стал для нас невыносимым. Не только из-за физической боли в ушах и тщетной жажды насладиться чистыми звуками. Наша совесть была чуточку нечиста из-за причастности к импорту микрофоновой псевдоцивилизации. Машины? Тысячу раз да! Но для работы. А для развлечений, поскольку это возможно, ради бога живой голос, живой инструмент, непосредственное тепло, идущее от человека к человеку. Без суррогата, без мясорубки, без мнимостей.
И вот здесь сразу, без всякого перехода, я кончаю наметки о куклах, танцах и музыке на Яве, так как мои товарищи отказались читать их. «Выезжая с тобой, — заявили они, — мы мирились с тем, что ты скорее коллекционер масок, чем автор путевых записок. Рядового читателя ты привлек к этой книге обещанием веселых приключений. Так расскажи же что-нибудь веселое. Посмотри, как умеют некоторые писатели преподносить экзотику. В крайнем случае рассказывают что-нибудь милое о животных и детях. На Яве много прелестных ящериц, знаешь ты что-нибудь о них?»
Ящерицы титияк. Как их не знать! Они сидят во всех комнатах на стенах, неподалеку от лампы, почти прозрачные, словно безжизненные, и вдруг срываются с места, чтобы проглотить севшую неподалеку мушку. А то чуть-чуть нетерпеливо постучат хвостиком по стене или окну, как мы барабаним иногда пальцами по столу, напоминая официанту о давно заказанном шницеле.
Как-то меня пригласили в индонезийскую радиостудию. Там мне пришлось делать то, что все мы делаем стиснув зубы: отвечать без всякой подготовки, прямо перед микрофоном, на вопросы хорошо подготовившегося репортера. Когда я с грехом пополам разговорился, прорвавшись сквозь дебри первых «оттого», «потому что», «значит», раздался резкий стук в окно студии. Это была всего лишь ящерица титияк, но она буквально сорвала мое выступление. Я так и не перестал заикаться, и тут уже в моем рассказе нет ничего веселого.
Однажды наше посольство прислало нам красиво отпечатанное приглашение, а так как посольству неудобно приглашать на пиво, оно звало на чай. Но пиво подавали, чем мы были очень довольны. Было жарко, и Карлик обнаружил на подоконнике огромного зеленого жука-богомола. «Богомол!» — воскликнул он и бросился к нему, как титияк на муху.
Зажав его пальцами, он восторженно показывал жука нашим девушкам — это был первый богомол за время нашего путешествия. А они, словно увидев не редкое насекомое, а хищную домашнюю мышь, визжали, притягивая к шее вырезы вечерних платьев, не слушая заверений Карлика, что этот жук только раскачивается, как молящийся человек, и почти не кусает людей. Возникшая паника нарушила респектабельность дипломатического приема, и на этом веселый рассказ снова кончается.
Кстати о прелестных детях. Не помню уже где, кажется в Джакарте, я наблюдал стайку смуглых мальчишек, стороживших автомобили иностранцев, то есть вымогавших бакшиш у каждого, кто поставил свою машину на стоянке. Не заплатившие им рисковали при отъезде обнаружить, что камеры шин пусты. В остальном эти ребятишки были безобидными и улыбающимися. Они помнили всех своих клиентов и заучили по нескольку слов на их языке. Наших земляков, например, они встречали громким: «Ну тебя!». А при расставании, подставляя ладонь, попрошайничали: «Отвяжись!».
ГИГАНТЫ НА ПУТИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА
Коллекционеров географических названий, напоминающих Прагу, обрадует, что на Яве есть река Прого. У ее слияния с рекой Эло находится город Прояга, к которому стекаются паломники. Неподалеку оттуда высится фантастическое здание, ничего общего с Прагой уже не имеющее, но настолько интересное, что заслуживает подробного описания. Вспомните, как, рассказывая о дагобах цейлонских тиранов, я предупреждал вас о предстоящей встрече с еще большими, невероятными каменными гигантами. Вот первый из них: Боробудур.
Боробудур — гигант, одно его название звучит ошеломляюще. Никто точно не знает, что оно означает. Есть несколько теорий. Пытаясь дать перевод, предлагают слова «монастырь», «храм», но они направляют нашу мысль по ложному пути. Это святилище совершенно иного типа: необитаемое, без интерьера, без крыши. Это искусственно созданная гора, прорезанная лабиринтом дорожек; по этим дорожкам строившие здание архитекторы хотели увести паломника из земного мира, полного заблуждений и страстей, куда-то ввысь, в мир идей, к спасению.
Чтобы пояснить все это известными нам понятиями, сравним Боробудур с крестным ходом, изображающим путь Христа. И там верующего ведут вверх, на гору. Гора эта изображает Голгофу под Иерусалимом, а паломник отождествляет себя с богом, который во имя спасения людей пошел на земные страдания, чтобы человек, идя по его стопам, стремился достигнуть небесного блаженства.
Но и такой аналогии, пожалуй, недостаточно. Современный ребенок мог бы спросить, что такое спасение, небесное блаженство, почему люди стремятся ввысь, а если уж они это делают, то почему прибегают для этого к религии, а не к ракете. Впрочем, у современного ребенка есть опыт, дающий возможность приблизить к его пониманию такие постройки. Разве он порой не идет в школу по
Древняя магия сопутствует отдельным детям так же, как она сопутствовала детству цивилизации. В этот период человек был гораздо больше, чем впоследствии, игрушкой судьбы, не поддающихся контролю сил. Мир казался труднопостижимым сплетением угроз и опасностей, и противопоставление ему простой логики или физической силы представлялось дерзостью. На все, что человек воспринимал как иррациональное и сверхъестественное, он пытался воздействовать тоже при помощи иррационального и сверхъестественного. Стремясь избавиться от страха, он часто полагался на «явные» случаи волшебства, на жертвоприношения, посты, заклинания, молитвы.
Магия, будь она черной или религиозной, простой или сложной, всегда одна и та же. Прыгать заранее установленным стилем по дороге в школу, избегая щелей между камнями мостовой, — магия очень примитивная, соответствующая детскому уровню развития. Путь, открывавшийся в Боробудуре перед паломниками, был в интеллектуальном отношении гораздо сложнее. Ум его строителей был более зрелым, по своей мощности подобным уму ученых, проектирую-njjix в наше время — тоже как средство устранения страданий людей — большие гидростанции.
Тысячелетие не такой большой срок, и вряд ли могли измениться клеточки мозга взрослых людей. Но несомненно менялись среда, средства производства, эпоха. А они могут направить творческие усилия людей по самым разным путям. Не всем мыслителям, архитекторам и мастерам, обладавшим золотыми руками, посчастливилось приложить свои силы в направлении, которое мы сейчас воспринимаем как прогрессивное. Многие из них заблуждались, шли окольными путями, ошибались, создавали вспомогательные системы, которые не могли вести к прогрессу… И иногда тщетность их усилий выявлялась лишь через много столетий.
Боробудур — грандиозное творение человеческого ума, отвергнутое и покинутое тотчас же после создания. Оказалось, что оно не соответствует поставленным задачам, его нельзя было использовать и для других целей. Оно было создано примерно в восьмом столетии как эксперимент буддийской, так называемой махаянской мистики и вскоре после окончания постройки опустело. Правители страны приняли другую религию, попытались найти другой, тоже мнимый выход и покинули Боробудур на произвол судьбы.
Однако пора уже описать это здание. Подножие его почти квадратное, длина каждой стороны сто двадцать метров, высота — сорок метров. Пирамидальная гора состоит из девяти слоев, террас. Шесть нижних параллельны фундаменту, три верхних — круглые. Четырехугольные террасы окаймлены украшенными рельефами балюстрадами. Рельефы нижней, террасы находятся ниже уровня земли и потому не видны. Стены второй, третьей, четвертой и пятой террас украшены рельефами так, что паломник идет между ними как по коридору. Шестая терраса открытая, совершенно недекорированная. На трех последних голых террасах высятся семьдесят две увенчанные куполами дагобы, сложенные из ажурных каменных плиток так, что можно заглянуть внутрь; в каждой из них статуя одного из многих Будд этой религии. На вершине — главная дагоба с массивным сводом, завершенным шпилем.
Весь мрачный комплекс Боробудура, от фундамента до этого шпиля, является в сущности одной гигантской дагобой. Она лишь чрезвычайно сложно расчленена, в ней множество небольших ниш и шпилей, и потому нельзя с первого взгляда распознать замысел ее строителя.
Первое впечатление хаотично, неприятно, отталкивающе. А heap of stones — грудой камня назвал ее человек, хотевший отговорить меня от трудной поездки в Боробудур. Прибегая снова к отечественному сравнению, спрошу вас: были вы когда-нибудь в Куксе? Один из величайших скульптурных памятников Чехии тоже кажется на первый взгляд унылой грудой черного камня. Как можно было, спросите вы, нагромоздить на сравнительно небольшой площади такое количество черного камня? Ведь отсюда совершенно изгнали природу и заменили ее искусственной системой каменных добродетелей и пороков…
Это сравнение приводит и к дальнейшим параллелям. Кукс тоже порождение абстрактной мысли. Мысли — в этом опасность всякой абстракции, — оторванной от реальности, и превратившейся в чудовищную систему. Кто-то задумал здесь каменной символикой выразить нравственную систему мира. Скульптор, исходя из причудливой католической мистики, которая еще чувствуется в его почерке, пришел к мистике просветительской, масонской. Он мечтал об утопии, которая исцелила бы целиком общество той эпохи.
Кукс — это попытка графа начала восемнадцатого века создать модель справедливо организованного мира.
Боробудур был предпринятой на девять столетий раньше попыткой буддийских вельмож создать магически воздействующую модель мира. Мира, напоминающего лабиринт, из которого ведет путь ввысь, к преодолению трудностей, к отрицанию жизни, к раю, к нирване.
Сейчас уже нет необходимости опровергать идеи, которые привели к созданию Кукса, и полемизировать с особым оттенком буддизма, нашедшим свое выражение в Боробудуре. Оба эксперимента не удались, экспериментаторы исчезли, модели мертвы.
Того, кто в наше время отправляется посмотреть на Кукс или Боробудур, занимает не мистика, а нечто другое. Его обычно интересует искусство, переставшее быть предметом культа, статуи как таковые. 14 лишь изредка кто-нибудь, как мы в последующих главах, задумывается над тем, что должно было выражать это произведение, кто его заказал, кто создал и оплатил.
ЗРЕЛИЩЕ ДЛЯ БОГОВ
Загадки Боробудура начинаются с фундамента. Первая из них — загадка нижней террасы с засыпанными рельефами. Археологи предполагали, что эта терраса была сначала на поверхности и исчезла под землей лишь впоследствии, когда возникла опасность обвала всего здания и решили укрепить его нижнюю часть. Но последние исследования показали, что это не соответствует действительности. По-видимому, художники сразу поместили всю эту красоту под землей.
Так ли это невероятно? В египетских пирамидах или цейлонских дагобах тоже были скрыты художественные ценности, не предназначенные для человеческого взора. 14 в христианских церквах бывают детали, отделанные чрезвычайно тщательно, но находящиеся в таких местах, где ни один глаз их не разглядит.
Нижние рельефы Боробудура были намеренно размещены под землей. На них изображены сцены, происходящие в аду и напоминающие о мирских событиях, которые нельзя было не отобразить в реалистической модели Вселенной; но для пути паломника они значения не имели.
Уже принимая решение отправиться в путь, паломник преодолевал в себе все будничное, банальное. Поэтому он,
Мы могли бы таким образом продолжать подниматься с нашим паломником, но нас интересуют не пути мистиков, а более общие вопросы. Нас интересует, например, смирение художника. Его готовность служить, создавать прекрасные и требующие затраты больших сил произведения, которых, вероятно, никто не увидит и не оценит, лишь бы они заняли твердое место в определенном, великом целом.
Затем нас интересует приспособление методов художественного выражения к обстоятельствам. В противоположность изображениям крестного пути Христа на Голгофу в боробудурских рельефах нет жестоких сцен мучений и убийств. Драма разыгрывается здесь как совершенно точно установленный церемониал. В отличие от произведений тибетской махаянской мистики здесь полностью отсутствует и бурная эротика.
Боробудур — чрезвычайно произвольная, искусственная модель мира, она преподносит мир в таком же стерилизованном виде, как шахматная доска — поле битвы. Без криков раненых, без смрада вывалившихся внутренностей, без физического напряжения.
Нас интересует также то, что земную юдоль символизируют здесь ходы, идущие по квадрату, изломанные, неоднократно сворачивающие, необозримые, тогда как сфера нарастающей свободы, избавления, вечности отображена плоскостями закругляющимися, не ограниченными балюстрадами, равномерно расходящимися от центра во все стороны. В разделе «посюстороннего» человек не видит того, что творится за ближайшим углом, но он окружен конкретными многообразными картинами, подробными и выпуклыми. Мир «высшей свободы» тяготеет к абстракции, он строг, заполнен лишь однообразными куполами дагоб и однообразными, повторяющимися, однотипными классическими Буддами. Он холоден и скучен. Но оттуда открывается величественная панорама. На этой высоте между нами и мощным горным хребтом уже нет никаких препятствий.
Неужели его смирение зашло настолько далеко, что оно хотело доказать свою собственную тщетность? Показать, что оно является лишь украшением пути, а не его целью? Чем-то таким, что должно наскучить и потому стать невидимым, чтобы человек обратил свой взор к чему-то воистину существенному, важному?
И вдруг нам начинает казаться, что скука охватила нас уже при виде первых мирских рельефов. Их было так много! На пути к спасению паломник, войдя в здание внизу, огибал его, поднимался на следующую террасу, снова огибал здание, поднимался выше и так далее. Добираясь к верхней дагобе, он проходил несколько километров, успевал увидеть около восьми тысяч погонных метров рельефов, заполненных бесчисленными великанами, гномами, множество других видов украшений и, наконец, семьдесят две статуи сидящих Будд…
И в изобразительном отношении это путь от приятного зрелища к сухой, направленной на одну точку мысли. От многообразия к единообразию. От необозримого к поддающемуся обозрению, то есть к тому — вот она, мудрость языка! — что можно презреть, вообще не видеть.
Это конец искусства? Каждый сантиметр говорит здесь о безграничном усердии ремесленников и художников. Из специальных трудов вы можете узнать, что Боробудур — одна из вершин буддийского искусства. Перед нами произведения скульпторов, в совершенстве владевших своим ремеслом — они умели делать все. Они умели любовно улавливать обаятельный трепет зримой жизни. Но, если этого требовал заказ, готовы были показать и добровольную скуку застывшего величия. Волей-неволей скульпторы доказывали, что искусство, которое, подчиняясь догме, отворачивается от реальной жизни и хочет изобразить нечто «чисто духовное», становится неодухотворенным.
В Боробудуре все явно подчинено центральной идее, поэтому мы считаем возможным допустить, что его идеологи-проектировщики заранее принимали в расчет скуку, что художники сознательно проникались ею, планировали ее.
Чем больше мы думаем об этом здании, тем меньше верим в совпадение многих случайностей. Мы уже говорили, что издали и на первый взгляд оно кажется беспорядочным нагромождением камня. Почему его рафинированные архитекторы не учли этого эффекта? Неприветливая, ощетинившаяся груда не вызывает желания войти, путь к спасению не манит легкомысленных путешественников. Тому, кто хочет на него вступить, надо в буквальном смысле этого слова искать вход. Поиски спасения и стремление найти его — первые надежные точки опоры так называемых религиозных чудес. Там, где ищут спасения, труд священников легок.
По-видимому, строители Боробудура знали это. Они подготовили все к приходу ищущих, но не намеревались привлекать их ярмарочными трюками. И в своем интеллектуальном высокомерии зашли очень далеко. Оки не стремились к тому, чтобы их создание нравилось как можно большему количеству людей. Не колеблясь, спрятали они часть рельефов под землю. Не побоялись спрятать
И все-таки они, вероятно, стремились к общей гармонии. Им удалось придать своей постройке большое очарование, недоступное, однако, взору рядового человека. С муравьиным усердием строили они все так, словно этим должен наслаждаться взор, уже оторвавшийся от земли, направленный вниз с небес.
Вид на Боробудур с самолета прекрасен. Вся нестройность этой громадины исчезает, хитросплетение путей сразу распутывается. Неужели это тот самый скучный лабиринт? Ведь все это ясно, точно, открыто. Все как на ладони…
Да. Оставшееся позади, за нами — ясно.
Не стремились ли строители продемонстрировать эту истину? Но тогда скажите, на кого они рассчитывали? Ведь не на самолеты же, не на аэрофотосъемку. Так не кажется ли вам, что верхушка духовенства создавала истинную красоту Боробудура в буквальном смысле слова как зрелище для богов?
ПОЧЕМУ? ПОТОМУ ЧТО ПОТОМУ
КОНЧАЕТСЯ НА У!
Интеллектуальные развлечения мистиков предназначены не для широкого зрителя. Что было делать в Боробудуре нелетающим пешеходам, обычным людям?
Вы слышали о километрах рельефов, можете представить себе груды обработанного камня, тысячи и тысячи центнеров материала, который пришлось переместить. Эту возвышенную красоту, эту фантастическую головоломку, придуманную архитекторами, должен был кто-то построить. Чьи руки воздвигали ее? И чьи руки в это время сажали рис, чтобы кормить строителей?
Вокруг Боробудура, как вокруг всех таинственных пирамид мира, живет бедный люд. Он умеет обрабатывать почву своих полей и легкое дерево хижин. Но откуда взялась гигантская архитектура каменных храмов?
Мы ничего не знаем ни о ходе строительства, ни о строительных рабочих. Как обычно, в летописях упоминается только имя династии, при которой был возведен храм. Упоминается также, что после падения династии был забыт и храм. Пришли новые правители, новая вера. И, как это обычно бывает, новая эра хотела перещеголять богов и роскошь свергнутой династии. Всего в нескольких десятках километров от Боробудура в тени двух живописных вулканов возник новый и — подумайте только! — не менее великолепный комплекс строений, называемый ныне Лоро Джонгранг.
Центральный храм посвящен здесь индуистскому божеству Шиве. Сорокасемиметровый, увенчанный башнями храм до сих пор самое высокое и красивое строение на Яве. Если Боробудур гордится очаровательными рельефами со сценами из буддийских легенд, то святилище, посвященное Шиве, украшено еще более обаятельными эпизодами из индуистской «Рамаяны». А вокруг него стоит или стояло свыше двухсот небольших храмов или часовен…
Не бойтесь, я не буду описывать их так же подробно, как Боробудур. Достаточно сказать, что этот 196 новый храм был покинут после того, как принцы переменили религию. Индуистская магия примитивнее, доступнее сложных мудрствований буддистов, но и эта религия не укоренилась в народе, она соскользнула с него, как капля, оброненная из кропильницы. От этих экспериментов остались лишь два каменных гиганта, два невероятно дорого стоивших бесполезных здания, которые народ должен был строить и оплачивать в течение столетия. И именно об этом народе история ничего не говорит. А нам так хотелось бы знать…
Кого спрашивать? Храмы эти стары, современники их создания давно умерли. Что, если бы мы попробовали искать ответа в древних сказаниях? Не кроется ли в них подчас зерно народной правды?
Неподалеку от статуи Шивы стоит статуя его подруги, кровавой богини Дурги. Местное население уже забыло, каким небожителям здесь поклонялись. Богиню назвали Лоро Джонгранг — Стройная Дева, — ее именем назван и весь храм. Легенду о создании храма нам рассказал наш гид, послушайте ее.
Стройная Дева, дочь некоего короля великанов, не хотела выходить замуж. Назойливому претенденту она пообещала свою руку, если он в течение одной ночи построит храм с тысячью статуй. Жених, которому помогали гномы, выполнил это задание. Но гордая Дева подстроила перед самым рассветом исчезновение одной статуи. Постройка храма ни к чему не привела, и обманутый жених проклял принцессу. Она окаменела и заняла место исчезнувшей статуи. Вот и все.
Поможет ли нам эта сказка найти истину? Ведь интересующее нас невероятное событие объясняется в ней еще более невероятным: постройкой храма в течение одной ночи! Но присмотримся внимательнее.
Легенда гласит, что поводом к постройке был каприз гордой принцессы. Не осуждается ли таким образом с самого начала вся эта священная затея как нечто ненужное, преступно излишнее? Далее говорится, что работа была выполнена гномами, таинственными помощниками жениха. Не подразумевают ли под этим обращенных в рабство чужеземцев? Какое-нибудь покоренное низкорослое племя? Это не исключено. Во всяком случае, расплачивался за эту постройку весь народ: полчища рабов ели рис, которого всегда было слишком мало. Для поставки продовольствия и, вероятно, выполнения других работ на длившемся десятилетиями бессмысленном строительстве из народа выжимали все соки. Это строительство должно было казаться кошмаром, ужасным сном. Кто бы не котел, чтобы он как можно скорее прекратился?
И вот наступил день, когда все кончилось: началась новая эпоха. Уж не знаю почему — благодаря давлению снизу, вследствие вторжения иноземных войск либо междоусобиц среди правителей, но обстоятельства изменились. Богом Шивой перестали интересоваться. Народ забыл и кровавую богиню Дургу, не мог даже вспомнить ее имя и заменил его именем какой-то сказочной принцессы, справедливо проклятой и наказанной.
Бесспорно, старые божества забыты. Так почему же нам не предположить, что мудрый народ мог вместе с богами вычеркнуть из своей памяти и тяжелый бесполезный труд на строительстве храма? Не умнее ли было просто махнуть рукой на каприз господ, ныне мертвый и вдвойне бессмысленный?
А много лет спустя взгляд внука в изумлении останавливался на этом храме, и он, так же как мы теперь, настойчиво спрашивал: «Что это значит, дедушка? Кто это строил? И зачем? Зачем?..»
Дед улыбался и, погладив внука по головке, рассказывал сказку о том, что кошмар этой постройки длился всего одну ночь, причем все тяготы несли не смертные, а какие-то гномы.
Таков народ…
BHINNEKA TUNGGAL IKA
Для названия последней главы об Индонезии я заимствовал девиз, начертанный на ее государственном гербе. В переводе он означает: «Единство в многообразии». Девиз свидетельствует о стремлении слить пеструю мозаику островов в единое политическое целое, призывает различные народности и языки объединиться и создать сильное государство.
Точно так же я ищу волшебное слово, которое объединило бы камешки мозаики, разбросанные по страницам этой книги, чтобы из них возникла единая картина, хотя бы несколько напоминающая то, чего ожидают читатели путевых записок.
Но достигнуть подлинного единства одинаково трудно как в государственных, так и в художественных начинаниях. Все мы избегаем фраз и поверхностных обобщений, а без них особенно трудно объединить камешки мозаики.
Не стану утверждать, что я увидел на Яве все, не буду также притворяться, будто всегда понимал все, что видел. Смотрел я усердно, но человек всегда видит только то, что способен воспринять, как во времени, так и в других отношениях. Большей частью он выхватывает ту или иную деталь, какую-нибудь изюминку из сдобной булки, даже не помышляя о ней в целом.
Собственно, мы и не гнались за целой булкой, ведь мы не были научной экспедицией. Чешские актеры гастролировали на Яве — вот и все, Мы ставили спектакли, встречались с людьми, старались внушить им дружеские чувства к нашей стране. И яванцы были добры к нам, старались как можно лучше принять нас и не показать, что мы в сущности приехали не вовремя. Все наше пребывание было отодвинуто на второй план визитом, который был гораздо важнее. Внимание журналистов привлекал главным образом другой гость страны — индийский президент Раджендра Прасад. Его свита занимала много комнат в отелях и много правительственных машин, а иногда и всю ширину улицы.
Несколько лет назад, путешествуя по Флориде, я пережил гонки с ураганом. Ураган двигался с Багамских островов, запыхавшиеся газеты ежедневно публиковали на первых страницах карты, где отмечалось его приближение. Мы старались ехать быстрее и попасть в Техас раньше стрелки, показывавшей направление ветра. Но тщетно. Ураган настиг нас в Нью-Орлеане: утром невозможно было выйти из отеля, холл заполнился беженцами из соседних, менее прочных домов, запасы провизии в ночном баре были мгновенно съедены, повара и официанты дневного ресторана не вышли на работу, никто не мог перейти улицу, она осталась на многие часы во власти более могучей силы…
Доктор Прасад такой приветливый пожилой господин, скажете вы, зачем же приводить столь непочтительное сравнение? Но я думаю, что именно такое сравнение понравилось бы ему. Индийский президент дважды предоставил нам возможность беседовать с ним, он пришел даже посмотреть наш спектакль, и у нас все время было ощущение, что он относится к почестям и церемониям так же, как мы.
Я уже говорил о положении, создавшемся в это время в Индонезии. Во время переездов нас охраняли солдаты. При помощи световых и звуковых сигналов они заранее освобождали путь, и мы, кукольники, пролетали по дорогам, как маленький ураган. Конвой, сопровождавший государственных деятелей, был, конечно, сильнее нашего, и когда эти две колонны встречались, меньшая из них должна была отступать на обочину шоссе. Но однажды нам пришлось ехать в одном направлении с ними. И тогда маленький ураган слился с большим и мчался по Яве посередине шоссе, под триумфальными арками, между бесконечными шпалерами школьников. Приветственно махавшие зрители не знали, что мы не имеем отношения к индийским гостям, и встречали нас предназначенными для них бурными овациями.
Нас это ничуть не огорчало, и мы тоже махали. Особенно усердствовал наш милый гид Салим, кстати самый смуглый пассажир нашей машины. «Они, по-видимому, принимают меня за заместителя президента, — говорил он, кивая публике. — Не следует их разочаровывать».
Пребывание в Индонезии кончается, пора сунуть вещи в чемодан и отправляться на новые места. И потому я не только не испек целой булки, но даже не собрал всех изюминок. Разве я рассказал об изготовлении замечательной ткани батик в Джокьякарте? Может быть, я описал особый музыкальный инструмент анклунг — раму из прутьев с подвешенными к ней кусками бамбука, длина и толщина которых так подобраны, что образуется гамма? Описал ли я волшебное тремоло, которое умудряются вызвать из группы таких инструментов очаровательные школьницы? Говорил ли я о цитре кетьяпи, о здешней звуковой системе «пелог» (приблизительно до, ми, фа, соль, си бемоль, до) и о еще более сложной системе «слендро»? О народных комиках реок? О замечательном кушанье гадо-гадо?
Сумел ли я показать сотни коротких встреч с творцами всего этого — народом Явы? Обратил ли я ваше внимание на то, как балуют они своих детишек, как любят купаться, как безрассудно ведут машину, как умеют смеяться над собственными неудачами, какие у них красивые женщины? Достаточно ли я восхвалял их благословенный край? Рассказал ли, как мы под их пальмами праздновали николин день и парни из нашей труппы преподнесли мне по этому поводу красиво завернутую горсть щебня с пожеланием «еще многих развалин», вполне обоснованно упрекая меня в чрезмерном интересе к древним каменным памятникам?
Все это уже непоправимо — мы улетаем. И если кого-нибудь удивит, что он здесь слышал только похвалы Яве, привожу в свое оправдание слова, переведенные нам Салимом при прощании: «Министерство культуры, — сказал он, — просит передать: «Мы полюбили вас и показали вам все, что у нас было. Если у вас остались какие-нибудь плохие воспоминания — бросьте их сразу после старта в море и сохраните только хорошие…»
Поделиться книгой: