С куклами к экватору

Куда домой?

В шкафу у господина Богачека черные брюки. Он хочет вернуться, говорит об этом спокойно, как человек, всю жизнь рассчитывавший на это, как на нечто совершенно естественное. И для него не имеет значения, что нас послала сюда совершенно не та Чехословакия, которую он когда-то покинул.

У озлобленных батьовцев другая кожа, более жесткая, неподатливая. Не хотелось бы мне быть в их шкуре.

НА МИНУТКУ В ПАРИЖ

Мы наблюдали молодых художников за работой. Не первый и не последний раз в этом путешествии, но в Бандунге нам довелось посетить особенно большую школу изобразительных искусств. Она входила в состав политехнического института, где было четыре тысячи учащихся, приезжавших сюда главным образом на велосипедах, — мы с изумлением проходили мимо переполненных стоянок. Многочисленные здания и павильоны института соединялись беседками, их легкие крыши опирались на колонны из цемента и гальки.

На первом курсе упражнялись в реалистическом рисунке. Студенты и студентки расставили свои мольберты вокруг живой натурщицы, полностью одетой, что после всего рассказанного мною совершенно очевидно. В остальных ателье почти безгранично господствовало абстрактное искусство, там создавались композиции из красок, линий и пестрых геометрических фигур, проектировались декорации для несуществующего театра, в скульптурной мастерской конструировали дырявые тела, ограниченные волнистыми плоскостями а ля Генри Моор. На стенах висели плакаты Пикассо и Ганса Арпы.

По залам нас сопровождал голландский профессор, срок его пребывания на Яве в этом году истекал.

— Просто этим молодым людям Париж ближе, чем их собственное средневековье, — ответил он на наши несколько удивленные вопросы.

— Но ведь то, что вы называете средневековьем, — возражали мы, — существует сейчас. Почему молодых яванцев не учат в первую очередь видеть то, что происходит у них на родине? Не угрожает ли им опасность совершенно оторваться от своего народа? Ведь авангардизм в искусстве имеет смысл, только когда оно является авангардом собственного народа.

Подчеркнув, что он не намерен вести политическую дискуссию и будет касаться только вопросов ремесла, профессор не сдавался:

— В каком направлении должен я, по-вашему, вести своих учеников? Традиции их собственной страны, да и Востока вообще, мистические, полные давно установившихся религиозных символов, с тенденцией однообразной декоративности. Любое подражательное искусство, без которого в школе нельзя обойтись, будет по сравнению с ними казаться чуждым, западным. Нам не в чем оправдываться. В сущности школа обучает лишь технике современного искусства. А как ученики используют ее впоследствии, став самостоятельными художниками, — это их дело.

— Разве только их дело? — покачивали мы головой, — А разве это не дело их народа тоже? Простите, стоит сказать «народ», и вам мерещится политика. Поэтому скажем так: разве это не дело потребителей продукции их ремесла? Будут ли эти молодые люди знать- спрос своих потребителей, если сейчас они поворачиваются спиной к зрителям и учатся у своего учителя тому, что делают художники в Париже для совершенно другой и часто лишь воображаемой публики?

— Мы учим их рисовать, а не обслуживать потребителей, — пожал плечами профессор.

— Отлично, — согласились мы. — Линия во всем мире остается линией. Но рисунок, образованный из этих линий на Яве, мог бы быть не таким, как в другом месте. Быть может, мистическая или декоративная традиция Азии не так уж плоха, как вы утверждаете, и, быть может, найдутся в искусстве местные элементы, при изучении которых ученикам не грозил бы такой полный отрыв от собственного прошлого?

— А как поступаете вы, чехи? — ответил нам профессор вопросом на вопрос. — Вот, например, вы ввозите сюда машины для изготовления обуви. Интересуетесь вы тем, как делали здесь обувь раньше, или привозите точно такие машины, какими пользуетесь в далекой Чехословакии?

— Человеческие ноги в обеих странах одинаковые и машины могли бы быть одинаковыми. Различны потребности этих ног. Вы, конечно, не думаете, что на Яве могут кому-нибудь понадобиться чешские теплые комнатные туфли или зимние ботинки. Поэтому здесь будут подобными машинами изготовлять другие виды обуви. А в живописи дело обстоит с этими другими видами еще сложнее. Неужели же вы считаете, что яванские художники должны рисовать точно так же, как мы, потому что мы ввозим сюда бумагу и карандаши?

Профессор улыбнулся и выложил свой главный козырь:

— А почему бы здешним художникам не рисовать точно так же, как вашим, если они решат это делать? Я бы им не препятствовал. Разве они не свободны?

Ну да, свобода искусства в качестве последнего аргумента. Это мы уже не раз слышали. Почему бы человеку не делать того, что он случайно захочет?..

А разве человек обычно может делать то, что ему случайно захочется? И что представляет собой это пресловутое «случайное» желание, особенно в искусстве? Случается ли, что человеку вдруг захочется сделать статую из вина или картину из тумана? Такая фантазия обычно у художника не возникает даже если источником ее является самая поэтичная идея, — потому что одна из первых предпосылок его работы — знание материала, любовь к нему, знание требований, предъявляемых самим материалом. Это само по себе значительно ограничивает «свободу» решения. Кроме того, художник не только работает на определенном материале, но и сам из какого-то материала создан. И его происхождение, модифицируемое определенной средой, ограничивает «свободу» художника. Я познакомился как-то с одним человеком из австрийского города Граца, который вбил себе в голову, что в точности усвоит почерк типичного англичанина, его манеру одеваться и вести себя и вместе с тем останется тем, чем был, то есть австрийским школьным учителем. Более забавного героя для юмористического романа я не встречал.

Итак, художник (и в этом он верен правде, ибо свобода — есть осознанная необходимость) сохраняет верность материалу, из которого творит свои произведения, так же, как материалу, из которого он создан сам. Это только кажущееся ограничение, в действительности же именно в этом его сила. Но «границы творческой свободы» суживаются еще больше. Ведь художнику не безразлично, что делать, он ищет наилучший способ выражения определенных вещей. Он творит не для самого себя, а для кого-то, его творчество не монолог безумца. Ему нужны зрители, он нуждается в общении. И этим зрителям (пусть это всего два-три наиболее близких человека) он стремится быть понятным, учитывает меру их знаний, вкуса, сообразительности. Вокруг мишени много свободного пространства, бесконечное количество места, в которое человек может стрелять, но истинный художник упорно стремится попасть именно в маленький черный кружочек…. А, собственно, почему?

Я побывал в ряде стран, мечту которых можно было бы вкратце выразить лозунгом: «Догнать и перегнать Европу». Мексика, Корея, теперь Индия и Индонезия — всюду наблюдается стремление развивать промышленность, по уровню производства и потребления, развлечений, гигиены приблизиться к самым передовым странам. Поэтому нас не удивляет, что мечты художников устремляются в том же направлении. Но расстояние от мечты до ее осуществления очень велико. Нужны годы, чтобы создать в местных условиях реальный художественный пейзаж с Эйфелевой башней, обеспечить его такой экономической базой, какой является, например, канал Волго-Дон. А чтобы скопировать картину современного французского или советского художника, много времени не потребуется, при ловкости рук можно сделать это за сутки. Я видел такие произведения. Реже всего в Мексике, чаще в Корее или в Индии и Индонезии. Мог бы но секрету привести такие примеры из жизни Чехо-Словакии.

Что это, метод, достойный художника, или наивные попытки «догнать мир» без учета того, насколько окружающие люди идут вперед или колеблются при постройке собственных эйфелевых башен или каналов Волго-Дон?

В ДОРОГЕ ВСЕ ВКУСНО

— Вы хотите как можно больше увидеть, — сказал наш гид Салим, — так вот я купил билеты не на скорый поезд, а на пассажирский. Мы будем ехать целых четырнадцать часов. Довольны?

Мы выехали из Джакарты в половине восьмого утра и прибыли на место темной ночью. И вы ошибаетесь, если думаете, что я не был доволен. Дорога к городу Джокьякарте — одно из лучших моих впечатлений на Яве.

У меня было что-то вроде отпуска. Театр вернулся из Бандунга в столицу, чтобы закончить там серию спектаклей, и мы с Салимом остались вдвоем. У нас на этот раз было действительно только одно занятие: смотреть. Так чего же мне было злиться на медленно двигавшийся поезд, ведь при длительных путешествиях по суше это все-таки самый приятный вид транспорта.

Человеку остается там только вытянуть ноги, и даже возможность вертеть большими пальцами не ограничена. Вы сидите, как на террасе, перед вами огромное окно, за которым беспрерывно меняющийся пейзаж, и в то время как снаружи раскаленные тропики, внутри, в купе, просто холодно. Рамы в окнах двойные, открыть их нельзя, но вентиляцию и европейскую прохладу обеспечивает установка для кондиционирования воздуха. Сердце, чего еще тебе надо?

Пожалуйста, можно добавить еще кое-что. Путешественник может опустить ноги, встать и немного пройтись по поезду. Может наблюдать своих попутчиков, например, морщинистую яванскую старушку, которая едет в гости к внучатам и везет им классический подарок бедняков: нежно оберегаемого котенка.

Время от времени мы останавливаемся на вокзалах и вокзальчиках. Там можно снять пиджак и немного погулять по другую сторону окон — в тропиках. Перед ступеньками вагона толпятся люди, которые хотят сесть в поезд. Одним действительно надо ехать, другие пробиваются туда по коммерческим соображениям: они живут продажей пассажирам всякой всячины. Содержимое их корзинок — выставка народного хозяйства в миниатюре: здесь наглядно и соблазнительно разложено почти все, что рождает яванская земля.

Вот, например, фрукты. О золотисто-желтых свежих и черно-фиолетовых сушеных бананах, так же как об ананасах и апельсинах, говорить не стоит, они всем известны. А пробовали вы когда-нибудь плод, который называется сала? Он имеет форму луковицы, элегантно обтянутой чем-то вроде чешуйчатой змеиной кожи; очистив ее, вы обнаружите приятно упругую миндалевидную мякоть с гладкой косточкой внутри. Или, например, мангис. Это небольшой коричневато-красный шар. Вы разрезаете его ножом по экватору и обнаруживаете нечто очень вкусное, кисловатое, мягкое, слоистое, по виду похожее на чеснок. Или рамбутан. Вы покупаете пучок мохнатых ягод, несколько напоминающих зеленые каштаны, стряхиваете с них муравьев — живое доказательство зрелости плода, ногтями раскрываете ягоды. Внутри вы обнаруживаете плавающее в желе белое яичко и лакомитесь. Если вы предпочитаете нечто уже приготовленное, можете получить орешки кешу, поджаренные с солью и кореньями. Вы, конечно, даже не отважитесь прикоснуться к темно-коричневой клейкой, напоминающей пудинг массе, именуемой додол. По и ому рекомендую вам золотистую жареную куриную ножку, тут вы ничем не рискуете…

Я сам? Спасибо, я ем почти всегда с удовольствием, об этом нетрудно догадаться, судя по тому, как я пишу о еде. Да и кому она покажется в поезде невкусной? Вы посмотрите хотя бы на живую домашнюю птицу, путешествовавшую с нами. На многих перронах среди самой отчаянной давки стояли закрытые корзины, ожидая, что кто-то куда-то их погрузит и отвезет на базар. Во все щелочки между прутьями корзин высовывались куры, очевидно не подозревавшие, как легко они могут уже здесь лишиться голов. Страшно близко от их гребешков постукивали туфельки женщин и тяжелые ботинки солдат. И в этом ужасном положении, по пути на сковородку, лежащие куры сосредоточили все свое внимание на том, чтобы поскорее сорвать пучок травы, растущей в щелях между камнями.

Не ведет ли себя человек на вокзалах — и вообще на своем жизненном пути — точно так же?

Из окна вагона открывается прекрасный вид: серебристые рисовые поля на равнине, где уходят в бесконечность четырехугольники насыпей, и горы, где поля полумесяцами разных форм и размеров прорезают склоны. Горы похожи на школьную модель горного хребта, на разрезах которого преподаватель географии демонстрирует геологические напластования. Причем все это настоящее, объемное, живое, с текущей водой и движущимися людьми. А краски какие! Синее небо, насыщенный зеленый цвет риса, бананов, сахарного тростника, кукурузы и фиолетовая земля. Крестьянская одежда большей частью цвета земли, но заостренные кверху шляпы бывают пестрыми, синими, желтыми. Часто видны матери, купающиеся с детьми, а в более глубоких местах голые подростки подпрыгивают на спинах буйволов, целиком погруженных в воду — видны только ноздри и рога.

Вдали тянутся к небу вершины сопок, у твоих ног, под грохочущими мостами, зияют пропасти и сверкают на солнце водопады. Дорога вьется по головоломным тропинкам, и, говорят, иной раз здесь и вправду летят головы. В результате землетрясений и ливней почва на склонах гор оползает и сдвигает с мест рельсы. Из предосторожности поезда водят лишь днем, на опасных участках железнодорожники внимательно всматриваются в пути, и все-таки уже не раз поезд срывался вместе с грузом в пропасть.

Что ж, мы позволим страху испортить нам удовольствие от путешествия?

Ни в коем случае! Куры высовывают головы из корзин, а настоящий турист не отходит от окна. Его глаза не могут досыта наглядеться на прекрасный яванский пейзаж, а его пальцы машинально очищают очередное крутое яйцо.

Всем нам суждено когда-нибудь умереть; почему вы думаете, что наш турист не знает этого? Но приговор, не приуроченный к точному сроку, кроется где-то в тумане. А туманности от нас бесконечно далеки.

Иначе обстояло бы дело, будь человеку точно назначен момент свидания со смертью. Тогда бы у него, пожалуй, пропал вкус к ландшафтам и крутым яйцам. Если мексиканский торреадор, например, знает, что ровно в четыре часа против него выпустят быка, он выпивает утром только чашечку черного кофе, не обедает и на арену выходит натощак. Поступает ли он так из страха? Отчасти, но в первую очередь это подсказывает опыт: говорят, многим спасло жизнь то, что в момент ранения у них был пустой кишечник.

Может быть, стоило бы на случай железнодорожной катастрофы тоже ехать с пустым желудком? Этого пока никто не проверил, и нет надежды на то, что это будет когда-нибудь установлено. Железные дороги функционируют уже свыше ста лет, в катастрофах недостатка нет, но появления пассажира, который согласился бы для эксперимента не есть, все еще ожидают.

ТАНЦЫ БЕЗ АДРЕСАТА

На Яве прекрасный музей, все пояснения написаны там на индонезийском языке и, следовательно, недоступны для иностранцев. Только надпись «Не трогать руками!» сделана повсюду по-английски. Если вам угодно, можете видеть в этой мелочи выражение си временного отношения Азии к Западу. Очевидно, далеко не просто завоевать доверие местного населения и убедить его, что теперь из Европы приезжает все больше дружелюбных, не ворующих белых людей.

В музее масса сокровищ. На лужайке, во дворе и на окружающей его галерее множество древних статуй, главным образом относящихся к индуистской эпохе на Яве, на втором этаже, в специальном бронированном помещении со строго охраняемым турникетом отделение золотых украшений. Залы первого этажа с богатым этнографическим материалом отражают особое положение Индонезии между обаятельной эротикой Индии и строгими идолами Полинезии. Столкнулись мы здесь и с объектом моих специальных интересов — вы ведь знаете, что я всюду разыскиваю маски. Должен ли я пересиливать себя и длинно рассказывать о других вещах, чтобы в конце концов иметь право обронить два слова о своем пристрастии? Перейду прямо к нему.

Маски на Яве замечательные, Я недавно хвалил цейлонские и вот уже немного изменяю им. По сравнению со здешними цейлонские маски грубы, даже вульгарны. Вам вдруг начинает казаться, что обилие очковых змей на них чрезмерно, что количество нагроможденных ужасов не всегда создает новое усиленное качество. Попытки создания бытовых масок тоже страдают от отсутствия единства стиля, резчики скатываются в натурализм, юмор стоит на уровне ярмарочного балагана, он не останавливается на той нижней грани хорошего вкуса, которую не должны переступать целостные художественные системы.

Яванские маски на первый взгляд однообразнее цейлонских, так как созданы в одном, определенном стиле. Но как только привыкнешь к этому камерному стилю, находишь в его пределах богатство выражений. Размеры масок здесь почти стандартны и соответствуют размерам человеческого лица, изготовлены они из легкого дерева и расписаны в одной манере. Они всегда улыбаются, некоторые тонко, даже загадочно, показывая при этом золотые зубки, другие смеются грубее, скаля волчьи клыки. Глаза у них узенькие, лисьи, что, no-видимому, считается красивым, или же круглые, большие, выпуклые, с красными зрачками; встречаются и одноглазые чудовища. Носы героинь и героев резко очерчены, с особенным, кокетливо вздернутым кончиком — форма эта совершенно не реалистическая, я ни разу не видел на острове человека с подобным носом. Носы демонов и великанов обладают соответственными габаритами, но и они не лишены острого кончика, кроме одного типа масок с шишковидным или совсем тупым носом. Рисунок бровей, морщин, бород дополняется мелким орнаментом.

Маски мы видели не только в музее, но и во время танца, что гораздо важнее. При этом мы установили, каким странным способом они держатся перед лицами: танцовщик держит их зубами за маленький кожаный язычок, прикрепленный к оборотной стороне маски, под носом.

Из этого одного вы можете сделать вывод, что маски предназначены для танцевальной пантомимы, так как говорить, придерживая зубами такой язычок, невозможно. Сопроводительный текст декламирует кто-нибудь другой, в последнее время для этого используют громкоговоритель.

Раз мы уже коснулись нового интересного вида искусства — балета, займемся им подробнее. Я видел много танцев в масках и без них — в Джакарте и в Бандунге, но их истинной столицей оказалась Джокьякарта. Считаю нужным начать с того, что это были очень красивые танцы, потому что иногда при попытке описать танец созданная им очаровательная картина распадается на отдельные негармоничные подробности.

На Яве танцуют и женщины, и мужчины; впрочем, мы видели женщину, которая, надев маску, изображала мужчину. И никому не мешало, что роль этого мужчины — короля великанов — исполняла очень хрупкая девушка. К тому же это был злой великан: легенда наградила его сорока женами, но ему и этого было мало. Он задумал грубым насилием заполучить еще одну — красавицу Ратну, но ее вовремя освободил ее земляк, рыцарь, который затем, как полагается в «счастливом конце», сам на ней женился.

Между прочим, великаны играют в местных легендах большую роль. Они отличаются друг от друга забавными кличками; так, одного звали Кала Маритья, то есть «Перец», другого — Кала Нунгир, то есть тот, который ходит на голове».

Некоторые танцы, выполняемые соло, были просто монологами — отрывками из больших пантомим, по другие назывались танцами соло потому, что происходили из знаменитого своими танцами города Соло. Один из них изображает трагедию местной Джульетты, которая горячо любила своего Ромео, увлекавшегося петушиными боями, тогда как безжалостные родители обещали ее руку старому богачу. Сам богач не танцует, он только старчески покашливает и похотливо воркует в микрофон. Что же удивляться отчаянию Джульетты? Она обнажает кинжал, и кризис завершается ударом криса.

В пантомимах повествовалось о весьма драматических событиях, и все-таки они показались нам несколько растянутыми. Менее утомительным зрелищем были танцы соседнего острова Бали, в которых первоначальный эротический характер не маскируется таким количеством добродетельных штампов. В силу странного обычая эти танцы в противовес их содержанию исполняют невинные восьмилетние девочки. Учителя обернули их тела вплоть до обнаженных плечиков парчовыми свивальниками, вплели в их волосы цветы, подкрасили губы и ресницы, научили этих детей поводить глазами, бросать электризующие взгляды и в то же время внушили им, чтобы они ни на кого в частности не смотрели. Движения, которые они проделывают ягодицами, тоже не направлены по чьему-либо адресу.

В противоположность им яванские танцовщицы — взрослые, по-женски обаятельные; но строгие правила запрещают им как бы то ни было заигрывать боками или глазами. Во время танца туловище остается совершенно неподвижным, узкая юбка допускает лишь весьма скромные шаги, взгляд не останавливается на зрителях. При обучении танцам придается большое значение тому, чтобы глаза неотрывно следили за движением рук или были с полным безразличием устремлены на «точку, находящуюся на расстоянии, втрое большем, чем расстояние от глаз до пола». Нормальной темпераментной девушке очень трудно на» учиться этому, и я не знаю, имеет ли это смысл: лицо танцовщицы приобретает невозмутимое, отсутствующее выражение, нечто вроде спокойствия жвачного животного.

Мы были как-то раз свидетелями любопытной интермедии. На официальном приеме во время танца на подмостки пробралась кошка, обыкновенная домашняя кошка… Ее совершенно не беспокоило внимание зрителей, тотчас же сосредоточившееся на ней. Переступая своими мягкими лапками, она дважды прошлась вокруг ног балерин, и, должен признать, что погруженностью в самое себя и полным отсутствием интереса к чему бы то ни было человеческому она далеко превзошла самое совершенное изображение такого безразличия у яванских танцовщиц.

Если все неподвижно — глаза, туловище, бедра, плотно обтянутые юбкой, если все сохраняет предписанную позу, то уместно спросить, что, собственно, танцует? Руки, друзья! Руки обнажены и активны, они находятся в непрерывном движении, гармоничном и бесстрастном, точно предписанном, но все-таки живом. Они описывают в воздухе живописные кривые, сталкиваются и опускаются, играют двумя лентами, являющимися важной частью костюма, без конца подымают их и снова сбрасывают с колен. Большой оранжевый шарф сворачивают в клубок, подобный снежному кому, потом забрасывают за спину… Что это значит? Не знаю. Со сложным сюжетом пантомимы, который вам излагают печатная программа или конферансье, эти движения не имеют явной связи. Неподготовленный зритель мог бы подумать, что влюбленная танцовщица легкомысленно бросает на ветер нечто не имеющее для нее никакой ценности — например, свою хорошую репутацию — и по этому поводу еще с отсутствующей улыбкой кивает головой и пожимает плечами. Но он наверняка ошибется.

Наш обычный подход к вещам здесь просто неприменим, он слишком реалистичен, рационалистичен, направлен на практические выводы, и потому мы нетерпеливы, насмешливы, быстро утомляемся. Время здесь течет по своим законам, реальность яванских зрелищ сказочная, публика готова до бесконечности оставаться публикой. Оригинальность, новаторство, выдумка проявляются очень незаметно. Мастерство актеров оценивается по другим признакам. Зрителя интересует в первую очередь самый факт представления. Причем для него не так уж важно что представляют (показывают общеизвестные легенды), важно как выполняется то или иное традиционное действие.

Самое главное, что все происходящее необычно, торжественно, что оно поднимает человека над его будничной жизнью — работой, едой, отдыхом. Ритуал представления дает ему блаженное чувство принадлежности к некоей высшей, более совершенной жизни. Он в большей мере чувствует себя человеком.

И самое лучшее, что можете сделать вы, случайные зрители из Европы, это поступить со своими мудрствованиями так, как эта девушка с шарфом: свернуть их в клубок и выбросить на ветер, как ничего не стоящую вещь. Для вас должно быть достаточно того, что вы смотрите на яванских танцовщиц. Они обаятельны, неприкосновенно возвышенны при исполнении своего обряда, живут жизнью «в себе», как цветы, такие же таинственные, такие же далекие. Разве цветы скучны потому, что расцветают по своим, не всегда ясным для нас законам?

ГАМЕЛАН, ВАЯНГ, ДАЛАНГ

Пора поговорить о гамелане. Ибо весьма возможно, что дурманящую атмосферу, когда исполняются яванские танцы, создает не столько обаяние женщин, сколько музыкальное сопровождение.

Но описать звуки оркестра гамелана еще труднее, чем описывать движения танцовщиц. Может быть, мы дождемся дня, когда вместо печатного описания путешествия выпустят магнитофонную пленку и покажут на карманном экране стереоскопический фильм, который будет рассказывать, петь, играть, а, кроме того, может быть, и благоухать. Тогда автору достаточно будет произнести слово «гамелан», и раздадутся те невероятно сложные, гулкие, гудящие, пульсирующие, вибрирующие, барабанящие звуки, которыми этот оркестр потрясает своих слушателей.

Если бы я должен был для обозначения звука гамелана выбрать одно слово из шкалы «красивое — безобразное», я оказался бы бессильным. Я сказал бы, что это нечто неземное, а вы уж сами определите, что это такое. Впрочем, помогу вам еще немного. Говоря о неземных звуках, я не имею в виду ничего религиозного. Я хочу лишь сказать, что гамелан не передвигается по земле ритмичными шагами, к которым мы привыкли в западной музыке, и вообще не напоминает ни один из естественных или искусственных земных звуков, какие мне приходилось слышать.

Но если вы будете настаивать, чтобы я сравнивал ни с чем не сравнимые вещи, я попросил бы вас вспомнить вводные такты поэмы Сметаны «Из чешских полей и лесов», этот медвяно-пьянящий шум, этот еще не сформировавшийся сырой материал, впоследствии перерастающий в основную мелодию танца, которую ведут духовые инструменты. А теперь вообразите, что вам пришлось бы целую ночь слушать эти несколько аморфные такты, что их. основные звуки никак не формировались бы в мелодию, а оставались бы заколдованными, замкнутыми в самих себе, что они продолжали бы звучать со все той же настойчивостью, и внутри этой туманной первичной материи подымались и падали бы одинокие возгласы ударных инструментов, захлебывающийся звук струны или женского голоса.

Гамелан может свести человека с ума. Если бы европейский музыкант попытался в течение нескольких часов следить за ним своим привычным к анализу ухом, у него бы голова разлетелась на части. Поэтому лучше всего — я советую это, чтобы вы сохранили здоровье и получили особое наслаждение, — отдаться временно на волю индонезийских волн, воспринимать их как звуковой наркоз, которым гамелан, собственно, и стремится быть. Он вознесет вас без всяких неприятных последствий в сферы, где дочери простых жителей земли превращаются в цветы и бабочек. А в театре теней — ваянге — он поможет вам превратить менее причудливые, малопривлекательные фигурки, вырезанные из буйволовой кожи, в живых рыцарей и великих героев.

Почему яванская музыка столь необычна? И вообще почему при восприятии непривычных форм искусства у нас возникает ощущение, что они неестественные, надуманные, нарочитые? Почему яванцы, китайцы и другие народы, сталкиваясь с нашим искусством, воспринимают его как экзотику? Почему наши собственные дети, впервые услышав в Национальном театре такую почтенную старину, как колоратура, не могут удержаться от смеха? Почему некоторых людей оскорбляют произведения, которые они не сразу могут понять? Почему столько ругали «мазню» Пикассо (а раньше Мане, Рембрандта) или «визг» Берга (а раньше Сметаны, Бетховена)?

На эти вопросы можно дать много ответов, но нижеследующие два, как мне кажется, вскрывают суть проблемы. Владислав Ванчура любил говорить, что каждое искусство начинает с деформации. А Бертольд Брехт писал, что каждая хорошая сценическая постановка начинается с Verfremdung (отчуждения), с того, что умышленно отличает постановку от реальной жизни, то есть привлекает зрителя, не имитируя жизнь, не показывая ее «как настоящую», а намекая на нее, показывая знакомое как нечто чуждое.

Восприятие деформированных, намеренно «отчужденных» вещей нелегко дается потребителю, они не поглощаются как сладенький сироп, не навязываются.

Тому, что это действительно так, что высказывания о деформации, о намеренном отчуждении в искусстве не просто вымысел передовых европейских интеллигентов, мы находим много подтверждений на Яве. Мы говорили о «насильственной стилизации», которой требует от девушек здешний танец. Здешнее пение производит не более «естественное» впечатление. А в том, что в здешнем театре весьма мало «реализма», мы скоро убедимся. Разрешите только сначала дополнить мой рассказ о гамелане.

Этот оркестр состоит из большого количества инструментов. Мы видели восемнадцать оркестрантов, говорят, что на острове Бали их бывает еще больше, Преобладают ударные инструменты: комплекты металлических котлов различных размеров, гонги, литавры, тарелки и кожаные барабаны. Кроме того, туда входят ксилофоны и инструменты, напоминающие виброфон, затем флейта сулинг и струнный инструмент ребаб. В оркестре участвует и певица. Сидящие на полу музыканты одеты в национальные юбки из батика, на головах у них круглые вязаные платки «блангкон», а не современные шапочки «конгресски».

Во время спектаклей музыканты следят за ходом действия на экране и подчиняются знакам дирижера-барабанщика, который согласовывает ритм с указаниями даланга. И тут мы переходим к главному действующему лицу всего представления.

Даланг — художественный руководитель, рассказчик, единственный актер и кукольник. Слово «даланг» значит «распространять мудрость», следовательно, он скорее поучает, чем заботится о том, чтобы вы хохотали до упаду. Даланг распространяет мудрость, инсценируя, например, древние народные эпосы «Махабхарата» и «Рамаяна» (об их значении для Индии и Цейлона мы уже говорили), внушая установленные ими законы морали, чести, мужества, добродетели. Классический материал он перемежает с импровизацией, намеками на актуальные события, с настоящими анахронизмами. Так, например, мы слышали, как в рассказ о приключениях мифического героя Арджуны вдруг ворвалась песенка о маленьком автомобиле. Кроме того, даланг вставляет в древний сюжет комические интермедии, в которых шуты высмеивают всевозможные неполадки и призывают к их устранению.

Когда составляют оркестр, никого не смущает большое количество оркестрантов и то, что иной из них лишь время от времени ударяет палочкой по гонгу. Но у даланга уйма работы, он всю ночь разрывается. Сидит он перед экраном босой, скрестив ноги, руководит оркестром, даже не оборачиваясь к нему, и при этом говорит за всех кукол, имитируя различные голоса, напевает, подготовляет кукол, меняет, подымает их, прижимает к экрану, виртуозно передвигает, заставляет здороваться, разговаривать, сражаться. Сражения он показывает с особенным воодушевлением, убитые у него падают, а стержни тех кукол, которые пока только наблюдают спектакль, он втыкает в один из банановых стволов, образующих нижний край сцены, причем на верхнем стволе размещает господ, а на нижнем — слуг. Но это еще не нее. Даланг обеспечивает и звуковые эффекты. Пальцами правой ноги он держит палочку и усердно бьет ею по стоящему слева ящику, в который после спектакля складывает кукол. Во-первых, он таким образом подчеркивает все, что считает важным, во-вторых, подает музыкантам знак к перемене ритма и, в-третьих, усиливает шум ударов при сражениях. Просто поразительно, какие взрывы он умудряется таким образом вызвать. В нашем представлении тени обычно связаны с тишиной, но каждое движение яванских кукол сопровождается треском, заглушающим даже гулкие звуки гамелана.

Как выглядят куклы? Спектакль идет на совершенно пустой сцене, и потому все внимание, так же как в пекинской опере, сосредоточивается на любовном украшении внешности актера. Ваянги оформляются в первую очередь так, чтобы они отбрасывали интересные тени. Мы уже раньше упоминали, что кукол вырезают из твердой буйволовой кожи, контуры их так тонки и ажурны, что походят на замысловатые кружева. Зрители сидят по обе стороны экрана: одни видят тень, другие — самую куклу, поэтому очень важно, насколько искусно вырезана кукла.

Руки кукол соединяются шарнирами в плечах и локтях, их движениями управляют при помощи двух палочек. Палочка соединяет кисть куклы с пальцами даланга, но бывают моменты, когда она приобретает самостоятельность, превращается в саблю. Даланг выпускает ее, она словно по волшебству взвивается и обрушивается на врага куклы. Слово волшебство здесь вполне уместно, мне приходится применять его всюду, где ловкость и искусство даланга превышают мои изобразительные возможности.

Представим себе поединок двух рыцарей. Даланг ведет каждой рукой по кукле, кроме того, пальцами той же руки он управляет палочками, связанными с руками куклы. Поединок длится долго, сменяется множеством приемов и уловок, сыплются пинки и тумаки, ставятся подножки, одни герои прибегают к оружию, другие пускают в ход зубы. Я видел великана, который силился перекусить героя пополам, подымал его, тряс, швырял на землю. Видел куклу, пронзенную ирисом. Она упала, каталась по земле и потом на глазах у публики умирала.

При этом ничто не отягощено натуралистической логикой, все происходит в нереальном, сказочном мире. Маленькие побеждают больших, безоружные играючи одолевают вооруженных, один из героических братьев вынужден ползать по земле, тогда как другой, такой же бескрылый, умеет летать. Арджуна вызывает восторг зрителей, своим прославленно мягким, спокойным ударом повергая в прах разъяренного великана… А благодарная публика готова сидеть в зале до утра, приходить смотреть продолжение спектакля завтра, послезавтра, несколько ночей подряд. Причем путь в театр может быть очень длинным. Будущим зрителям приходится недоедать, недосыпать, а иной раз и порядком мокнуть.

Такого героизма наши зрители не проявят, даже если бы в конце этого пути маячили билеты на международный матч с Канадой. А уж если бы речь шла о театре, да к тому же о кукольном…

Счастливая Ява!

ПУГАЮЩЕ СМЕШНЫЕ БОЖЕСТВА

Являются ли куклы ваянга карикатурами? На реалистический рисунок они, во всяком случае, не походят. Тени мы видим всегда в профиль. У всех героев и героинь — даже у прославленных своей красотой, силой и мудростью — скошенный лоб, длинный нос и вообще лицо срезано под таким углом, который, как нас учили в школе, не свидетельствует о высоком интеллекте. Их фигуры, по нашим представлениям, тоже некрасивы. Тонкие шеи, неестественно вытянутые плечи, худые руки с узлами браслетов; все это напоминает божественную Бетти — партнершу моряка Пепика из старинных чешских комедий.

Я не отваживаюсь исчерпывающе объяснить, что все это значит. Выскажу лишь несколько замечаний по этому поводу, и не сердитесь, если даже они окажутся непростыми.

Я полагаю, что куклы театра ваянг, так же как маски танцоров, — это пример сознательной деформации, брехтовской Verfremdung. Художники всех народов бывали помощниками шаманов, священников, пророков, проповедников, обличителей и реформаторов. Для помощи в пропаганде их идей художники испробовали различные методы воздействия на общество. Они стремились нащупать слабости даже самых черствых людей. Чтобы воздействовать на чувства этих людей, надо было потрясти их, а для этого проникнуть глубже поверхностных, ленивых мыслей. Художник, чтобы преодолеть рутину повседневных привычек своих зрителей, прорваться сквозь слой жира, покрывающего их нервы, установить контакт с тем, что действительно движет человеческими поступками, иногда прибегает к шоку. К потрясению, которое вызывает, например, столкновение с поражающими, пусть даже страшными или причудливыми формами.

Не казалось ли вам странным, что в Индии или в Тибете, в Мексике или в Африке, да и еще во многих местах выступают в масках, порой даже карикатурных? Почему художники не постарались сделать лица всех идолов такими же приветливыми и милыми, как у Амура или Венеры, как у младенца Христа и Мадонны? Почему они не стремились к внушительной монументальности Аполлона или южноиндийского Будды?

В первую очередь художники не задавались целью воплощать только таких небожителей и такие скрытые силы природы, с которыми можно договориться по-хорошему. Бог не всегда кроткий и вознаграждающий покровитель добродетельных семейств. Так, например, в библейской Книге Иова приводится образ ужасного бегемота как выражение божественной красоты; человек не может постигнуть ее, но должен покорно склониться перед нею. И в эпоху Возрождения боги Микеланджело излучают не спокойную красоту и утешение, а мечут молнии и предвещают человеку мрачную участь. Уродливая богиня земли в Мексике рождает жизнь, ненасытно пожирая ее. Жаждут крови вавилонский Ваал и христианский Апокалипсис; тысячи дьяволов украшали себя черепами — от богини Кали до гитлеровских молодчиков, возрождавших нордические мифы.

Все это было бы легко понять, если бы художники прибегали только к страшным маскам: речь шла бы о простом запугивании. Но гораздо труднее понять, как затесались среди этих смертельно серьезных вещей двусмысленный гротеск и подозрительное коварство.

Говорят, что от страшного до смешного один шаг, так как страх переходит иногда в освобождающий смех. Например, Вашек в «Проданной невесте» прекращает панику, сорвав с головы маску медведя, и люди, в ужасе бежавшие со сцены, останавливаются и хохочут. Но разве до этого смеха был только один шаг? Разве не преодолевались при этом довольно серьезные препятствия? «Спасайтесь! Медведь!»— кричал кто-то. Разум столкнулся с хищником, с чем-то непостижимо страшным и спасовал. Было такое мгновение, когда казалось, будто он может свернуть с привычного пути. Но потом обнаружилось, что паника была ложной… тут же открылась отдушина смеха, и нараставшее напряжение приятно разрядилось.

Вашек хотел, чтобы его маска была как живая, он стремился вызвать представление о настоящем медведе; игрой она стала в тот момент, когда выяснилась подделка.

У масок богов это далеко не так просто. Их гротескность не в том, что они были сначала страшными, смешными они становятся не после того, как их наденет обыкновенный смертный. Впечатление такое, что они с самого начала задуманы немножко смешными. Они стоят на грани между страшным и смешным, как раз там, где пролегает нечеткая граница между, тем и другим. Художник создал маски так, словно хотел использовать неуверенность, неустойчивость, тревогу, при которых человек теряет контроль над собой.

В просто страшном человек разбирается (он даже любит легкую щекотку страха, об этом свидетельствует популярность страшных рассказов, фильмов и т. д.), просто смешным он наслаждается еще больше. Но он не любит промежуточных состояний и, когда не знает, что ему думать, теряется. Легко сказать ужасу «Нет!» и веселью «Да!». Но что сказать чему-то находящемуся между ними, когда ответ не приходит сам собой, когда от неуверенности робеет самый искусный говорун, которого вообще ничем не смутишь?

Робость. Именно такой шок стремились вызвать творцы гротескных масок. Не доводить до того, чтобы от страха захватило дух — такой страх быстро испарился бы или под влиянием привычки утратил свою действенность. В жизни наказание не всегда следует быстро, очевидно и автоматически за преступлением, и отлично известно, что совершающие преступление не так уж боятся бога (или правосудия вообще). Священники всегда знали, что гораздо лучше пробуждать совесть. Нет необходимости заставлять людей цепенеть от страха, достаточно вселить в них робость.

Самая натуральная маска медведя не кусает, что ж обращать на нее внимание? Но поместите в храм божество с таинственно гротескной, пугающе смешной маской, и, быть может, циник встревожится. Маска неподвижна, но влияние ее длительно. Она как бы говорит: «Неужели ты все знаешь? Действительно все? Обо мне, о себе?»

От такого колдовства не застрахованы даже цивилизованные люди нашего времени. Франц Кафка умудряется, например, держать своих читателей на протяжении всего романа именно в таком тревожном состоянии неуверенности. Он создал некий таинственный суд, недоступную крепость и снабдил их всеми свойствами пугающе смешных масок божества. Его рисунок, полный неприятных, отвратительных подробностей, в то же время так навязчив, что читателю не удается освободиться от его гнета. Читатель не может отделаться заранее готовым ответом ни от «Процесса», ни от «Замка», а это, вероятно, главное, к чему стремится автор: нарушить рутину общественного благополучия, изгнать равнодушие из обжитых берлог мещанина-хищника, поставить его лицом к лицу со взбудораженной стихией.

Таким образом, я прихожу к выводу, что творцы масок, по-видимому, намеренно придавали им пугающе смешную гротескную двойственность. Они награждали бога чертами зверя и смешивали особенное с обыденным, благородное с пошлым, притягивающее с отталкивающим. Примитивные художники, так же как рафинированные, чувствовали, что таким образом можно создать благоприятную атмосферу для атаки на человеческое безразличие.

Для чего же прибегают к такому приему? Художникам надо иногда встряхнуть человека. Они хотят поколебать почву под его ногами, чтобы он не чувствовал себя таким отвратительно самоуверенным. Чтобы не воспринимал все как очевидное, заранее данное, гладкое. Чтобы призадумался. Лучше вел себя. Изменился.

Свою атаку художники часто вели с позиций религии, но это не значит, что ее нельзя предпринимать с других позиций. Думающий, активный человек нужен в первую очередь тем, кто стремится к изменению общественного порядка.

Художники вели наступление на самовлюбленного мещанина самыми разными средствами. Гоголь прибегал иногда к мистификации, Салтыков-Щедрин к гротеску, Маяковский к оскорблению, Гашек к розыгрышу.

Мне кажется, что пугающе смешные маски богов принадлежат к разряду древнейших средств этого рода.