С куклами к экватору

Наши девушки и парни, смеясь, заверили наших хозяев, что они могут быть спокойны. К сожалению, нам так и не удалось установить, почему индонезийцы полагали, что в чешском народе до сих пор сохранились адамистские традиции.

В остальном наши спектакли шли в Джакарте обычным порядком. За кулисами нервничали из-за колебаний напряжения в электросети и ржавеющего магнитофона, а публика была прекрасно настроена и благодарна. Газеты помещали очень хорошие отзывы, актеры не знали, куда девать цветы, а как-то нам даже торжественно сообщили, что для нас приготовлен совсем маленький тигренок, которого мы можем взять с собой для брненского зоологического сада. Мы уже переживали приятное волнение, обсуждая, как будем продолжать свой путь со зверенышем, но вдруг узнали, что он издох. Семья, которой поручили уход за ним, дала его маленькой дочке, та укладывала его спать к себе в кроватку, и там он как-то задохся.

Нас роскошно компенсировали другими подарками, но мы о потере этого звереныша, разумеется, очень жалели. И кто-то с завистью в голосе говорил о девочке, которая впоследствии сможет рассказывать, что во сне придушила тигра.

Самым верным нашим проводником на Яве был юноша по имени Салим. Сначала он раздражал нас, потому что показался слишком заботливым, постоянно говорил о нашей безопасности и осложнял каждый наш шаг. Представился он как простой писарь, секретарь какой-то канцелярии, но обладал удивительной властью. В кино он устроил так, что нас впустили первыми и лишь после того, как мы заняли целый ряд кресел, пропустили остальных посетителей. Уйти он нам позволил лишь последними, причем под охраной солдат в шлемах.

Впоследствии нас постепенно убедили, что в стране, где происходят вооруженные выступления мятежников, такая осторожность обоснованна, и мы в конце концов даже полюбили милого Салима. Он был высок, тщательно причесывал свои волнистые волосы, губы у него были такие крепкие, что он играючи снимал ими жестяные колпачки с бутылок пива и лимонада. Читатели рассказов Колдуэлла, вероятно, помнят, как такая способность помогла одному из его героев сделать карьеру в обществе.

Салим ходил, так же как и мы, без пиджака, но однажды произошел неприятный случай. Что-то тяжелое, очевидно засунутое им под рубашкой за пояс брюк, выскользнуло и через штанину упало на землю. Это был револьвер.

— Смотри, у тебя подвязка упала, — окликнули мы Салима, и он, побагровев, быстро нагнулся, чтобы поднять револьвер и сунуть его в карман.

Салим был самоотверженным и сентиментальным, в течение пятнадцати дней он из-за забот о нас не имел ни минуты покоя и все-таки искренне плакал, прощаясь с нами. Ко всему он еще влюбился в одну из наших девушек и не пользовался взаимностью. «Кишми», — говорил он ей, а она отвечала: «Да нет же, меня зовут Иржина». Лишь гораздо позже мы сообразили, что он хотел сказать: «Kiss me» — просил поцеловать его.

Он был родом с Сулавеси — большого острова, который на старых картах называют Целебесом, — и любил рассказывать о нем. Правда ли то, что говорят об амоке, интересовались мы, например, и он смеялся:

— Конечно, правда. Кинжал «крис» у нас легко вынимают из ножен: чик-чик — и готово. Когда двое парней задираются и слишком долго угрожают друг другу, их обоих одевают в один саронг, повернув лицами в разные стороны. Там, в узком пространстве, они могут распороть друг другу животы. Нравы у нас дикие, но все прекрасно: девственные леса, чистое море, великолепные фрукты…

— Почему же ты уехал на Яву? — спрашивали мы.

— У меня умер отец, а здесь мне предложили место писаря.

— А кем был твой отец?

— Работал в полиции, так же как я, — ответил наш милый Салим и лишь потом сообразил, что снова что-то выронил.

ИСКУССТВЕННЫЙ ПЕЙЗАЖ

Не знаю, что служит для вас мерилом красоты пейзажа, но я понял бы восхваление высоких гор. Не рассердился бы, если бы вы предпочли задумчивое озеро, морской прибой или сосновый лес на скалах. Так будьте же снисходительны к признанию, что меня больше всего волнует пейзаж, в котором чувствуется прикосновение руки человека, местность, преображенная им.

Искусственный пейзаж? Да, пожалуй, его можно так назвать. Именно такова равнина, на которой я родился. Каждый клочок земли — поле, дорога, лес или пруд — говорит об активном вмешательстве человека.

Но все-таки самый искусственный сельскохозяйственный пейзаж, причем преобразованный в удивительной гармонии с природой, я увидел во время моего путешествия по Яве. Никогда не встречал я чего-либо, что в такой степени говорило бы о трудолюбии и разумной заботе человека. Здесь не осталось ни одного невозделанного клочка, каждая пядь земли перевернута и приносит пользу. И, несмотря на то что это собственность мелких землевладельцев, пейзаж не дробится, не напоминает игрушечный огородик — край остался единым, великолепным.

По склонам гор — от вершины до глубокой долины и вновь кверху, к другой вершине — человеческие руки создали маленькие поля. Но это не заплаты на поверхности горы, как у нас. Здесь склон нарезали уступами и создали систему террас, более широких на пологих склонах и более узких на крутых. Их очертания не прямолинейны, они устанавливались не искусственно, не геометрически; чуткая рука нащупала их контуры в естественном рисунке рельефа почвы. И каждая из них должна быть строго горизонтальной, иначе на ней не удержалась бы вода. Окаймленные низкой земляной насыпью, лежат здесь одно над другим неподвижные зеркала, и в них отражается синее небо, испещренное прорастающими стебельками риса. И только там, где это нужно человеку, вода стекает по небольшому водотоку на нижнюю террасу, оттуда на следующую, все ниже и ниже, до самого ручья в долине, и тот наконец увлекает воду за собой. Дождь, пролившийся наверху чистой, дистиллированной водой, достигает долины в виде шоколадной жижи, такой же темной, как плечи женщин, купающихся там на склоне дня.

Рису нужно много солнца и воды, но вода ему нужна не всегда, иногда больше, иногда меньше, а порой и вовсе не нужна — приходится осторожно маневрировать.

Повсюду, от вершин к долинам, подставляют террасы свои плоскости солнцу. Хотя одна выше другой всего на несколько сантиметров, каждая стремится удержать воду на возможно большем пространстве и, если понадобится, готова помочь увлажнению своей «сестры».

Каждый земледелец работает на своем клочке поля для себя, но он ничем не напоминает свирепого себялюбивого кулака. Испокон веков сложная система орошения и заинтересованность в справедливом распределении воды требовали совместного труда, соблюдения взаимной договоренности при обработке участков. Если крестьянин, обрабатывающий верхнюю террасу, вовремя не пропустит воду, засохнет рис его нижних соседей. Пропустив воду только на одну сторону, он разорит соседа с другой стороны. А если бы работающие наверху не приходили дружно ему на помощь, кто знает, как он раздобыл бы воду для своего поля?

Кропотливая забота о своем участке и тесная связь с соседями — основной закон на этих нолях. Недостаточно одним мужчинам бродить здесь по икры в грязи, им должны помогать и женщины. Рис очень капризен, без пересадки он не созреет; а как же его пересаживать, если не руками, стебель за стеблем, из воды в воду. Дома мы читали, что в Азии многим приходится довольствоваться к обеду «миской риса». Но никто не показал нам, какого огромного труда требует наполнение одной такой миски.

Риса всегда не хватает. Ява плодородна, но она принадлежит к числу самых густонаселенных районов мира. На квадратном километре здесь живет больше людей, чем во многих промышленных областях Европы. И почти всех должно прокормить земледелие. А сколько плодородной и легче всего обрабатываемой земли захватили плантаторы для культур, идущих на экспорт! Ява по площади лишь двенадцатая часть Индонезии, она даже меньше Чехословакии, но здесь живет вчетверо больше людей, чем у нас: две трети населения Индонезийской Республики. Это сердце, гиперемированное сердце островного государства. Поэтому правительство стремится занять население в промышленности и направить яванских земледельцев в районы, где имеется излишек земли. А пока положение таково, что недостаточно ни трудолюбия людей, ни щедрости почвы. Ява вынуждена ввозить рис.

Человек, путешествующий по острову, никогда не поверил бы этому. Он видит столько искусственно созданных полей, дающих богатейший урожай, что у него глаза разбегаются. А любителя менее искусственного, более первобытного пейзажа поразит, как много здесь еще осталось старых, девственных лесов, гор и вулканов. Разница в высоте очень резкая, неподалеку от побережья начинаются горы, достигающие трех тысяч метров и более над уровнем моря. Влаги много, в год выпадает около двух с половиной метров осадков, с гор сбегают ручьи, водопады, реки. А внизу их встречают все виды морского прибоя, пляжи, скалы… Рай? Да, бесспорно, он здесь будет когда-нибудь, и лишь немного позже, чем у нас.

Первым долгом мы направились в Бандунг. Я без преувеличения могу сказать, что туда ведет одно из красивейших шоссе в мире. Мы покидаем столицу, расположенную лишь в пяти-пятнадцати метрах над уровнем океана, проезжаем мимо сумрачных плантаций каучука и выезжаем к рисовым полям. Рай — может быть, романтическим мечтателям это будет неприятно, но ничего не поделаешь, — рай начинается там, где вы отдаляетесь от природы, он там, где человек перестает быть ее игрушкой, где он менее всего и висит от причуд не поддающихся контролю стихий. Яванский земледелец близок к такой независимости, так как для удовлетворения личных потребностей ему достаточно риса, который он в любое время года выращивает на своем искусственном поле. Можно увидеть рядом посев и уборку риса, идет непрерывная работа над выращиванием двух и более урожаев в год. В то время как на одной террасе буйволы тянут плуг (животное, пахарь и земля одного, темного, почти фиолетового цвета), на соседнем поле выглядывает из воды светлая зелень первых ростков, а на следующем женщины уже пересаживают проросшие стебли. Чуть подальше на сухом поле желтеют созревающие колосья, а с другого крестьянин уже уносит на коромысле сухие снопы.

Шоссе поднимается в гору. Позади остаются пространства, где еще можно работать с упряжкой волов, на смену им приходят все более узкие террасы, где место пахаря занимает земледелец с мотыгой. На площадках, слишком маленьких для посева риса, из земли бьет зеленый гейзер банановых листьев. Или растут пальмы, и изгибы их листьев показывают, где произошел «атомный взрыв ядрышка», из которого они выросли.

Мы миновали Богор с белым сказочным дворцом «— летней резиденцией президента. Едем вдоль ограды парка, в котором пасутся стада светлых пятнистых ланей и оленят. Поднимаемся все выше, серпантинная дорога становится круче. Пейзаж меняется, поля уступили место деревьям, а вот исчезают и они. Что это за странные кусты? Их бесчисленное множество и становится все больше и больше. Ах да, чай!

И вот вы уже вдыхаете горный воздух, за елями виднеются туристские домики и виллы европейцев, проводящих здесь свой уикэнд, — мы на высоте тысячи трехсот метров над морем. Вершина, через которую солнце переваливает на другую сторону хребта, называется Точкой, но это не столько большая точка, сколько настоящий горный перевал с красивым отелем.

Утром мы завтракали внизу, у моря, выехали в шортах, а сейчас, за обедом, почти мерзнем. И чтобы мы почувствовали себя совсем как дома в отпуске, начинается дождь, туман застилает красивый вид, люди лязгают зубами — и это в тропиках! Ведь я говорил. вам: Яве недалеко до рая.

БАНДУНГСКАЯ СМЕСЬ

«Алло, алло, Бандунг!» — это были единственные слова, которые публика поняла без переводчика из вступительного слова к нашему спектаклю. Мы хотели рассказать этим людям, как популярен у нас их город, что песенку о нем у нас часто поют, а конференцию народов Азии и Африки, носящую его имя, у нас никогда не забудут. Достаточно было сказать: «Алло, алло, Бандунг!», чтобы они все это поняли и ответили рукоплесканиями.

Мы в свою очередь аплодировали Бандунгу. Но даже если отвлечься от политического значения этого города, он красив. Чистый, сердечный. Климат в нем здоровее, чем в Джакарте, потому что он расположен на восемьсот метров выше. Здесь мы видели больше народного искусства и — почему бы не признаться, что для путешественника это имеет большое значение — жили в прекрасных условиях. Отель был отличный, еда вкусная, душ работал, и город был тут же, у самой двери. Мы могли прогуливаться пешком и свободно вглядываться в его жизнь.

Мы видели на улицах большое движение, с регулированием которого отлично справлялись вырезанные из дерева милиционеры (вот видение светлого будущего!). Мы побывали в универсальных магазинах и в небольших, маленьких и совсем крохотных лавчонках, расположенных прямо на тротуаре. Уличные торговцы разносили свои товары на коромыслах, словно не были давным-давно изобретены велосипед и повозка. На коромыслах колыхалась поклажа: овощи, фрукты, топливо или живая рыба в наполненных водой ушатах. Загадочными показались нам жестяные коробки, по размерам превосходившие наши самые большие молочные бидоны. Будь они наполнены какой-нибудь жидкостью, человек не смог бы их поднять, а коромысло переломилось бы. В них был крупук — воздушное блюдо из запеченных морских рачков; такой груз весит всего каких-нибудь шестьдесят килограммов.

Я попросил одного из пробегавших мимо торговцев дать попробовать, сколько весит его поклажа. Но продержал коромысло на плече всего минутку, чего было достаточно. На коромысле покачивался настоящий ресторан: впереди железная печурка со сковородками, позади столик, маленькие стулья, запас древесного угля и продукты: рыбки, раковины, нанизанные на вертел куски мяса и что-то, напоминавшее чешские дрожжевые кнедлики.

Таким же образом бродячий сапожник носит свою мастерскую со столиком и коллекцией малоношенных туфель. Поклажа предсказателей и рассказчиков гораздо легче: они раскладывают на обочине тротуара несколько картинок с изображением сказочных героев и демонов и предлагают все это наряду с гороскопами и астрологическими таблицами вниманию прохожих. Зубные врачи принимают пациентов в лавчонках на первом этаже. Повсюду к ним зазывает одна и та же сюрреалистическая реклама: профиль женщины, у которой отрезана левая щека и обнажена челюсть. Это отвратительное изображение сопровождается кокетливой надписью «гиги», что по-индонезийски значит «зубы».

Гораздо приятнее выглядит рынок домашних животных. Мы видели там клетки, полные птичек с толстыми красными, как вишни, клювами; у других, очень маленьких, грудка была словно обрызгана малиновым соком. Немало было попугаев и горлинок. Над крышами многих бандунгских домов торчат высоченные шесты с клетками для какого-нибудь пернатого любимца семьи. Этот обычай я предпочел бы вывешиванию флагов.

С особенным удовольствием ходили мы по улицам, где жили и торговали китайцы. Невозможно, вдохнув аромат их ресторанов, не зайти туда.

В отеле мы получали международную пищу, приятно сдобренную местными и голландскими специями. Должен откровенно признаться, что ни в одной из четырех стран, где мы побывали, мы. не ели с таким удовольствием, как в Индонезии. Местный запеченный, сильно подрумяненный, щедро сдобренный специями рис намного превосходит индийское и цейлонское карри; называется он наси горенг, и если бы мы все время воздавали ему должное, то наверняка растолстели бы, как фашист Геринг. Поэтому мы ходили для разнообразия к китайцам; их лакомства обладали здесь особенно приятным привкусом. Нигде я не ел лучших лягушачьих лапок, куриной печенки, грибов, лапши…

Мы вспоминали вашингтонского журналиста, который похвалялся, что, разъезжая по всему миру, он усердно изучает все, что доставляет человеку наслаждение. Из этого у него выкристаллизовался некий собственный идеал мирного сосуществования. «Я хотел бы, — говорил он, — иметь виллу в горах Явы и жить там с японской женой, китайским поваром и американской уборной».

Мы побывали в храме китайского района. Он веселый и пестрый, как Луна-парк, на его крыше резные деревянные драконы с глазами, укрепленными на проволочных спиралях, так что они раскачиваются от ветерка. Все внешние стены расписаны в стиле фасадов американских кино, обезьяний король фехтует там с черепахой, а небесная принцесса в одежде юного воина побеждает свирепого повелителя вод. Ловкий подражатель выпускам комиксов оставил следы своего искусства и внутри молельни. Он нарисовал на всех стенах приключенческую серию поединков и похищений из жизни популярных героев с традиционным счастливым концом. Представляете себе, как это выглядит? Так, как если бы какая нибудь церковь и Чехословакии, стремясь во что бы то ни стало привлечь как можно больше прихожан, провозгласила «Похождения Швейка» священным писанием и оклеила свое помещение иллюстрациями Лады и плакатами фильмов с участием Ноля и Грушинского.

Гвоздем нашего пребывания в Бандунге была экскурсия на Тангубанпраху, настоящий огнедышащий вулкан. Нас сопровождал чрезвычайно многочисленный военный конвой, который охранял нас, когда мы удовлетворяли наше туристское любопытство. Конвой занял все уголки в округе. Дело дошло до крупных стратегических операций, кровь, насколько мне известно, не была пролита, но красная фруктовая вода, привезенная для нас специальной военной машиной, лилась рекой.

Началась наша поездка с того, что, миновав город и красивые виллы на его окраинах, мы поднимались в гору по тропической местности. Джунгли здесь более всамделишные, чем на Цейлоне, деревья достигают импозантно!! высоты, а среди них растут папоротники, как в доисторические времена. Их побеги, похожие у нас дома на маленькую свернувшуюся гусеницу, здесь больше загнутого конца пастушеского посоха. Потом дорога сузилась, стала круто петлять и достигла тысячи восьмисот тридцати метров над уровнем моря.

Во время езды некоторые, принюхиваясь, чувствовали запах серы. Ад был действительно неподалеку. И вот мы на краю кратера. Заглянули в его глотку. Гора здесь открывала пасть, словно хотела показать все свои «гиги». Самого жерла я не видел, оно засыпано остывшими камнями. Лишь время от времени над изрезанным дном пропасти подымались вонючие испарения. На противоположном краю кратера из-под земли подымались целые тучи, закрывшие девственный лес полосами зловещего серого тумана.

Это было потрясающее зрелище, его масштабы не может верно передать ни один фотоаппарат. Дикое пространство нельзя, к сожалению, показать на снимке или даже описать словами. Видоискатель аппарата и глаз человека растерянно блуждали по выжженной утробе горы, чтобы уловить ее величие и не ограничиваться фразами с ничего не выражающими прилагательными — огромный, чудовищный, страшный или великолепный. Мы облегченно вздохнули и были счастливы, когда среди этого первобытного хаоса мелькнул след пребывания человека. Неподалеку от того места, где из-под земли подымались тучи серных паров, прежние посетители сложили из камней буквы. Вы мне не поверите, но у меня восемнадцать свидетелей, кроме того, я могу представить фото: на дне кратера яванского вулкана было написано: CSR — Чехословацкая Республика.

УТРО НАД АЗИЕЙ

Нижеследующее является небольшой вставкой обобщающего характера в духе Бандунгской конференции. Не кажется ли вам, что эта главка получила слитком торжественное и поэтическое название?

Но, читая эту книгу, вы, вероятно, уже заметили, что я избегаю лирики, и заподозрите, что в этом названии кроется какой-то подвох. Чтобы не разочаровывать вас, признаюсь сразу, что речь пойдет не об утренних ароматах и не о сообщениях о развитии недавно освобожденных стран, а главным образом об измышлениях некоторых мелких людишек на Западе, враждебно относящихся ко всему, что происходит на Востоке.

Уже давно появились на Западе люди, боящиеся Азии. Это, как мы уже говорили, страх мелких людишек. Этакий провинциальный вариант призрака, вымышленного немецким профессором Шпенглером, который принимал закат буржуазной культуры за всеобщий закат, а подъем освобождающегося Востока за общий подъем.

«Наши силы слабеют, — причитают подобные люди, — а у восточных народов уйма детей, они быстро осваивают нашу технику, того и гляди обгонят нас во всем. Мы обучаем их обращению с машинами, и скоро они не будут в нас нуждаться, сделают себе машины без нас или против нас…»

Эго коварные жалобы, и я думаю, что об этом надо Сказать прямо.

С чего начать? Хотя бы с обучения. Представьте себе учителя, который жалуется, что обучил своих учеников всему, что сам умел, и поэтому боится скоро оказаться ненужным, так как все будут все знать. Такого глупого учителя быть не может, скажете вы. А между тем такие находятся!

Или поговорим о машинах. Предположим, наши техники создадут гениальную машину для производства чулок, и кто-нибудь будет настаивать, чтобы вывозились только чулки, а не такие машины: на чулках, мол, можно больше заработать, а машина будет способствовать росту конкуренции… Допустима ли подобная слепота? Даже если бы мы отбросили все политические соображения и исходили только из самых низменных интересов, являющихся главным источником аргументов таких маленьких людей, то положение таково, что любую машину можно вскоре скопировать, и если мы не начнем ее продавать, очень скоро это начнет делать кто-нибудь другой. Тот же, кто использует свой приоритет в изобретении машины и выбросит ее на рынок первым, может рассчитывать на известное преимущество во времени и, кроме того, будет постоянно поставлять запасные части. Производство машин вызывает непрерывную потребность в их рационализации; можно рассчитывать, что там, где их много производят, возникнут и новые идеи, которые опять-таки улучшат возможности вывоза. Итак, вывозите машины! Тем, кто могут поставлять целые заводы, незачем тратить время на производство чулок!

А вот еще по поводу вырождения и подъема. Что отмирает? Китайская культура, например, значительно старше нашей, а разве она изживает себя? И здесь и там отмирают старый метод мышления, старые производственные отношения, старый тип подчинения людей.

На Востоке оковы были тяжелее, поэтому понадобился более сильный рывок, чтобы их сбросить, и он выглядел более бурно. Но и там и тут падают те же оковы, освобождение идет в том же, а не в противоположном направлении.

Мир становится меньше не потому, что для такого количества новых людей не хватает места, а потому, что совершенствуются средства сообщения и информации. Мы больше знаем друг о друге, и то, что оказалось полезным здесь, быстрее находит путь туда, и наоборот.

Земной шар не тесен, он мог бы прокормить гораздо больше людей, чем кормит сейчас. Причем сейчас он кормит их плохо, а мог бы через короткое время кормить замечательно.

Мир становится меньше потому, что объединяется. Но стал ли он поэтому тесен, сократилась ли возможность передвижения?

Я полагаю, что никогда на работу за границу не ездило столько чехов, сколько ездит сейчас. Жалеет ли кто нибудь о том, что теперь никто не уезжает как бродяга, паяльщик, нищий, поденщик? Монтер, квалифицированный специалист, врач, ученый, художник — вот типичные современные путешествующие чехословаки. И никуда не ведет столько путей, как на Ближний и Дальний Восток. Станем же ценить большое и не всегда лично заслуженное счастье быть чаще учителями, чем учениками.

Я провел в Азии в общей сложности полгода, это немного. Первой азиатской страной, в которую я ездил, была Корея. В Чхончжине есть чехословацкая больница, там я видел наших врачей и наши аппараты. Окулист сидел за сложными приборами и определял диоптрии корейцев.

— Кое-что вам пришлось в ваших приборах изменить? — спросил я, — Ведь у корейцев не такие глаза, как у нас.

Врач рассмеялся. Глаза сидят в черепе всех людей одинаково. Жители Азии, так же как мы, видят то, что есть, и то, что могло бы быть, видят точно так же, как ты и я. Когда-то чешский дипломат Ечный озаглавил один из первых репортажей из нового Китая: «Косые глаза смотрят прямо!».

Да, это великое открытие нашей эпохи. Косых глаз, собственно говоря, не существует. Изгиб век, цвет кожи или волос, словом, поверхность тела могут быть разными, но все существенное одинаково. Под кожей мы одинаковы — и физически и духовно, и цель у нас одна. При переливаниях крови нашу кровь можно свободно заменять, свободно можем мы обмениваться и мыслями.

Бояться этого? Я вижу в этом повод для хорошего настроения. Я объездил порядочный кусок света, пролегал над Сибирью — почти девственной страной, несмотря на огромный размах строительства. Видел Монголию — в ней потрясали расстояния. Чехословакия поместилась бы там двенадцать раз, а живет в Монголии только один миллион человек. Китай перенаселен? Но на квадратный километр в нем приходится все же меньше людей, чем в Чехословакии, а сколько еще детей можно разместить у нас!

Сейчас, после моего второго путешествия, когда я ознакомился с главными путями южной Азии, картина стала лишь более цельной, но не изменилась. Во всей южной Азии жизнь перестраивается: в одних странах этот процесс идет быстрее, в других — медленнее. Но и там, где он идет медленно, его нельзя не заметить. Вся Азия идет вперед. И в ней кроются не только огромные людские резервы, но и неиспользованные ресурсы почвы, естественных богатств и в первую очередь человеческих сил и талантов!

НАШИ НА ЯВЕ

Первым европейцем, с которым мы разговорились в Бандунге, был голландец лет пятидесяти, владелец магазина художественных изделий. Почему он здесь застрял?

— Мне здесь нравится, настоящий рай. Вы не находите? — Он говорил это любезно и, очевидно, уже не впервые.

Между тем в глубине магазина девушка из нашей компании рылась в старых картинах, По поводу портрета какого-то рыцаря она заметила: «Настоящий Рембрандт!»

Торговец уловил знакомое слово и обернулся к ней с забавно тоскливым взглядом:

— Дорогая барышня, окажись это Рембрандт, здесь давно бы мой след простыл!

Это в раю-то!

В тот же день меня ожидало у привратника отеля письмо на чешском языке. Оно было напечатано на машинке, и только галочки и черточки были проставлены от руки. «Приветствую своих соотечественников», — писал господин Богачек и далее сообщал, что был на нашем спектакле; здесь у него производство конфет под маркой «Диана». «Если Вас интересует, как я готовлю здесь это снадобье, заходите ко мне в гости. Я работаю ежедневно до двух часов, то есть мы варим леденцы до двух часов, а потом до четырех заворачиваем их». К письму были приложены две бутылочки с жестяными колпачками, полные конфет, присланных на пробу. На наклейке был изображен кавалер в стиле рококо, кланявшийся декольтированной даме в белом парике — по-видимому, той самой Диане.

Итак, мы отправились в гости к земляку. Оказалось, что он живет на Яве уже много лет, эмигрировал сюда еще во время первой республики и привез самые необходимые машины. По-чешски говорит уже с трудом — ему не с кем разговаривать, так как с первой женой он разошелся уже давно, и она вместе с детьми вернулась на родину. Здесь он женился на маленькой яванской женщине, у них уже целый ряд отпрысков, рассказывает он, и тут же добавляет:

— В Праге у меня уже тютю… погодите, как это по-чешски… да, внучата…

Господин Богачек не разбогател. Судя по его словам, сначала ему жилось неплохо, но во время японской оккупации он все потерял. Приехал он сюда в двадцатых годах и привез ящики с оборудованием. Когда он высадился на берег в тогдашней Батавии, на нем был европейский костюм, и среди одетых в белое голландцев он казался себе «единственной черной вороной». Брюки, в которых он приехал, до сих пор целы, не носить же их при здешней жаре.

Он потребовал, чтобы жена вынула брюки из шкафа и принесла вместе с вешалкой, на которой они и несли. Мы их пощупали, они действительно были темные, толстые, несношенные. Господин Богачек все время повторял:

— Что вы на это скажете? Видите: настоящие чешские! Черная ворона…

Черная ворона приехала, будучи совершенно неопытным цыпленком. Сжимая в кулаках ручки чемоданов — он ни за что не доверил бы их малайским носильщикам, — господин Богачек тащился по пристани и обращался ко всем белым. Он знал только один иностранный язык: «Пите, шпрехен зи дайч?»

Первый встречный, разговорившийся с ним, при виде его вспотевшей физиономии сразу дал ему совет. Где лучше всего наладить производство леденцов? Конечно, в Бандунге, там прохладнее.

Торговля шла хорошо. Через год он смог послать семье деньги на дорогу, и жена с детьми приехала. Господин Богачек пополнел. На фотографии мы видели бодрого усатого стокилограммового силача. Да и сейчас, став гораздо старше, похудевший и гладко выбритый, он все еще статен. Во время войны японцы отобрали у него машины, но он сам, по-кустарному, смонтировал себе новые и сейчас вместе с несколькими помощниками делает кисловатые леденцы.

— Еще два года, — говорит он, — и продам все китайцу, заберу детей и поеду домой.

— Куда домой? — для верности переспрашиваем мы.

— Но, господин доктор, — почти укоризненно смотрит на меня владелец фирмы «Диана», — раз я говорю домой… Зачем же я, по-вашему, храню эти старые черные брюки?

На Яве у нас довольно много земляков. Не забывайте, что Томаш Батя когда-то заинтересовался городом, якобы названным в его честь, и основал в Батавии, нынешней Джакарте, обувную фабрику. Она работает до сих пор и по-прежнему принадлежит семейству Батя.

По особой и довольно коварной случайности домик директора фабрики находится рядом с резиденцией нашего посольства. Их садики отделяет только забор, но дипломатические отношения через него не были установлены. Разве настоящий батьовец способен с бесхитростностью этакого господина Богачека воскликнуть:

— Эй, приятели, что нового дома? Мы тоскуем!

Но теплыми вечерами из открытых окон домика иногда доносятся звуки гармоники и песня: «Рощи зеленые, вы были моими…»

Были и сплыли. В Джакарте душно. Выдержать это можно, все можно выдержать, если человек знает, что это временно. Как говорится: отсюда и досюда. Товарищи из нашего посольства, торговые представители, инженеры, специалисты, которые сейчас, например, монтируют здесь большую фабрику резиновых изделий, все они довольны Индонезией. У них интересная работа, ощущение, что они делают нечто имеющее большие перспективы, идущее в ногу с прогрессом во всем мире, а в Азии особенно. Враждебное отношение к белым старого типа их не касается, они могут с чистой совестью смотреть в глаза местному населению. Они представители социалистического государства, не господина, а партнера, друга, они построят фабрику, научат местных рабочих обращаться с механизмами и уедут. Они любят Яву, но так же искренне радуются предстоящему возвращению на родину, — Сколько они пробудут здесь? Самое большее два-три года… Это время пройдет быстро.

А остальные чехи на Яве?

Господин Богачек из Бандунга, конечно, не коммунист, он даже предприниматель. Но как трудно было бы ему жить без пары черных брюк, поджидающих его в шкафу. Действительно ли он продаст свое заведеньице китайцу и уедет домой? Не знаю. Возможно, будет колебаться до тех пор, пока его «Диану» не национализируют индонезийцы. Знаю только одно: эти черные брюки — его надежда, ниточка, все еще связывающая его с Чехией.

Работники фабрики Бати более толстокожие, чем господин Богачек. Нужно признать, что они стараются быть не такими жестокими предпринимателями, как когда-то голландцы. Во-первых, сейчас это просто невозможно, а во-вторых, становится все неприятнее жить нежеланным чужестранцем среди людей, которые все равно не успокоятся, пока не избавятся от последних следов колониальной зависимости. Батьовцы являются здесь, конечно, представителями интересов иностранного капитала. Их основное предприятие, находящееся в Америке, непрерывно требует доходов. Батя строил фабрики не для туземцев. Он строил их для себя и никогда добровольно от них не откажется.

Из окна директорского дома доносятся звуки гармоники и голоса, поющие чешскую песню: «Колин, Колин, стоишь среди равнин…»

Все можно выдержать, если знать, что это временно. И не совсем чистую по отношению к индонезийцам совесть тоже можно выдержать, если впереди возвращение домой через два-три года.