Помоги проекту - поделись книгой:
Давно миновал полдень, голод, жара и усталость росли, мои спутники заявили, что не сделают больше ни шагу. Открыв путеводитель и показывая репродукцию рельефа, известного под названием «Влюбленные», я клянчил, чтобы мы осмотрели еще одни развалины. Они согласились стиснув зубы. И мы поехали в монастырь Исурумуния, где все было совершенно сказочным: храм в скалах, пещеры и перед ними цветы, маленький бассейн, наскальные рельефы, причем не только «Влюбленные»… Я бегал вокруг всего этого, фотографировал, а остальные смотрели настолько холодно, насколько это возможно в послеполуденную жарищу.
После этого я капитулировал, и мы отправились обедать. Только Оттика я отозвал в автобусе в сторонку и сказал ему все, что думаю о его поведении. Я все понимаю, мы измучены, нам предстоит дальнейший путь сегодня и два спектакля завтра, но как ты, член культурной делегации, мог всюду оставаться за воротами, как мог, только из упрямства не желая снять ботинки, ничего не увидеть…
— Из упрямства? — грустно возразил Оттик и нагнулся. Он снял левый ботинок: из разорванного носка выглядывал целиком большой палец, — Вечером, когда доберусь до своего чемодана и натяну целые носки, я буду с удовольствием гоняться за культурой. Но скажи, мог я подать всем этим монахам в Анурадхапуре повод для злословия о нашей родине?
ОСТРОВ НА ОСТРОВЕ
В конце длинного пути через джунгли нас ожидала последняя наша остановка на Цейлоне — Джафна. Путь туда идет по узкой, заросшей зеленью полосе суши, проходящей посреди водной глади, порой по искусственной насыпи, сделанной прямо в море. В одном месте есть даже таможня.
Уже самая дорога к городу подтвердила то, что мы раньше слышали о Джафне: это, собственно островок на острове, маленькое государство в государстве.
Когда-то Джафна была королевством воинственных тамилов, и до сих пор здесь встречаются их потомки, мечтающие отторгнуть ее от Цейлона и присоединить к южной Индии, от которой Джафну отделяет только широкая полоса воды.
В Индии тоже живут тамилы, их более близкие родственники, чем непосредственные соседи на Цейлоне, сингалы. У тамилов свой язык, своя письменность, своя религия. Живут они не только в Джафне и не всегда являлись сюда как завоеватели. Когда-то их вербовали как хороших сезонных рабочих на чайные и каучуковые плантации; они здесь остались и теперь требуют равноправия.
Возникающие из-за этого осложнения влияют ни внутреннее равновесие в стране и нарушают добрососедские отношения с Индией. В торжественных речах, которые произносили на приемах в Джафне, особенно подчеркивалось, что нас приветствуют как представителей государства чехов и словаков. Говорили о проблемах, возникающих в государствах, населенных двумя народами, и о социализме, помогающем нам в Чехословакии найти правильное решение этих проблем. Здесь много знали о нас, и скромное выступление кукольного театра приобретало совершенно особое значение.
Приехали мы после захода солнца, но пошли еще прогуляться вдоль городских стен. Луна была подернута дымкой, на земле темноту прорезали огоньки светлячков. На горизонте медленно двигался силуэт высоко нагруженной повозки. Не видно было ни ее хозяина, ни волов, слышался лишь скрип колес.
Утром все преобразилось. В нескольких шагах лениво колыхалось море, глаза болели от яркого света, зной был невыносимый. На берегу лежали три перевернутые на спину черепахи весом по центнеру каждая. Мясники приторговывали их у рыбаков. Люди столпились вокруг добычи, спорили, размахивали руками, то притрагиваясь носком ботинка к панцирю черепахи, то ставя на него ногу. Рыбаки делали это любовно, мясники — пренебрежительно.
Головы черепах были беспомощно откинуты назад. Даже приговоренный к смерти человек не выглядел бы более жалостно. В таком положении он кричал бы, проклинал, может быть молился бы. Но черепахи безгласны, тяжелы, беззащитны, а если они и ударяют себя лапой по белому панцирю на брюхе, то никто этого не замечает. Напряженная шея не может приподнять голову, горло трепещет, глотает воздух, взгляд как бы просит смерти. Кончайте, режьте наконец…
Солнце поднимается, жара усиливается, а люди, не снимающие ног с панцирей черепах, не могут договориться.
Справа от моря находится старинное кладбище. Воинственные португальцы хоронили здесь, у стен крепости, своих мертвецов. Потом на Цейлон пришли голландцы. Монополия на корицу сулила такие доходы, что даже эти расчетливые люди готовы были сражаться за нее с оружием в руках. Они осадили крепость, а когда у них кончились ядра, заряжали мортиры обломками надгробий с могил мертвых португальцев, чтобы обстреливать ими живых.
Крепость и монополию они в конце концов захватили и прекрасно реорганизовали то и другое. Вплоть до появления еще более упорного торгового конкурента — Англии — Джафна была главным опорным пунктом голландцев на Цейлоне. Британцы осады не вели, они применили вместо мортир дипломатию и стреляли вместо надгробных камней маленькими кусочками золота. Взятки оказали свое действие, и крепость в Джафне они получили неповрежденной.
Крепость эта могуча и даже при солнечном освещении мрачная и строгая. Камень темный, окружающие крепость рвы наполнены водой, словно с 1680 года — даты, выбитой над воротами, — ничего не изменилось.
Стоящие перед стенами деревянные бараки, в которых живут цейлонские солдаты, обозначены буквами и окружены колючей проволокой, как в концлагере. Площадь посреди крепости не так велика, как в Терезине[5], но вполне импозантна. На ней высится голый, неуютный протестантский храм с крестовым фундаментом, построенный в 1708 году. Алтарь не сохранился, остались лишь кафедра и хоры. Над ними кто-то щебечет… Что это за птицы?
— Вэвал, — смеясь, объясняют солдаты. Оказывается, здесь гнездятся тысячи нетопырей.
Пол вымощен голландскими надгробными камнями, более поздние — английские — использованы для стен. Умирали здесь и дети («Младенец двадцати дней от роду»), и высокие сановники («Капитан, тридцати девяти лет»). Эти люди заехали так далеко от Европы, чтобы тут найти смерть, для этого они пробирались вокруг всей Африки, влачили здесь существование без телеграфа, без свежих новостей, затерянные в жарких странах, измученные лихорадкой, опираясь лишь на грубую силу, лишь на страх… Каково было им умирать?
Покуда жилось, жили сурово. Церковь, направо от нее лестница, ведущая к цитадели, где стоит массивная виселица. Ее не сбили из бревен, как обычно делают, она гораздо солиднее — голландцы все делали солидно. Четыре кирпичных столба, над ними навес, а меж ними бревно для петли. Виселица была видна издалека, со всех концов Джафны.
Джафна видела португальцев, голландцев и англичан. Этот шумный город показался нам более веселым, чем остальные. Театр был переполнен девочками с косичками и точкой на лбу, в белоснежных блузках, рубашки мальчиков тоже сверкали чистотой. А во время вечернего представления родители веселились так же искренне, как их дети.
Среди дня мы видели перед индуистским храмом танцоров. Лбы их были выкрашены желтой краской, у одного над головой было что-то вроде балдахина из павлиньих перьев и блестящих украшений. Все они жаждали сфотографироваться. Вообще на Цейлоне создавалось такое впечатление, что люди обидятся, если их не беспокоить фотографированием. Они охотно становились перед объективом и улыбались, показывая все наличные зубы.
И мы здесь повеселели. Нам удалось вырвать минуту для купания, и нас отвезли на прекрасный пляж. Рассказывали, что кто-то переплыл оттуда многокилометровую полосу, отделяющую пляж от Индии. Мы это делать не пытались, у нас было слишком мало времени.
Мы предпочли осматривать берег, изобилующий кораллами и раковинами. Чуть подальше начиналась вереница пальм «пальмира», из плодов которой делают… угадайте, что?
Вы, вероятно, думаете, что «арак» — слово, существующее только в кроссвордах. Четыре буквы по горизонтали или по вертикали, цейлонский спиртной напиток. А между тем арак изготовляют именно из плодов этой пальмы. Это водка, получаемая в результате брожения пальмовых орехов.
Нам пришлось все попробовать: и сладковатый полуфабрикат, называемый тодди, и готовую водку. Причем повсюду пили из больших стаканов. За дружную совместную жизнь двух народов в Чехословакии, за дружную совместную жизнь сингалов и тамилов на Цейлоне!
КОЛОМБО — МАДРАС — СИНГАПУР
Ява уже ждет нас, а мы все еще разъезжаем по Цейлону. Надо торопиться в Коломбо, чтобы успеть упаковаться и дать последнее прощальное представление для наших верных спутников!
Такой сцены у нас еще не было: в пустом железобетонном монтажном цехе шоферы вплотную сдвинули четыре тяжелых грузовика, домкратами приподняли шасси, чтобы они не пружинили, и из кузовов образовались прекрасные подмостки для наших кукол. Полторы тысячи рабочих с женами и детьми, сидя на разостланных на земле циновках или стоя вдоль стен цеха, смотрели представление. Это была дань нашей благодарности цейлонскому национализированному транспорту за все оказанные нам благодеянии. Публика аплодировала не только актерам, но и шоферу Фернандо и его четырем помощникам, которые раскланивались вместе с нами.
«Берегитесь карманных воров и ясновидцев!» — заметили мы где-то в Коломбо предостерегающую надпись, словно дерзкие пальцы одинаково угрожали тут содержимому карманов и голов.
Мы снова очутились в сутолоке большого города, сделали последние покупки в торговом районе белых, носящем название Форт, и в более дешевых туземных лавках района Петтах. Мы покупали фотопленки, открытки, подарки для знакомых, а кое-кто бегал в поисках лекарств от насморка, мучившего нас здесь, и тропиках!
Мы пользовались аспирином и комфортом посольского квартала, наслаждались уходом баловавших нас милых соотечественниц. Потом наступил последний день, вечеринка с танцами и прощание. Последний привет был, конечно, послан пристани.
Маяк, большие суда, якорная цепь, колышущиеся в волнах отражения огней… В Ческе-Будеёвице жил когда-то мальчишка, который никогда не видел моря, но писал о нем стихи:
С тех пор перед его глазами уплыло много воды, морей было целое море. Моряком он не стал и стишки пишет редко, но старое очарование не исчезло. Оказало оно свое действие и сейчас, в Коломбо, где порт именно такой, о каких мечтают в Будеёвице.
Ах, постоять бы там вечером, вслушиваясь в тарахтение моторных лодок, в которых экипажи кораблей отправляются на берег кутнуть! Постоять там под башней маяка, последить за его светом, за тем, как он несколькими лучами сразу шарит по горизонту… Над твоей головой вращается огромный зонтик, его ребра отбрасывают простые и все же непостижимые огни рефлекторов. Тому, что параллельные линии где-то у горизонта сходятся, нас учили в школе. Но почему эти потоки света, которые над нашей головой явно расходятся в разные стороны, где-то в бесконечности идут параллельно, учитель забыл нам объяснить. Ты видишь их там, они пробегают по всем кораблям и уходят за горизонт, за свод земного шара. Вдали они вращаются бесшумно, с головокружительной быстротой, а над твоей головой — медленнее, тихо позванивая раскаленными линзами. Два связанных и все-таки таинственно самостоятельных мира — далекий и близкий.
Справа, под стенами доков и складов, среди пены прибоя что-то чернеет. Когда-то сложили там волнорез: лебедки опустили огромные цементные кубы, похожие на беспорядочно брошенные черные коробки, гробы и бункеры. Волны разбиваются о них; через два страшенных глаза посередине кубов — отверстия, в которые продевались цепи лебедок, — подымается белая пена, переваливает через их край и растекается… Белые слезы из черных глазниц.
Волны неравномерны, капризны, через каждые несколько минут набегает большой, все перекрывающий вал. И не хочется уходить, все ждешь еще одного, следующего.
Суда на вид солидные, но темп их передвижения нас не удовлетворяет. Мы летим вдоль западного побережья Цейлона вверх, к Джафне, затем одним прыжком оказываемся на восточном побережье Индии и приземляемся в Мадрасе. Там нас совершенно неожиданно встречают незнакомые люди с охапками цветочных гирлянд. Выясняется, что наши бомбейские друзья написали им, просили приветствовать здесь от их имени. Когда нас увенчивали и фотографировали, к нам примазалась попутчица, толстая англичанка: ей тоже хочется заполучить цветы на шею. 11 получив ничего, она обиженно обращается к нам.
— Собственно, кто вы такие? Я живу здесь уже пятнадцать лет, и этим черномазым ни разу не пришло в голову преподнести мне букет.
Это было очень неприятно, и мы молча ушли. Может быть, все-таки следовало объяснить ей, что для этих «черномазых» не все белые одинаковы?
Нас просили дать хоть один спектакль, но мы не могли срывать наше расписание. Пришлось удовлетвориться поездкой по городу в автобусе. Город большой, по-тропически оживленный, в нем два миллиона жителей. Мы видели маленькие домики прачек, стоящих на коленях у реки с чем-то пестрым в руках, но видели и небоскребы. У витрин авиакомпании «Air India» мы на минутку остановились. В одном из окон была реклама: камин с горящими поленьями и над ним призыв: «Слетайте на святки в Европу». В другом окне светилась крупная, посыпанная искусственным снегом надпись: «Прага». На нее опиралась кукла в одежде, которая, по-видимому, должна была изображать наш национальный костюм; чепец был голландский, ленты венгерские, юбка финская… Но, право, не удивительно, что на таком расстоянии — из Индии — все это переплетается.
Мы застыли перед витриной, думали о Праге, где скоро будут без нас праздновать рождество, о снеге, которого в этом году не увидим. Нам было жарко.
В ту же ночь мы продолжали свой путь и, как нарочно, удалялись от Чехословакии, направляясь на юго-восток.
После особой главы, посвященной цейлонским шоферам, было бы несправедливо не упомянуть хотя бы бегло о наших небесных возничих. Машина была индийская, вел ее капитан с мягкими карими глазами, член религиозной секты сикхов. Это значит, что он никогда не брился, ходил с черной бородой, а узел своих никогда в жизни не стриженных волос прятал под тюрбаном. Несмотря на свою старинную восточную внешность, он вел мощный Super Constellation с таким же профессиональным мастерством, как любой …..о выбритый западный пилот. Так что ошибаются те, кто, исходя из знаний, почерпнутых в фильмах, воображают, что для вождения трансокеанского самолета абсолютно необходимы квадратный подбородок и решительные серые глаза.
Ошибаются и те, кто думают, что все стюардессы похожи на стерильно улыбающихся голливудских манекенщиц. Обе индийские девушки, подававшие ним на этот раз над морем ужин, обладали тем, что корреспондент женского журнала назвал бы очаровательной склонностью к полноте. Лица у них были светло-коричневые, у одной пушок над верхней губой. К ужину, конечно, сервировались улыбки, но не серийные, не рекламные. Девушки улыбались как бы про себя — мудро, спокойно, так иногда улыбаются молодые матери. Они были приятны, естественны.
Их малайские коллеги, которым они нас передали следующим утром на сингапурском аэродроме, несколько больше напоминали Голливуд, но у них было свое актерское амплуа. Невероятно хрупкие, в элегантной форме, с кокетливыми шапочками на головах, они были как бы штампованы по шаблону экзотических вампиров. Тысяча и одна ночь, проведенная в кино, убедила нас в том, что такая улыбка означает преданность до гроба или шпионскую деятельность и кинжал в спину… Необходимо некоторое время, чтобы преодолеть укоренившийся после всех этих кино-сказок предрассудок и увидеть, что обладательницы этих личик с маленькими ртами и узкими глазами — интеллигентные трудящиеся женщины, которые, быть может, улыбаются не столько вам, сколько жизни вообще.
III. ЯВА
ВЫ КУДА-НИБУДЬ ТОРОПИТЕСЬ?
Чуть вправо и вниз от Сингапура находится экватор. Никаких острот на тему о том, как мы пересекли эту воображаемую линию, мое воображение мне не подсказывает, так как при этом, собственно, ничего не произошло. Мы тщетно надеялись, что стюардесса приклеит нептуновскую бороду и для обряда крещения использует — ввиду недостатка места в самолете — не соленую, а огненную воду. Но летают здесь изо дня в день, оплата производится по строго установленному тарифу, стюардессам не до того, да и где нм раздобыть деньги для церемонии, связанной со старыми романтическими обычаями мореплавателей?
И все-таки пилот удовлетворил нашу просьбу и показал нам экватор. Самолет вдруг подскочил, словно шасси наткнулось на порог, и хриплый голос в громкоговорителе со смехом произнес: «That’s all». И действительно, это было все.
Более находчивый журналист вышел бы из положения, красочно описав южное море и острова под нами. В конце концов Суматра не какой-нибудь островок на Влтаве. Но на этот раз нам было не до того, чтобы рассматривать мелькавшие под нами острова. Нс знаю уж почему, от усталости, недосыпания или из-за проклятого цейлонского насморка, но у всех нас болела голова и трещало в ушах. И такими подавленными мы приземлились на красивейшем острове мира — Яве. К тому же при южной жаре, в качестве официальных гостей, то есть приветствуемые молодежью в национальных костюмах с охапками цветов и речью главы города.
Задумывались вы когда-нибудь над тем, каким героизмом должен обладать глава государства, который после длительного полета бодро выходит из самолета, улыбается фотографам, подходит к микрофону и отвечает на приветствия с таким достоинством, чтобы его ответ могли опубликовать все газеты? Поверьте мне, это нешуточное дело. Мы были совсем незначительной делегацией, от нас до смешного мало зависело, и все-таки наши обязанности порой превышали наши силы. На этот раз, как на зло, забастовали мои уши: спускаюсь по ступенькам из самолета и впервые в жизни чувствую, что я глух как пень. Внизу сверкали вспышки блицев, мне что-то говорили, затем сунули в руки микрофон, чтобы я ответил на то, чего не слышал. О том, что я действительно говорил и что именно сказал, я узнал лишь на следующий день из газет.
Джакарта, по-видимому, подготовилась к торжественной встрече, и мы, улыбаясь, говорили: «Ну, разумеется, Ява, традиционная страна кукольного театра, здесь встреча должна быть необычайной».
Но оказалось, что город принял столь торжественный вид и ожидании более славного гостя, чем мы. Вскоре после нас должен был прибыть индийский президент Раджендра Прасад. Поэтому все отели были заняты сановниками, общественными деятелями и писателями, а мы ехали, ехали и ехали бесконечное количество километров, пока добрались до студенческого общежития Школы графики. Устроили нас там временно, что было бы не так уж плохо, если бы не огромное расстояние от театра.
Джакарта велика, гораздо больше, чем вы себе представляете. Она равна трем Прагам, причем in только по количеству жителей. В европейском городе с многоэтажными домами, где используется каждые клочок земли, миллион жителей может разместиться на относительно небольшой площади. В Джакарте их несколько миллионов, и, хотя в среднем каждая квартира гораздо скромнее пражской, большинство людей живут в низеньких одноэтажных домиках, и пространство вокруг них тоже никогда не экономили.
В связи с большими расстояниями возникает проблема транспорта. И она решается совершенно не так, как мы привыкли, если вообще решается. Чтобы обойтись на перекрестках без светофоров и милиции, улицы не пересекаются под прямым углом, а плавными кривыми вливаются одна в другую. Это значительно усложняет планировку перекрестков и площадей, образуется большое количество проездов и выездов, необходимо множество указателей, чтобы шофер ориентировался в этом лабиринте. Правда, у него создается приятное ощущение, что он беспрерывно едет, не останавливается из-за красного света на светофоре, но это лишь оптический обман: он не останавливается, но едет страшно медленно и все время петляет. В часы пик, когда тысячи служащих покидают центр и торопятся домой, в предместья, о быстром передвижении вообще не может быть речи.
Почему, собственно, торопились мы? Потому ли, что для Явы у нас осталось всего пятнадцать дней и мы хотели все увидеть и выполнить все намеченное? Или торопливость — наша злосчастная особенность, которая дома, в обстановке общей спешки, выглядит более или менее нормально, тогда как здесь, в условиях тропиков, производит впечатление одержимости, болезни?
В районе Кебажоран, где мы поселились, множена красивых одноквартирных домиков, по-видимому здесь живут состоятельные люди, средний доход которых приблизительно равен доходу жителя Праги. Дома с балконами и террасками — в этом, казалось бы, нет ничего особенного, есть они и у нас, — но в Джакарте люди на террасах действительно сидят. Представляете себе? Вечер, лампы горят вовсю (расход электроэнергии здесь не учитывается счетчиками, платят за нее огулом, люди пользуются сильнейшими ламами и часто не выключают их даже ночью…). Итак, лампы горят, в креслах под цветными абажурами люди сидят, вытянув ноги, сложив руки на животе, и вертят большими пальцами. Одни читают, другие болтают, мать чистит ребенку апельсин. Спокойно течет жизнь теплыми вечерами, а здесь все вечера теплые; она вся на виду при открытых окнах и под яркой лампой над семейным столом.
Вдруг тебя охватывает зависть. И страшная тоска по дому. Здесь, на Яве, вдруг вспоминаешь, что у тебя тоже перед домом премиленькая терраска с лампой под потолком, но ты еще никогда, слышишь, никогда не посиживал вот так при ее ласковом свете, не знаешь даже, ласковый ли он. И вообще, работает ли там выключатель? Нет, говоришь ты себе, вот приеду домой, расположусь на этой терраске, приведу лампу и порядок, куплю кресло и, честное слово, буду каждый вечер сидеть там, вытянув ноги, и вертеть пальцами. Хотя бы час в день или полчасика… Железной дисциплиной заставлю себя наслаждаться таким покоем.
Перенестись через некий отрезок времени и рассказать вам, что я делаю сегодня вечером, вернувшись домой, при действительно хорошей погоде? Сижу за закрытым окном, чтобы не слышать стука лопаты в соседнем садике, и обрабатываю дневник с записью о спокойных людях на Яве. А что делает мой сосед, который не пишет книг и после своей более серьезной работы имеет больше права посиживать на терраске? До сих пор, уже почти в темноте, сажает деревья!.. Ну, нормальные ли мы?
На Яве не торопятся. Небольшие недоразумении между нами и нашими хозяевами возникали именно потому, что мы торопились, а они считали, что торопиться некуда. Мы хотели, чтобы все происходили сейчас же, немедленно, точно, надежно, тютелька в тютельку. Ведь у нас есть обязанности, ответственность перед людьми, которые нас послали, перед страной, пригласившей нас… Да поймите же, друзья… Но друзья улыбались, пожимали нам руки, успокаивали не бойтесь, все будет в порядке, устроим…
Они все устроили. Не тотчас же, не так, как мы предполагали, но в конце концов все устроилось не так уж плохо. Вот видите, а вы волновались… не кажется ли вам, что вы, европейцы, немного смахиваете на упрямых детей?
Небольшое примечание по поводу кресел: может быть, мы непоседливы потому, что у нас нет таких удобных кресел, как на Яве? Продавцы этих кресел стоят в Джакарте на перекрестках и предлагают их проезжающим автомобилистам, подавая прямо в окна машин. Форма этих кресел ультрамодная, напоминающая раковину, сиденье и спинка обрамлены одним кругом. У нас тоже умеют их делать, спросите архитекторов, но у нас нет такого замечательного материала — особого тростника, называемого по-научному calamus rotang. Что, если бы мы ввозили его в обмен, скажем, на контрольные часы или будильники, которых не хватает яванцам?
ДЖАКАРТА РАСТЕТ
Строительные леса — символ новой Азии. Я видел повсюду, в Корее и в Китае, а теперь вижу в Индонезии эту казавшуюся анахронизмом путаницу бамбуковых шестов вокруг современнейших зданий. Как может внутри этого ощетинившегося хаоса вырасти нечто гладкое и точное? Ведь это похоже на переплетение самых разнокалиберных и часто неровных жердей. В этом нет ни кусочка железа, ни винтика, ни болта, ни скобы; лишь местные конопляные веревки связывают концы и суставы конструкции. Так, вероятно, строили во времена древних мандаринов, но в эпоху спутников?!
Затем вам кто-нибудь начинает доказывать, чтобы ничего не понимаете. Трубы современных строительных лесов надо было бы импортировать или изготовлять на месте, затрачивая много труда, а бамбук растет сам, его сколько угодно. Его стебли крепки, легки и гибки. Почему их соединяют без скоб? Но это как раз хорошо: экономят металл и не повреждают шесты. Их можно вместе с веревками использовать много раз. А главное, здешние строители умеют прекрасно обращаться с этим материалом и доверяют ему. Хороши ли эти леса? Вам приходится согласиться, что важно лишь, как при этом подвигается стройка. Ведь она — сладкое ядро, а леса лишь скорлупа, которую все равно устранят. И чем раньше, тем лучше. Будете вы оценивать ядро в зависимости от того, колючая или гладкая была у него скорлупа?
Азия изо всех сил догоняет нас. Создает то же, но другими методами. И только безумец будет неодобрительно покачивать головой, глядя на огромное количество этих, казалось бы, устаревших лесов.
Джакарта как бы родилась из воды, но по мере роста удаляется от нее. Первоначально это были гавань и крепость на берегу моря. Но страх белых людей перед малярией и жарой гнал их дальше, в глубь страны. Сейчас от города до пристани много километров.
Первые голландские колонисты строили сентиментально, а следовательно, нерационально. Они хотели, чтобы на Яве было все, как у них на родине. Поэтому они в первую очередь проложили транспортные каналы и вдоль них строили один подле другого свои высокие, узкие буржуазные домики.
Результат был плачевный. Старая Батавия, как тогда этот город назывался, стала лишь очагом эпидемий. Белым пришлось скоро перенести ее на другое место, они привыкли жить в виллах, а в торговый центр ездили только на работу. Кантор — вот первое слово, имеющее не то значение, что у нас, — в переводе с чешского это учитель; здесь это значит канцелярия, контора. Так говорили голландцы, так говорят и сейчас. Первый современный район был назван Weltevreden. По аналогии с немецким языком вы подумаете, что это означает Weltfrieden, мир во всем мире, и ошибетесь. Голландцев интересовало благополучие не во всем мире, а только собственное. Weltevreden значит «блаженно удовлетворенный».
С голландскими словами мы сталкивались часто. Например, театр, в котором мы выступали, еще недавно принадлежал голландцам, и все надписи там были только голландские. На некоторых креслах блистает крупная надпись: «Gereserveerd» — занято. Но господа не являлись, на их местах сидели другие.
Новый государственный язык — индонезийский; он лишь становится единым языком, на котором объясняется огромное разноплеменное население. В стране свыше девяноста миллионов жителей, разбросанных на трех тысячах островов! Представляете, сколько проблем в связи с этим возникает? И проблемы языка представляют не меньшие трудности, чем вопросы управления, транспорта или безопасности.
В беседе с индонезийскими писателями мы узнали, что людей, в совершенстве владеющих индонезийским языком, мало. Тираж в пятьдесят тысяч экземпляров — верхний предел для пользующегося большим успехом романа. Есть местные языки, на которых говорит больше людей, чем на государственном; на яванском языке объясняется, например, тридцать пять миллионов. Но бесспорно, что темпы распространения индонезийского языка многообещающие.
За короткое время нашего пребывания на Яве мы не смогли многому научиться. Слово «туан» — господин — было нам известно по стихам чешского поэта Библя. Здесь мы узнали, что обращение «туан» относится не только к белому господину, а ко всем решительно, что «туан туан» означает «господа». Туан все еще господин Вселенной, госпожа — «нонья» — стоит на втором месте. И хотя я, выступая, тщательно следил за порядком слов при обращении «Дамы и господа», в устах переводчика это во всех без исключения случаях звучало: «Туан-туан, нонья-нонья».
Что «оранг» не половина человекообразной обезьяны орангутанга, а целый человек, орангу запомнить нетрудно. Труднее усвоить, что «корек» (в переводе, чешского — пробка) значит спичка, «пичи» (корм) — мужская шапка, а «трус» (помет) просто прямое направление. Каждая страница напечатанной на индонезийском языке программы нашего пребывания, которую нам вручили на аэродроме, предполагала значительную мыслительную активность с нашей стороны. Больше всего нас потрясло слово «макан» (по-чешски оно означает «усиленно работающий»), фигурировавшее не менее трех раз в день. Но оказалось, что как раз в это время мы работать не будем: это слово означало еду.
Очень скоро мы поняли кое-что и в транспортных проблемах. Внутри столицы расстояния очень большие, для пешехода непреодолимые. Значительную роль играет велосипед, называемый здесь бечак. Он японского происхождения, пассажир сидит на нем впереди между двумя колесами, а водитель — позади, как на обыкновенном велосипеде, и крутит педали, приводя таким образом в движение заднее колесо.
Бечак принадлежит не водителю, а предпринимателю, которому он платит высокую арендную плату: от четверти до трети ежедневного сбора за свой тяжелый, плохо оплачиваемый труд. Конкуренция велика, водителей много, это худые, мускулистые, большей частью молодые люди. Нам говорили, что средняя продолжительность их жизни не превышает тридцати пяти лет. Вы можете днем и ночью видеть, как они пробираются между автомобилями, часто с двумя пассажирами, жмущимися на одном сиденье. Ливень не останавливает их, они мокнут и высыхают во время езды, тогда как пассажира предохраняет небольшой навес. Когда дорога идет в гору, водителю приходится соскакивать с седла и толкать свой бечак руками. С наступлением темноты под сиденье пассажира почти у земли подвешивают две масляные лампочки — это единственная защита от автомобильных буферов. У бечаков нет буферов, если не считать ими торчащие впереди колени пассажира. Без несчастных случаев, конечно, не обходится.
Водители в ожидании пассажира дремлют, свернувшись на сиденье, но стоит кому-нибудь окликнуть их, они вскакивают в седло и нажимают на педали. Едят они мало и почти всегда на улице, во время работы часто курят самые дешевые местные сигареты, Называются они кретек, пахнут гвоздикой и, несомненно являются одним из гвоздей для преждевременного гроба.
Бечаки пестро раскрашены; на задней сторож спинки, совсем как на карусели, картинки, изображающие европейские пейзажи с кипарисами и замками, множество номеров и надписей. Я сфотографировал один бечак, на котором было крупными буквами написано: «МРК!». Мне так и не удалось установить, что это значит.
Мы не пользовались этой человеческой тягловой силой хотя бы потому, что нам не представлялось случая. Как члены официальной делегации мы были окружены непрерывной заботой учреждений. Они заботились о нашем передвижении и еще больше о нашей безопасности. В стране было чрезвычайное положение, распространялись слухи о мятежниках, нападающих на иностранцев, чтобы создать для правительства политические осложнения. Мы ни разу ни с чем подобным не встречались, за все время нашего пребывания не испытали ничего похожего на опасность, и все-таки наша охрана нас не покидала.
Как только мы выезжали из города, хотя бы просто искупаться, с нами отправлялся целый конвой. Впереди и позади ехали машины с солдатами в шлемах, не спускавшими рук с автоматов. Мы называли это: «Туман за мной, туман предо мной».
ДВУСТОРОННИЕ ПРЕДРАССУДКИ
В предназначенном для взрослых варианте нашего спектакля была первоначально хорошая сценка. В ней художник пишет с натурщицы картину, изображающую Еву с яблоком. Рисует он ее абстрактно, уродливой, и ночью у него начинается кошмар: нарисованное им чудовище оживает и решает отомстить ему. Затем маленький Ясанек прогоняет художника от мольберта и пытается сам нарисовать более верный портрет. Но вследствие своей полной неискушенности ни рисует то, что его больше всего в Еве интересует: яблоко.
Дома этот эпизод очень нравился публике, он был добродушным ударом в двух направлениях: по перегибам художников, которые разлагают конкретную красоту на абстрактные осколки плоскостей и красок, и также и по ребяческой наивности их противников, до которых доходят лишь отдельные частицы природы, пусть они даже срисовывают их самым точным образом. И те и другие одинаково грубо искажают действительность, видят только то, что хотят увидеть, пренебрегают правдой. Разве женское тело существует лишь как образец для красок и кривых абстрактных конструкций? Имеет ли кто-нибудь право игнорировать тело и относиться к нему как к простой подставке для яблока? Словом, оба «портрета» вызывали заслуженный смех.
Я уже выше рассказывал, что публика в Азии смеется над теми же вещами, что и наша. Над сценой с нарисованным яблоком она смеяться не могла, потому что мы ее не показывали.
Уже в Индии выяснилось, что обнаженная натурщица, даже если ее играет со вкусом сделанная кукла, на сцене показаться не может. Во всяком случае, в этом нас убеждали все специалисты, с которыми мы советовались. В Бомбее ссылались на религиозную строгость индусов, в Коломбо — на буддистов, а в Джакарте — на мусульман. Я рассказываю об этом эпизоде в связи с Явой потому, что в представлении европейцев красота обнаженного женского тела связывается именно с этим островом.
Так вот, имейте в виду: официально нагота на Яве не существует. Женщины заворачиваются в расписанные юбки из батика, достигающие щиколоток, верхняя часть тела прикрыта лифом. Танцовщицы, кроме того, иногда закрывают лица масками. Правда, вы можете увидеть в деревне людей, беспечно купающихся у самого шоссе или железной дороги, а в столице вас поражает беззастенчивость, с которой люди осуществляют свои естественные потребности на улицах у обочин каналов. Но, несмотря на все это, наши друзья настойчиво посоветовали: «Еву обнаженной не показывайте. А если это вам срывает остроту с нарисованным яблоком, то тут уж ничего не поделаешь».
Оказалось, что надо пересмотреть представления о свободных нравах в районе южных морей. Но мы можем подтвердить, что и индонезийцам пришлось отбросить некоторые ложные представления о нравах в Центральной Европе. Когда нас впервые отвезли на пляж, то сначала усадили за стол, угостили лимонадом и все затягивали предоставление нам кабин. Мы не выдержали и сказали, что хотели бы пойти раздеться. Наши спутники растерянно притихли, за тем некоторое время шепотом совещались и наконец сообщили свое решение:
— Мы не возражаем против того, чтобы вы разделись, но настаиваем, чтобы вы надели купальные костюмы.
Поделиться книгой: