Помоги проекту - поделись книгой:
Я очень любил раньше ходить по Ленинской, с горки на горку, мимо скверов и парков, мимо старинных домов. Летом в дни увольнений на тротуарах белой пеной кипел прибой морских форменок, особенно возле кинотеатров, возле цирка и Дома флота. А теперь этого прибоя почти незаметно. Моряки как-то растворились среди штатских: вдвое, а то и втрое вырос город, больше стало жителей, да и флот ушел на другие базы: после войны далеко на восток отодвинулась морская государственная граница.
Сюрпризы подстерегали прямо-таки на каждом шагу. Там, где раньше тянулась ветхая деревянная лестница, такая длинная, что казалась бесконечной, теперь ходит фуникулер. Три копейки, три минуты — и ты на вершине сопки, откуда виден весь город, видны заливы и острова. Многое изменилось тут, возле политехнического института, но каким-то чудом уцелел двухэтажный дом из почерневших бревен, прилепившийся к склону. Раньше в нем было студенческое общежитие. Девушки жили на втором этаже. Я нашел даже окно, второе с краю, представил себе узкую продолговатую комнату, четыре железные койки, солдатские тумбочки, старые стулья, на которых опасно было сидеть.
В этом доме, в этой комнате, я отмечал свой день рождения, когда стукнуло девятнадцать. Меня и приятеля отпустили на берег на шесть часов. У нас имелась бутылка шампанского, в общем было довольно весело. Очень застенчивая девушка-первокурсница подарила мне большую книгу: один из томов академического издания Пушкина в желтом переплете. С этой книгой я не расставался потом всю службу…
За последние годы Владивосток настолько разросся, что осмотреть его не так-то просто. Я не успел побывать ни в Мингородке, ни на мысе Голдобина, ни в некоторых других районах жилищного строительства. Зато увидел новый проспект имени 100-летия Владивостока. Миша ревниво поинтересовался: «Ну, как?» Я искренне ответил: «Здорово!» — и для вящей убедительности показал большой палец.
Проспект действительно очень красив, особенно вечером, когда зажигаются огни реклам, кинотеатров, кафе. Поселились здесь семьи моряков, рыбаков, краболовов. Труженики моря, уходя в дальние рейсы, могут не волноваться: условия у родных и близких хорошие. Живите, милые, работайте, учитесь да терпеливо ждите своих.
Владивосток — восточные ворота страны — город очень своеобразный. Как и западные ворота — Ленинград, он начал строиться на берегу моря, на совершенно пустом месте. Город возводился из камня и кирпича по единому плану. Строители учли рельеф местности, позаботились о том, чтобы улицы живописно «легли» среди сопок.
Эта традиция продолжается и теперь. В каждом крупном городе страны есть сейчас свои Черемушки — кварталы хоть и удобных, но стандартных домов. Во Владивостоке тоже строят по типовым проектам, но местные художники и архитекторы немало потрудились, дотягивая и подправляя эти однообразные сооружения, чтобы они подходили под общий стиль города. Кое-где добавлен цветной кирпич, кое-где изменена облицовка зданий. И получился определенный архитектурный ансамбль. Во всяком случае здесь нет кричащих различий между постройками старого и нового типа, нет режущего глаз разнобоя.
На улицах и на перекрестках города стоят красочно оформленные щиты с цифрами, рисунками, диаграммами. Приморцы не только хорошо трудятся, но и умело пропагандируют свои достижения. Каждый желающий может узнать, сколько добыто рыбы, как работают шахтеры, строители, судоремонтники.
— Запоминай, запоминай, — говорил мне Миша. — Писать ведь будешь?!
— Нет, не собираюсь. Просто посмотреть хочется.
— Напишешь, — сказал Миша. — Все равно не удержишься.
Он оказался прав. А из многочисленных цифр на щитах запомнилась только одна, вероятно, потому что она «круглая». Во Владивостоке обучается тридцать тысяч студентов. Кроме того, на щите было указано, что половина студентов учится в центральном районе города. Это тоже осталось в памяти, хотя такие данные если о чем и свидетельствуют, то только о добротном районном патриотизме.
Миша вытащил из портфеля затрепанную книгу — официальный справочник «Дальний Восток», выпущенный в 1910 году. Из книги торчали разлохмаченные закладки.
— Будь моя воля, я переиздал бы теперь этот труд с соответствующими примечаниями, — сказал Миша. — Очень полезная вещь для сравнения. Ты только послушай: «Грамотность ничтожна до безобразия. Если оставить дело в таком положении, то всеобщей грамотности мы едва ли достигнем и через сотни лет…»
Мой друг засмеялся и осторожно закрыл старую книгу. А потом сказал, что теперь в Приморье на каждые десять тысяч жителей приходится двести тридцать студентов. Солидная цифра, не правда ли? Особенно если учесть, что в такой империалистической стране, как США, на десять тысяч жителей приходится только сто семьдесят восемь студентов.
Чтобы совсем добить гостя достигнутыми успехами, Миша привел меня, полуживого от усталости, на морской вокзал. Да не просто привел, а заставил пройти по многочисленным залам, подняться на второй, потом на третий, потом еще и на четвертый этаж.
Вокзал, конечно, замечателен. Легкие конструкции, внутри много света и воздуха, удобства для пассажиров, просторная веранда, с которой можно любоваться бухтой, уходящими судами. Но мне поправилось не столько это, сколько удачное решение проблемы взаимосвязи с железной дорогой.
Оба вокзала, и морской, и железнодорожный, недавно объединены. Подъездные пути выбегают прямо на причалы, что обеспечивает перевалку грузов без лишних затрат средств и времени. Кроме того, около вокзала строится центральный почтамт. Это пятиэтажное здание из стекла и бетона украсит архитектурный ансамбль привокзальной площади. Почта, прибывающая по железной дороге и морем, будет без проволочек выгружаться из трюмов и вагонов на транспортеры, которые доставят ее через подземный туннель в сортировочные помещения.
Пока я мысленно радовался такому целесообразию, Миша вывел меня на прогулочную площадку и сказал с великолепным равнодушием:
— А вот и «Туркмения» твоя возле стенки.
И правда, над темной водой залива белым айсбергом возвышался теплоход. Впрочем, возвышался он только над причалом, по сравнению с махиной вокзала казался даже и не особенно большим, зато привлекал внимание совершенством форм, благородной простотой и добрым гостеприимным видом.
Можно было переселяться на судно, однако я не воспользовался морским гостеприимством по той причине, что мы с Мишей уже наметили программу на следующий день. С утра мы отправились на дикий пляж, вооружившись удочками и железным совком для ловли морских червей. В этот раз мороси не было, светило солнце, вода блестела так ярко, что слезились глаза. Вдали, за голубой дымкой, угадывался мыс Песчаный, идеальное место для ловли красноперок. Но Миша пообещал, что у пас будет клевать и на пляже.
Часа два мы охотились за морскими червями для наживки. С непривычки это само по себе интересное дело. Бродишь по колено, а то и по пояс в теплой прозрачной воде, любуешься водорослями, сиреневыми звездами, притаившимися на дне.
Был отлив. Я выворачивал камни,
В летнее время этот юный человек-амфибия пропадает на море с раннего утра и до позднего вечера, купается с ластами и без ласт, ловит рыбу удочкой и самодельной пикой, ищет морских звезд, ежей, собирает какие-то личинки. Дома у него целый музей. На балконе сушатся разные морские твари, на столе стоят коробки, в которых выводятся бабочки, гусеницы и другие насекомые. Вовка может часами рассказывать о жизни рыб и всяких там перепончатокрылых, подкрепляя слова фактами из своей богатой практики.
Так вот, пока Матюшины охотились за морскими червями, я закинул удочку и принял классическую позу рыболова. Но наверно, забросил не туда, куда надо, потому что рыба отнеслась к моей затее совершенно равнодушно. А тут еще ко мне подсели двое мальчишек-близнецов лет по пяти, оба белокурые и голубоглазые. Их очень занимал вопрос, почему море синее и почему в нем так много воды. Я попытался объяснить в меру своих способностей.
В общем мне было очень хорошо болтать с этими ребятишками, сидя на теплом камне под теплым солнцем, вдыхать чуть горьковатый иодистый запах водорослей и чувствовать, как ластятся к босым ногам мелкие волны. Но вот явились Матюшины, и пришлось всерьез приниматься за рыбацкую службу.
Миша повозился с крючком, дунул, плюнул, забросил — и рыба клюнула. Сперва у него, потом у меня. Тут уж я забыл о природе и выпустил из вида все, кроме поплавка. Миша вытащил четыре красноперки, я — три. Вовка-амфибия стоял за нашими спинами и нанизывал рыбу на кукан. А двое близнецов пытались
Мы наловили бы больше, но у нас кончились черви, и лень было снова добывать их. Мы искупались, покачались на бонах и пошли домой. А потом вместе жарили на кухне рыбу, и этот простой, светлый и солнечный день запомнился мне как день настоящего отдыха.
Думаю, что не сделаю особого открытия, если заявлю: мир тесен, а мир заядлых путешественников еще теснее. В этом я убедился, едва разыскал каюту. Навстречу мне поднялся с диванчика человек лет тридцати, в светлой спортивной рубашке, с хорошей, чуть застенчивой улыбкой на загорелом лице. Поднялся и протянул руку.
— Здравствуйте!
— Батюшки мои, кажется…
— Алексей, — подсказал он, выводя меня из затруднительного положения.
Ну, конечно, мы же знакомы! Мы вместе путешествовали по Енисею! Правда, Алеша не входил тогда в нашу компанию, он водил дружбу с пенсионерами, те были в восторге от него и не скупились на похвалу: поглядите, мол, насколько тактичный, вежливый, начитанный молодой человек!.. Но в общем-то он производил хорошее впечатление, и мы считали его своим парнем.
— Алеша, каким ветром? — спросил я.
— Да все тем же! — засмеялся он. — Ветром дальних странствий! Опять на восток потянуло. Между прочим, я тут человек десять енисейцев встретил…
Алексей говорил быстро и горячо, чувствовалось, что наша встреча доставила ему радость. Да и я был доволен.
Третье место в каюте занимал мужчина лет пятидесяти, коренастый и неразговорчивый. Мы поболтали с Алешей о прошлой поездке, перебрали общих знакомых и легли спать. Было душно: иллюминатор наш оказался ниже причала, в него почти не поступал свежий воздух. Я долго ворочался под простыней, а потом сквозь дремоту услышал шум. Дежурная проводница привела к нам в каюту женщину, только что прибывшую ночным поездом. Она не хотела оставаться с мужчинами, говорила шепотом, что это неудобно, что нельзя ни переодеться, ни отдохнуть как следует. Но проводница отвечала: билет у нее в эту каюту, завтра ее переведут в другое место, а сейчас нельзя тревожить спящих.
И вдруг в тишине раздался добродушный голос Алеши:
— Полина Борисовна, вы в полной безопасности. В этой каюте нет ни одного хищника!
— Господи, кто это? — воскликнула женщина.
Щелкнул выключатель, и я тоже узнал ее. Высокая дама со светлыми короткими кудрями. Ей, помнится, давали не больше сорока и делали при этом крупную ошибку, но ту, которую женщины не поправляют. Не знаю почему, наверное, за решительный характер, туристы величали ее Борисой Полиновной.
Так я и сказал ей, свесившись с верхней койки:
— Бориса Полиновна, когда входят к знакомым, обычно здороваются!
Она даже руками всплеснула от удивления:
— Мальчишки, неужели это не подстроено? Неужели так бывает на самом деле?
В эту ночь мы, конечно, не выспались. Утром Бориса Полиновна перебралась в соседнюю каюту, к женщинам, а оттуда пришел бодрый курносый толстячок с солидным брюшком. Он заявил, что его зовут Герасимовичем, что приехал он из черноземной полосы и привез с собой две заветные бутылки болгарского коньяка. Одну спрячет в шкафчик, чтобы распить в конце рейса, а вторую следует расколоть немедленно, ради знакомства.
После обеда, едва вернулись в каюту, наш Герасимович принялся раздеваться, удовлетворенно покряхтывая.
— Хорошо откушал, — сощурил он маленькие, весело поблескивающие глаза. — Вы как хотите, а я к храповицкому…
Лег и почти тотчас мирно засопел носом.
— А что, уютный мужик этот черноземный Герасимыч, — сказал Алеша. — Умеет пожить в свое удовольствие и другим не мешать.
— Точно, — ответил я. — Уютный Герасимыч, так и запишем. И между прочим ученый, доцент, преподаватель политэкономии.
— Одно другому не мешает, — махнул рукой Алексей. — Иногда даже способствует.
…Катер шел из бухты Золотой Рог в Амурский залив и обратно. Это было как раз то, что мне нужно, — хотелось увидеть знакомые места.
Форштевень бесшумно вспарывал тяжелую, глянцевитую воду. Дул резкий ветер: пришлось поднять воротник куртки. До посадки на катер я встречался во Владивостоке со старыми приятелями, а сейчас пришла очередь встретиться с кораблями, которые знал во время службы на Тихом океане. Их немного осталось теперь на плаву.
В нашей стране два корабля удостоены самой высокой чести — поставлены на вечный якорь. Один — известный всем революционный крейсер «Аврора», а другой носит название «Красный вымпел». Он определен на вечную стоянку в бухте Золотой Рог. его можно узнать издалека по длинному бушприту, такому необычному среди современных судов. Чистенький, Свежевыкрашенный, стоит он возле причала, принимая экскурсантов. А я помню, как возвращался он усталый и обшарпанный из далеких штормовых походов.
Название, которое корабль носит ныне, он получил не сразу. Построенный в 1911 году в Петербурге, он был окрещен «Адмиралом Завойко», в честь камчатского военного губернатора и командира Петропавловского порта Василия Степановича Завойко, руководителя героической обороны Камчатки в 1854 году. И службу свою эта новая паровая яхта начала на Дальнем Востоке. Десять лет курсировала между Владивостоком и Петропавловском, ходила на самые далекие острова.
Революция меняла курсы кораблей. Яхта «Адмирал Завойко» была зачислена в состав Сибирской военной флотилии Дальневосточной республики как посыльное судно. Были обычные рейсы, небольшие задания и поручения. Но вот экипаж получил приказ готовиться к длительному походу. Официально — на Камчатку и Командорские острова, чтобы доставить снаряжение и продовольствие охотникам и рыбакам. Однако была и другая цель, о которой не говорили во всеуслышание. Ночью на яхту погрузили оружие, предназначенное для красных партизан Камчатки. На борт поднялся министр Дальневосточной республики Александр Семенович Якум, старый революционер, много лет проведший в сибирской ссылке. По поручению Советского правительства он должен был выяснить обстановку на Камчатке и помочь местным коммунистам в борьбе против белогвардейцев, которые стремились создать отдельное государство под японской опекой. На Камчатку были устремлены и взгляды американских империалистов, мечтавших о богатой поживе.
4 мая 1921 года «Адмирал Завойко» прибыл в Петропавловский порт. Здесь его встретили не с распростертыми объятиями. Местные власти попытались арестовать Якума и команду яхты, но получили отпор вооруженных матросов. Не теряя времени, Якум связался с коммунистами и, получив их поддержку, заставил местный ревком подчиниться правительственной инструкции, которую привез с собой.
Моряки революционной яхты вели работу под направленными на «Завойко» орудиями крупных японских кораблей, стоявших тут же, в Авачинской бухте. Но японцы не решались вмешиваться открыто, опасаясь конфликта с американцами.
Яхта сходила на Командорские острова, выгрузила там продовольствие и вернулась в Петропавловск. Дела у Якума шли успешно, влияние коммунистов на Камчатке быстро росло. И вдруг радист береговой радиостанции принял сообщение харбинского радио о перевороте во Владивостоке. Белогвардейцы при помощи иностранных интервентов свергли правительство Дальневосточной республики и установили свою власть.
В тот же день японский броненосец подошел ближе к причалу и бросил якорь возле «Адмирала Завойко», будто взял его под охрану. Положение сложилось критическое. Враг мог захватить судно и оружие, еще лежавшее в трюмах.
Якум срочно собрал военный совет. На нем присутствовали: опытный моряк А. И. Клюсе — командир яхты; убежденный большевик, отважный человек С. К. Орловский — комиссар «Адмирала Завойко»; несколько товарищей из Камчатского комитета большевистской партии и представители партизан.
Местные товарищи предложили незаметно выгрузить оружие, корабль затопить, а команде присоединиться к партизанам.
— Нет! — поднялся с места Якум. — «Адмирал Завойко» сейчас единственный революционный корабль на Дальнем Востоке. Очень важно сохранить его для Советской власти.
— Но японцы не разрешат выйти из бухты!
— Обманем.
— Куда идти? Во Владивостоке враг! — возражали местные товарищи.
Якум умолк, с надеждой посмотрел на командира яхты. Капитан Клюсе был немногословен.
— Мы советовались с комиссаром. Можно идти в Шанхай.
— Там вас интернируют.
— Надеюсь, нет. Китай уже признал Советскую власть. В Пекине находится миссия РСФСР.
— Есть смысл рискнуть, — поддержал командира комиссар Орловский.
— Но оружие?
— Мы выгрузим его в какой-нибудь отдаленной бухте.
Едва наступила темнота, «Адмирал Завойко» снялся с якоря. На японском броненосце тотчас замигал сигнальный фонарь: «Куда следуете?» Клюсе приказал сигнальщику ответить: «На Командоры». Японцы не стали чинить препятствий. Яхте некуда было деться, далеко ей не уйти. На броненосце знали, что запас топлива у яхты невелик. Но там не знали энтузиазма революционных моряков. А они, выгрузив оружие в бухте Калыгир, повели свое судно на юг, борясь со штормом, экономя каждый килограмм угля. Когда японцы, считавшие яхту своей добычей, спохватились, «Адмирал Завойко» был далеко, затерялся в океанских просторах. Взбешенные японцы объявили яхту «пиратским судном». Это известие прибыло в Шанхай раньше яхты. И когда «Адмирал Завойко» приблизился к порту, лоцманы категорически отказались провести его к причалу. Судну пришлось долго стоять на рейде.
В ту пору Шанхай кишел белогвардейцами, бежавшими сюда из Советской России, тут нашли свой приют остатки разбитых колчаковских банд. Они не могли смириться с тем, что здесь, в порту, находится советский корабль. Несколько раз вооруженные отряды белогвардейцев подходили ночью на катерах и джонках к яхте, пытались захватить ее. Но матросы успешно отражали нападения. Однажды они обезоружили и взяли в плен весь вражеский отряд.
Два года простоял «Адмирал Завойко» в Шанхае. Это был маленький советский островок в стане буржуазии и белогвардейщины. Моряки не только сберегли его от посягательств врага, но и сами вели активную пропаганду среди русских матросов на пароходах, которые белогвардейцы угнали с Дальнего Востока. После такой пропаганды некоторые пароходы, выйдя в открытое море, шли не заданным курсом, а поворачивали на север и возвращались в родные края.
Здесь, в Шанхае, на глазах у злобствующих врагов экипаж «Адмирала Завойко» поднял советский военно-морской флаг. Под этим флагом 20 марта 1923 года судно вошло в бухту Золотой Рог. Радостной была встреча с родной землей, с родным городом. На причале громко пели «Интернационал». Тут же состоялся митинг, на котором было зачитано письмо команды «Адмирала Завойко» Владимиру Ильичу Ленину. «Счастливы заверить, что возрождение Красного флота на страх мировому империализму находится в верных, испытанных руках!» — так заканчивали свое послание моряки.
Пусто было в ту пору у владивостокских причалов. Белогвардейцы и интервенты, отступая, затопили или угнали все военные корабли и пароходы. Яхта, переименованная в «Красный вымпел», одна должна была охранять огромную морскую границу, вести борьбу с японцами, которые хищнически ловили в наших водах рыбу и крабов, занимались контрабандой. «Красный вымпел» доставлял продукты и другие товары на далекие острова; моряки устанавливали там Советскую власть, сражались с недобитыми белогвардейскими бандами.
В 1924 году «Красный вымпел» пришел в бухту Провидения, где уже несколько лет не появлялись суда с Большой земли. Каково же было удивление моряков, когда на палубу поднялся урядник в парадной форме, с погонами и царскими медалями на груди. «Какой у вас флаг, господин капитан? — разгневанно осведомился этот «представитель власти». — Вы что, бунтовщики? Снять немедленно! Арестую!»
Ничего не поделаешь, пришлось морякам самим взять под стражу ошеломленного «блюстителя порядка».
Год спустя «Красный вымпел» высадил десант на Сахалине, в жестоком бою разгромил большую банду белогвардейцев возле порта Лян и установил в этом районе Советскую власть. А сколько их было таких походов, десантов, боев, стычек! Ведь единственный советский корабль на весь океан! И только после 1932 года, когда был создан Тихоокеанский военно-морской флот, дел у «Красного вымпела» поубавилось. Но он долго еще продолжал свою нелегкую службу, боролся с нарушителями морской границы, участвовал в разгроме японских империалистов.
Очень хорошо, что этот первовестник Советской власти на берегах Дальнего Востока объявлен мемориальным кораблем-музеем! К нему не зарастет народная тропа, как не зарастет она к старшему брату «Красного вымпела», который обрел свою вечную стоянку в городе Ленина.
…Вечером наползли тучи из «гнилого угла», снова заморосил дождь. Зажглись электрические фонари, отражавшиеся в воде. На веранде морского вокзала и на причале собрались провожающие. Корпус теплохода начал подрагивать от работающих машин.
Еще накануне я простился с Мишей Матюшиным и с другими знакомыми. День был воскресный, они собирались ехать за город, не хотелось портить им отдых.
И все-таки я ждал. Приятно было бы пожать на прощание руку, сказать несколько слов. Я бродил по мокрому асфальту причала, слышал обрывки торопливых разговоров, видел лица провожающих: и грустные, и равнодушные, и даже радостные. Кто-то всхлипывал, а щеки у всех были мокрые от дождя.
Прощались члены экипажа, прощались наши экскурсоводы и туристы — жители Владивостока. Но таких было немного. А все остальные плотной массой грудились вдоль левого борта «Туркмении», притихшие и немного взволнованные.
Нет, ко мне никто не пришел. Я поднялся на палубу. Ровно в двадцать один час раздалась команда убрать трап.
ШЕСТЬДЕСЯТ ПЕРВЫЙ ТИГР
Я совсем не против поездок за границу. Наоборот. Это очень полезно: посмотреть, как люди живут, и себя показать. Разумеется, с хорошей стороны. Но прежде чем отправляться в зарубежный вояж, надо обязательно познать родную страну.
Вот прожил человек все свои годы в каком-то городе, освоил пейзажи в пределах дачной местности и Южного берега Крыма, и вот отправляется он скакать галопом по Европам. Возвращается оттуда, и глаза у него на лоб вылезли: ах, какие там дворцы, какие реки, какие горы! И невдомек ему, что нечто подобное, даже еще лучшее, имеется у нас в собственном доме.
Мне довелось изъездить нашу страну, как говорится, и вдоль и поперек. И я не перестаю поражаться ее богатством, великолепием и невероятным разнообразием. У нас есть все. Старинные дворцы и затерянные в дебрях зимовья, новейшие города и такие места, где еще не ступал человек; есть черная стужа Арктики и слепящий зной пустынь, есть тундра и субтропики, пальмы и кедры, лазурные берега и дымящиеся вулканы. Нет, я не берусь даже перечислять: это просто невозможно. Лучше скажу еще раз, не боясь повториться: страна наша очень богата и сказочно красива. И только лень да отсутствие любопытства мешают некоторым гражданам видеть ту красоту, которой щедро одаряет нас матушка-природа.
Кстати, в приморской тайге до сих пор разгуливают на свободе шестьдесят диких первозданных тигров[2]. Конечно, встретить их нелегко и не всегда приятно, особенно в сумерках. Но, высаживаясь на берег, каждый из нас втайне мечтал о такой встрече. В конце концов зверь не обязательно будет голодным…
Потенциальная возможность увидеть тигра появилась у нас на второй день путешествия, когда раздвинулись прибрежные горы и «Туркмения» медленно вошла в глубокую бухту, со всех сторон окруженную лесистыми сопками.
Открыта эта бухта давно: еще в 1787 году здесь побывал французский мореплаватель Лаперуз, окрестивший новый залив портом Сеймура. Но это название не прижилось. Больше чем через сто лет, во время Крымской войны, несколько английских судов преследовали русский военный корабль. Воспользовавшись густым туманом, корабль свернул в неизвестную бухту. Англичане потеряли его и ушли ни с чем. Произошло это 11 июля по старому стилю, в день Ольги. Поэтому русские моряки в честь своего спасения назвали гостеприимную бухту — бухтой Ольги. Так пишет знаменитый путешественник Владимир Клавдиевич Арсеньев, не раз бывавший в этих местах.
Приведу выдержку из его книги: «В 1906 году в посту Ольги была небольшая деревянная церковь, переселенческая больница, почтово-телеграфная станция и несколько мелочных лавок. Пост Ольга — не деревня и не село. Ольгинцы в большинстве случаев разночинцы и запасные солдаты, арендующие землю для застройки. Никто не занимается ни огородничеством, ни хлебопашеством, никто не сеет, не жнет и не собирает в житницы…»
С той поры прошло шестьдесят лет, из них полвека — советских. Теперь в поселке Ольга больше трех тысяч жителей, работает агаровый комбинат. В районе есть рыболовецкий колхоз с семью сейнерами, развито животноводство, пчеловодство, большое внимание уделяется разведению пятнистых оленей.
Высадившись на берег, наша первая смена отправилась сначала осматривать Синие скалы. Песчаная дорога бежала по краю бухты, огибая сопку, потом свернула вправо, в широкую долину реки Авакумовки. Мы уходили все дальше от берега. Обычное море сменилось морем зелени: склоны сопок казались кудрявыми, ни одной прогалины не видно было на них. Долина реки сплошь заросла высокой травой и кустарником.
Поделиться книгой: