Помоги проекту - поделись книгой:
Мы стояли рядом. Отступи на шаг — и сразу исчезнешь за зеленой стеной. Пестрые соцветия покачивались над нашими головами, уходили в небо конусы лиственниц. Было душно и влажно, прямо как в джунглях. Под ногами что-то шуршало среди гнилых пней и трухлявых колодин. Тут и мужчине сделается не по себе, а эта худенькая девчушка заявила, как ни в чем ни бывало:
— Медведь теперь сытый, у него ягода.
Я все же заставил ее повернуть к теплоходу. Она засмеялась, отошла немного и снова принялась петь. Да так звонко, что я долго топтался на кочке, глядя, как колышется трава. Смотрел и думал, что ни один зверь не нападет, пожалуй, на человека, который поет так весело и хорошо!
…К судну мы с Василием Николаевичем возвращались через тайгу, ориентируясь по гудкам. Сначала попали на недавнюю гарь. Это было мрачное зрелище. Повсюду валялись обуглившиеся колоды, а не упавшие еще стволы стояли, как ряды черных колонн.
Постепенно гуще становились заросли кипрея, и вот уже мы вошли в просторный и светлый молодой березняк, весь пронизанный лучами солнца. Прямо как подмосковная роща! В Сибири такие перелески называют бельниками. Появляются они обычно на месте пожаров, с них начинается восстановление леса. Под покровом берез и осин развивается подлесок из тальника, рябины, черемухи. Когда березы и осины становятся совсем взрослыми, в их тени постепенно набирают силу молодые пихты и ели. Лишь через десятки лет достигнут они уровня лиственных деревьев. Так появляется смешанный лес. Пройдет еще много времени, может быть столетие, прежде чем хвойные породы вытеснят светолюбивую березу с осиной, и тайга приобретет свой прежний вид. Но это случается далеко не всегда. Чаще на месте прежней тайги окончательно поселяются мелколиственные леса или сосновые боры. Во многих местах тайга утратила свой старинный, если так можно выразиться, «классический» вид.
Шагали мы не спеша, присаживаясь покурить, и я рассказывал Василию Николаевичу о лесных пожарах, которые приходилось видеть. Обычно горит вся тайга, весь лес превращается в стену огня, летят тучи искр, клубы черного смолистого дыма текут в небо. Такие пожары уничтожают все живое, ликвидируют большие участки леса. Огонь проникает на болотах в торфяные слои. Давно уж, кажется, перестало бушевать пламя, а на болоте еще и через неделю, даже через месяц сочится из черной земли едкий дым.
Менее страшны те пожары, которые стелются по земле, захватывая лишь нижние ярусы лесной растительности. В этих случаях огонь пожирает кусты, траву и мох, но многие деревья остаются живыми. Чаще погибают ель и пихта. Взрослая лиственница почти не боится таких пожаров: у нее толстая кора, которая плохо горит. Остается обычно и сосна, так как ее корни глубоко уходят в почву и не получают ожогов.
Однажды неподалеку от села Долгий Мост мне довелось видеть редкостный и страшный «верховой» пожар. Было очень сухо, и дул сильный ветер. Огонь стремительно несся по тайге, перебрасываясь по деревьям с вершины на вершину. В солнечном свете почти не было видно пламени: казалось, что над тайгой колеблется розоватое жаркое марево. Огонь в одно мгновение охватил смолистую хвою, она вспыхнула с легким треском. И вот уже пожар промчался дальше, оставив после себя голые стволы с мертвыми, нелепо торчащими ветками…
К счастью, после войны таежных палов становится все меньше. С огнем борются специальные отряды пожарников-парашютистов. И все-таки в летнюю сушь тайга горит то в одном, то в другом месте. Конечно, меры по борьбе с огнем очень важны сами по себе, но не менее важна и профилактика этого дела. Каждый человек, идущий в тайгу, должен знать, какой вред может причинить одна брошенная спичка. И еще каждый человек должен знать о том наказании, которое понесет он за свое, пусть даже нечаянное, преступление.
Лес — наше национальное богатство. Это не только строительный материал, бумага, сырье для химии — это страж наших рек, хранитель плодородия наших полей, это гигантская лаборатория, очищающая наш воздух, приют для зверей и птиц, украшение нашей земли и многое, многое другое. Всем известно, что лесов у нас немало. Но это не значит, что можно бездумно, бесхозяйственно расходовать лесные запасы. Следует помнить одну простую истину. Срубить дерево можно быстро, а ведь растет оно долго, очень долго. Особенно это относится к кедрам— «царям» тайги.
В сто пятьдесят лет кедр считается еще молодым и только начинает плодоносить, а ведь за этот период сменяется два-три поколения людей. При благоприятных условиях «царь» тайги достигает тридцати — тридцати пяти метров и живет до пятисот лет! Польза от пего очень большая. Я уж не говорю о всем известных кедровых орешках, из которых добывают ценное кедровое масло. Этими орешками кормятся многие таежные грызуны и прожорливые птицы-кедровки. Кедровые леса дают нашему хозяйству важную поделочную древесину. Возьмите хотя бы такую распространенную вещь, как карандаш. Вот он, кедр: его древесина — основное сырье для изготовления карандашной дощечки.
Кедровые леса исчезают с лица земли быстрее других. Осенью, когда созревают орехи, в тайгу устремляются тысячи сельских жителей. Люди едут шишковать даже из больших городов. Должен признаться, что и я грешен: ходил по саянской тайге с мешком и большим деревянным молотком. Мы либо сбивали шишки шестами, либо колотили молотками по стволам кедров, и наверху срывались с ветвей маленькие черные бомбочки.
Этот варварский способ добычи теперь запрещен, с ним борются как с браконьерством. Но уже сейчас назрел вопрос о более строгих мерах по сохранению кедра.
Василий Николаевич просил показать ему эту сибирскую достопримечательность. Я внимательно смотрел по сторонам, несколько раз видел старые пни метра по два в диаметре, но самого кедра нигде приметить не мог. Наверно, повырубили эти деревья вблизи от реки.
Миновав березняк, мы попали в сырой, сумрачный лес. Солнце почти не проникало сквозь густой лапник елей и пихт. В этой вечной тени рос только папоротник. Идти было очень трудно, повсюду валялись переломанные колодины и целые стволы, обросшие густым зеленым мхом. Лежали они в несколько ярусов, скопившись за многие десятки лет: внизу — совсем трухлявые, а наверху — недавние, еще не успевшие сгнить.
И вдруг в чащобе появился просвет: сквозь хвойный полог широким потоком лились солнечные лучи. Преграждая нам путь, лежал огромный ствол очень старого кедра. Этот великан, падая, поломал соседние деревья. Корни его вывернули целый пласт земли и теперь висели безжизненно, словно обрезанные жилы.
— Вот, — сказал я Василию Николаевичу. — Вы хотели увидеть. Наверно, весной свалило.
Мы сели на ствол. По вершинам деревьев пробегал ветерок. Там, ближе к солнцу, попискивала какая-то птица. А внизу царила тишина. Ни шороха. Только чуть слышно звенели вездесущие комары.
— Что-то очень невесело тут, — поднялся Василий Николаевич. — Безмолвие, как на кладбище… Может, угнетает гибель гиганта?
Я согласился с ним и подумал вот о чем. В тайге повсюду много поваленных лиственниц. Дерево это неприхотливое: оно растет и в лесотундре, и на границе степей, не страшат его ни вечная мерзлота, ни каменистая почва. Дело в том, что корневая система лиственницы состоит из множества боковых отростков, уходящих в стороны на три — пять метров, но не углубляющихся больше чем на двадцать — тридцать сантиметров. Такому дереву не составляет труда приспособиться к тяжелым почвенным условиям, но держится в земле оно слабо: ему нелегко устоять под напором ветра.
На завалы погибших лиственниц смотришь без волнения, хотя дерево это обладает многими ценными качествами: древесина его отличается прочностью и упругостью, хорошо противостоит гниению, служит отличным материалом для строительства на сырых местах, для возведения подводных сооружений. Но лиственниц много, и гибель их — дело обычное. А гигантский старик кедр, распластавшийся на земле, вызвал совсем другие эмоции…
Мы уже были недалеко от теплохода, когда справа прозвучал высокий испуганный свист. Я быстро повернулся, но увидел только пушистый хвостик, мелькнувший у груды валежника.
— Что это? — спросил Василий Николаевич.
— Бурундук, — тихо ответил я. Если хотите, можно подождать. Только не надо шевелиться и разговаривать.
— А вылезет он? — усомнился мой сосед.
— Должен вылезти: они любопытные.
Василий Николаевич надел очки, и мы притаились, словно охотники в засаде. Ждать пришлось минут пять. Мне уже начала надоедать эта затея, когда бурундучок появился на сваленном стволе. Полосатый, с выпуклыми черными глазками, он встал на задние лапки, сложив на грудке передние, повертел головой. Потом застыл недвижимо и вдруг начал быстро-быстро «мыть» лапками свою мордочку.
Под ногой у меня треснул сучок, бурундук словно перевернулся в воздухе — так стремительно взметнулись его задние лапки и пепельный хвост. Зверек с писком исчез под валежником и больше не появлялся. Мы отправились на теплоход, сожалея о том, что не имели при себе фотоаппарата.
ТЕКУЩИЙ РЕМОНТ
Наиболее теплое место на палубе за кормовой надстройкой. Мы просидели там весь вечер, рассказывали смешные истории. Далеко за полночь спохватились: пора спать. Поднялись, поразмялись. Но теплоход велик, на нем не одна наша компания. Откуда-то доносилась песня. Мы не удержались, пошли посмотреть. А посмотревши — присоединились.
На носу, под левым крылом капитанского мостика, собралось человек пятнадцать. Худенькая женщина с толстой косой азартно прочитала горьковского «Человека». Негромко и задушевно прозвучал Есенин.
Между тем теплоход двигался все медленнее. Тише журчала за бортами вода. Ни ветра, ни ряби. Поверхность реки застыла, как темное зеркало, а нос теплохода бесшумно, будто острым алмазом, резал ее.
Судно входило в полосу тумана. Он густел на глазах, клубился, обволакивал надстройки, задернул белой кисеей корму теплохода. Штурман, несший вахту, вызвал наверх капитана. Увидев его, мы не преминули, конечно, спеть:
Он внял нашей просьбе. Улыбнулся, наклонился через обвес мостика и спросил хриплым после сна голосом, не холодно ли нам. Мы ответили, что нет, но он все же посоветовал надеть пальто или взять из кают одеяла. Послушавшись заботливого капитана, мы закутались в одеяла, как троглодиты в звериные шкуры.
Дуся, Галина и Розалия Исаевна начали новую негромкую песню:
Слушая их, я думал о деревянном суденышке, которое нашел вчера на берегу. Игрушечный пароход, выструганный из чурки, с трубой и надстройкой, прибитой гвоздиками. Его выбросило на сушу вместе с плавником, но так осторожно, что сохранились даже тонкие проволочные леера.
Не знаю почему, но эта находка очень тронула меня. Разглядывал пароходик долго, со всех сторон и даже легенду сочинил про него… Живет на берегу какой-то таежной речонки мальчик. Живет он не очень весело. Может, матери у него нет. Может, отец пьяница, и мальчик водит его, грязного и мрачного, из пивнушки домой, уговаривая не безобразничать. Мечтает этот мальчик скорее вырасти, сесть на корабль и уплыть в далекое светлое море. Когда ему особенно грустно, он мастерит деревянные кораблики и отправляет их в дальний рейс за своей мечтой. Мальчик надеется, что суденышки доберутся до океана. И пусть надеется, пусть не знает, что корабли его выброшены суровой волной на берег вместе с ветками, бревнами, мусором. Наступит время, и он поймет, что кораблики без лоцмана и без команды плавают только в сказках.
Я взял длинную палку и оттолкнул деревянное суденышко подальше от берега. Течение потащило его на стрежень. И мне тоже хотелось верить в чудо, в то, что кораблик добежит до моря. А там его подберут матросы с большого парохода, увезут на солнечные просторы…
Тревожный гудок заглушил песню. Громко скомандовал капитан. Нос теплохода резко пошел вправо, и в ту же минуту в тумане засветились огни, желтые и расплывчатые. Они стремительно разрастались, сверкающая громада мчалась прямо на нас. Я отшатнулся.
С гулом и плеском пронеслось мимо ярко освещенное судно. Промелькнули чьи-то лица, блестящие плащи на мостике. Все это сразу скрылось, растаяло за кормой. Секунда — и ничего нет. Будто призрачный «летучий голландец» повстречался нам на пути.
А через полчаса капитан любезно сообщил с мостика, что в радиолокационной станции сгорела лампа и что теплоход имеет все шансы сесть на мель. Кроме того, он посоветовал нам ложиться спать, так как шел уже четвертый час ночи.
Слова капитана оказались пророческими. Мы не успели еще вытянуться на своих койках, как теплоход мягко, с легким поскрипыванием влез на песчаную отмель. Злые языки утверждали потом, что капитан, знавший на реке все мели, не случайно выбрал именно эту, возле базы Енисейского пароходстве! — поселка Подтесово: там жили семьи членов нашей команды, но заходить туда по расписанию не положено.
Утром разбудили нас сильные толчки. Мы наспех оделись и выбежали на палубу. Туман почти рассеялся, но все было холодным и влажным после него. Возле теплохода суетились два маленьких широкозадых буксира. Они дернули нас разок-другой и без особых усилий стащили с мели. Мы пошли своим ходом. Один буксир полз рядом, будто конвоировал. Вскоре стало известно, что у нас погнута лопасть правого винта, что мы направляемся на завод, где простоим целый день. Но зато другие стоянки будут потом сокращены. Команда наша очень обрадовалась: капитан разрешил сойти на берег почти всему экипажу.
О поселке Подтесово говорят, что он возник случайно. В 1936 году здесь, в протоке у правого берега, зазимовало несколько судов, застигнутых ледоставом. На Енисее не так-то легко найти удобную стоянку, безопасную при вешнем и осеннем ледоходах. Вынужденная зимовка показала, что место за островом очень подходящее для затона. К тому же припомнили: об этом писал еще в начале нашего века инженер-гидролог Е. В. Близняк, обследовавший русло Енисея.
Перед самой войной в Подтесове были созданы судоремонтные мастерские, которые превратились теперь в завод.
Наш теплоход подошел к слипу — специальному сооружению для подъема судов. Пассажиры отправились на берег. Рабочие быстро подвели под днище судна тележки и буквально в считанные минуты подняли теплоход настолько, что обнажились винты.
День был солнечный, очень теплый. Ветерок нес из тайги запах нагретой хвои. Мы пошли в поселок речников. Улицы широкие, на них много зелени. Дома аккуратные, с палисадниками. И удивительная чистота. Здесь чувствовался этакий корабельный порядок. Ни мусора, ни клочка бумаги, как на палубе судна. Это, наверно, старые боцманы-пенсионеры, проживающие в поселке, придирчиво следят за чистотой и порядком.
На зиму в Подтесово стекаются речники со всего енисейского бассейна, многие трудятся на заводе, ремонтируют суда. Работает учебный комбинат для плавсостава, школа ФЗО. Река спит подо льдом, а здесь люди готовятся к новой навигации, к новым дальним походам.
Помните, на одной из первых страниц шла речь о макете судна «Святой Николай», о своеобразном памятнике, который установлен под прозрачным колпаком на набережной в Красноярске. Необычайную историю «Николая» рассказал мне начальник Енисейского пароходства Иван Михайлович Назаров. Этот пожилой, невысокого роста человек, полный энергии, занимает свой ответственный пост вот уже три десятилетия. Он влюблен в реку, в свою работу, он знает не только всех енисейских капитанов, но и многих боцманов, матросов, бакенщиков. И его, разумеется, знают и уважают на реке все.
Так вот о старом судне. «Святой Николай» — один из первых пароходов на Енисее. Построен он был во второй половине прошлого века в Тюмени и многие десятилетия безотказно служил людям. В апреле 1897 года теплоход отправился из Красноярска в Минусинск. На борту среди других пассажиров находился двадцатисемилетний революционер Владимир Ульянов, ехавший в ссылку, в село Шушенское.
Вечером 30 апреля теплоход остановился возле монашеского скита в селении с таким же названием. Здесь, у подножия Дивных гор, красноярские речники ежегодно отмечали по традиции открытие навигации. Пассажиры сошли на берег.
Владимир Ильич и ехавшие с ним в ссылку Г. М. Кржижановский и В. В. Старков развели костер. Вокруг высились крутые горы, поросшие дикой тайгой. Шумела река, стремительно пробивавшаяся сквозь теснины.
Долго звучали у костра революционные песни, долго не прекращались разговоры. Беседовали не только о прошлом и настоящем, но и, наверно, о будущем. Каким оно тогда им представлялось?!
Прошли годы. Там, где грелись когда-то у костра ссыльные революционеры, вырос чудесный город Дивногорск. Самая мощная в мире Красноярская ГЭС высится там над рекой.
Все это важно и интересно, однако факты эти довольно широко известны, и я не сразу понял, почему Иван Михайлович заговорил о них. Самое существенное Назаров приберег под конец.
— Слышали главную новость на Енисее? Восстанавливаем ленинский пароход.
— Как это? — удивился я.
— Да вот уж так, — торжествующе улыбнулся Назаров. — Будете в Подтесово — обязательно зайдите в затон!
Иван Михайлович скуп на слова. Да и некогда ему разговаривать: навигация в разгаре, бассейн огромен. Вот зимой — дело другое. Он сказал мне лишь главное. Подробности выявились потом.
Ровесники «Святого Николая» давно уже пошли на слом, на переплавку, он пережил их всех. С него давно сняли машины, одно время его использовали как баржу. Но главное — корпус и палуба целы. Как же случилось, что вопреки всем инструкциям, всем правилам остов судна уцелел, сохранился в дальнем углу подтесовского затона? Ответ только один: его берегли, заботливо хранили как реликвию. Характерно, что эту баржу, этот остов подтесовские речники до сей поры называли «Святым Николаем».
Восстановить ленинский пароход было давней мечтой енисейцев. Старые речники, мастера-судоремонтники как-то сетовали при встрече с Назаровым. Вот, мол, уйдем мы на пенсию, да и вы человек не вечный… Кто «Николая» беречь будет? Пустят на металлолом. И тогда Назаров сказал, что не уйдет на пенсию до тех пор, пока заветная мечта не осуществится.
Я воспользовался советом Назарова и побывал на «Святом Николае».
Наш катер медленно полз по затону, лавируя среди судов. И вот впереди — темный корпус старого парохода. С волнением поднялись мы на палубу. На ней уцелели кнехт и кранбалка. Вот отсюда спускали когда то трап, на этом месте стоял когда-то Владимир Ильич…
Какие же они молодцы, енисейские речники, сберегшие для народа такую реликвию!
12 июля 1968 года произошло событие, памятное для рабочих Подтесовской ремонтно эксплуатационной базы: корпус «Святого Николая» был осторожно доставлен к слипу. Протяжными гудками салютовали ветерану «Степан Разин», «Ермак», «Солнечногорск» и другие суда, стоявшие в затоне.
Семь тележек-платформ погрузились в воду, бережно приняли на себя корпус «Николая» и покатили на сушу. На берегу встречали его рабочие, школьники, речники-ветераны. Букеты живых цветов усыпали ржавую палубу.
Вскоре «Святой Николай» был отбуксирован на Красноярский судоремонтный завод. И сразу начались восстановительные работы. С помощью чертежей, уцелевших фотографий, рассказов очевидцев пароход был воссоздан точно таким, каким его видел Владимир Ильич.
Весной 1970 года судно отбуксируют в Дивногорск, на бывшую пристань Скит к месту вечной стоянки. «Святой Николай» будет музеем.
ГДЕ КОРАБЛЬ?
За две недели у нас сложился хороший коллектив, имевший свои неписаные правила и даже кое-какие традиции. А когда приблизился конец путешествия, стало грустно. Туристы обменивались адресами, договаривались писать и встречаться.
Собравшись в Дусиной каюте, мы без особого энтузиазма обсуждали, под каким лозунгом будем проводить прощальный ужин. Лозунги выдвигались не очень веселые. Противница всяких излишеств Розалия Исаевна предложила в этот раз напрощаться до такой степени, чтобы невозможно было найти дверь. Василий Николаевич усилил: давайте, мол, так, чтобы перепутать нос и корму теплохода. Но в это время поднялся Нил, обвел присутствующих горящим взглядом и сказал хрипло:
— К черту подробности! Где корабль?!
Высказался и сел. Наступила тишина. Все были потрясены лаконизмом и точностью формулировки. Василий Николаевич с чувством потряс руку Нила. Одобрительно кивала Галина. А Дусе так поправился этот лозунг, что она внесла предложение:
— К черту подробности! Где корабль?! Пусть эти слова станут нашим девизом!
Вот так полушутя-полусерьезно беседовали мы в тот последний вечер.
На следующий день был Красноярск: шумный, пыльный, раскаленный горячим сибирским солнцем. Теплоход стоял у речного вокзала. По трапу взад и вперед мотались пассажиры: одни спешили за билетами, другие — за холодным пивом, третьи — в музей.
Рушились сложившиеся компании и тут же составлялись новые, но уже по принципу: кто куда едет. Выделились два генеральных направления. Самая большая группа намеревалась попасть на Байкал, чтобы побродить недельку по берегам этого священного моря. Уезжали туда главным образом люди пожилые, и вместе с ними мой дорогой сосед Василий Николаевич.
Дуся и Галина улетали на юг, в Туву. Им почему-то очень хотелось посидеть на скромном столбике, который стоит там в самом центре Азии. Это ведь тоже интересно. Многие не знают, что «пуп» Азиатского материка находится на территории нашей страны.
Для Нила не нашлось места в самолете. Расстроившись, он весь остаток дня провел в кинотеатре, посмотрел подряд четыре картины.
Розалия Исаевна всплакнула, когда мы посадили ее в вагон транссибирского экспресса.
Мой самолет поднялся с аэродрома в сумерках: синяя дымка начала размывать горизонт, но сверху еще видны были дома, улицы, отчетливо выделялись контуры Караульной горы. Той самой горы, на которой в давние времена стояли казачьи посты, предупреждавшие жителей о появлении врагов.
Наш теплоход ушел куда-то от речного вокзала. На него грузили теперь продукты, наводили чистоту в каютах и коридорах. Команда готовилась к очередному рейсу. Завтра теплоход примет новых пассажиров, завтра будут новые встречи, опять столкнутся на его палубах люди разных характеров и интересов, вспыхнут споры, прозвучит смех, завяжется дружба. Эти новые пассажиры почти ничего не узнают о нас, о тех, кто был раньше, но мне хотелось пожелать всем им счастья в пути.
Пускай они тоже унесут в своих сердцах любовь к этому красивому, неимоверно богатому и еще почти необжитому краю. Пусть они тоже помнят о той земле, которая скучает о людях и ждет их!
2
ЧАСТЬ
ТЕПЛОХОД
С АЛЫМИ ПАРУСАМИ
СВИДАНИЕ С ЮНОСТЬЮ
На Дальний Восток ехал я третий раз. Когда-то семнадцатилетним юнцом трясся в воинском эшелоне, потеряв счет дням и ночам. Состав из теплушек часто останавливался на разъездах и в тупиках. Вокзалов для нас не существовало. Были только продпункты и базары, на которых за бешеные деньги продавались картофельные лепешки — «тошнотики».
Потом, уже после войны, возвращался этим путем из отпуска, имея на флотских погонах две лычки, означавшие звание старшины 2-й статьи. В ожидании отправки поезда мел заснеженные сибирские перроны своими невыразимыми клешами, сдвинув на затылок бескозырку, на ленте которой золотом сверкала надпись— «Вьюга». Так назывался корабль, сделавшийся для меня родным домом: на нем я воевал, на нем стал коммунистом, узнал, что такое настоящий шторм и настоящая морская дружба. Корабля этого давно нет: теперь построены новые, более совершенные. А почта до сих пор приносит мне письма бывших вьюговцев.
И вот снова еду в дорогие сердцу места. В кармане — туристская путевка на теплоход «Туркмения».
Скорый поезд прибыл во Владивосток незадолго до полуночи. Вот он — вокзал: длинный, с островерхими крышами, точно такой же, как Ярославский вокзал в Москве. Широкая, ярко освещенная площадь. Моряки, очередь на остановке трамвая. Все, как прежде! Глаз еще не замечал нового: он искал то, что знакомо.
Мне казалось, что «Вьюга» стоит где-то поблизости, и надо торопиться, чтобы не опоздать с увольнения. Это возвращение к давно забытому состоянию было настолько полным, что рука сама дернулась к виску, когда появился патруль. Но помешал чемодан. Я засмеялся.
Было приятно чувствовать себя Молодым, вдыхать влажный воздух, видеть белые флотские форменки. Вглядывался в липа матросов, девушек, надеясь встретить знакомых, совсем позабыв, что моим знакомым теперь сорок и больше, что они давно уже не девушки и не матросы…
Остановился я у своего старого друга Миши Матюшина, тоже бывшего тихоокеанца. Мы с ним учились на одном курсе в Литинституте, часто встречались и после того, как получили дипломы. Первую ночь почти не спали. Разговаривали на кухне, чтобы не мешать его жене и детям…
Утро выдалось хмурое, но теплое. Обычная для Владивостока погода: то ли туман оседает на землю, то ли сыплется мелкий, почти неприметный дождь. В Приморье для такой погоды есть абсолютно точное определение: морось. Лучше не скажешь.
Мы бродили по улицам без всякого плана, и Миша не удивлялся, что я сворачиваю в закоулки, петляю, порой в одном и том же районе. Понимал человек, что мне прежде всего хочется поглядеть знакомые места, а уж потом новостройки и другие достопримечательности.
Присели в парке, под густыми кронами деревьев. Покуривая, смотрели, как разворачиваются на кругу троллейбусы, связавшие новые микрорайоны с центром города. Это и гордость горожан, и большое удобство. Раньше, бывало, дальней далью казалась Вторая речка. Топаешь туда по разбитой дороге, мимо древних развалюх, мимо капустного поля, мимо забурьяненных пустырей. Пока доберешься, ноги гудят. А теперь плюхайся в мягкое кресло и кати почти до Седанки, до дачной местности.
Из парка спустились на Ленинскую, на главную улицу города, единственную в своем роде. Если во Владивостоке
Поделиться книгой: