Дальние рейсы

Поезд двигался по самой северной железной дороге, протянувшейся более чем на сто километров. Дорога обычная: рельсы, шпалы да насыпь. И вагоны обыкновенные, почти как в электричках на подмосковных линиях, только с печным отоплением.

Необычное начиналось за окнами вагонов. По обеим сторонам тянулась томно-зеленая лесотундра с редкими низенькими деревцами. Блестели большие и маленькие озера с прозрачной водой. Опаловые в тени озера сразу голубели, едва расчищалось от туч небо.

На склонах оврагов лежал снег — остатки зимних сугробов. А рядом с потемневшим снегом, по берегам озер, возле желез-подорожного полотна — повсюду буйно росли цветы, такие яркие и в таком количестве, что просто рябило в глазах. На остановках мы рвали их охапками, хватали что попадет под руку и стремглав бежали в вагон, спасаясь от свирепых комаров.

И вот — Норильск. Попробуйте представить себе вполне современный город, раскинувшийся в котловине среди гор на шестьдесят девятом градусе северной широты, ровный и красивый проспект Ленина, просторную Гвардейскую площадь. Прибавьте погоду, меняющуюся несколько раз в течение часа (то дождь, то солнце), да еще постоянный резкий ветер, который все же не в силах разогнать дымовую хмарь — вот весьма общий пейзаж Норильска, где много асфальта и совсем нет деревьев. Их нет даже в парке. В нем имеются и клумбы, и дорожки, и скамейки, не слышно только шума листвы.

Дома в городе красивые, со всеми удобствами, в пять-шесть этажей. А строят их по-особому. Тут нельзя класть обычный фундамент: мерзлота подтаивает, и дом перекашивается. Поэтому строения возводят на сваях. Под ними гуляет ветер, метели наносят сугробы. Но это как раз и нужно, чтобы сохранить мерзлую почву.

Сразу за домами начинается лесотундра. А дальше — болота, богатые рыбой озера…

Самое главное чудо Норильска — это, конечно, его жители, очень душевные и гостеприимные. Нас встретили на вокзале общественники-добровольцы. Возили по городу, показывая достопримечательности, приглашали в свои квартиры.

Очень много тут молодежи, молодых семей: по рождаемости Норильск занимает одно из первых мест в стране. Причиной этому не долгая полярная ночь, как уверяют некоторые шутники, а высокое благосостояние, уверенность в завтрашнем дне. Заработки здесь хорошие, в магазинах можно купить все, что угодно, от апельсинов до телевизора, от новой книги до туфель последней модели. Хочешь учиться — есть и техникум и институт. Хочешь отдохнуть — иди в театр, в кино, во Дворец культуры. Хочешь заниматься спортом — отправляйся в гимнастический зал или в прекрасный бассейн. И все это — для ста тридцати тысяч жителей, две трети которых составляют детишки.

Здесь почти нет пьянства и хулиганства. Люди знают друг друга. Чуть свихнулся — помогут стать на правильный путь. А не хочешь идти верной дорогой — отправляйся на все четыре стороны.

Норильчане много читают, внимательно следят за новинками искусства и литературы, со вкусом одеваются. Если взять так называемый средний культурный уровень, то тут он выше, чем во многих городах, расположенных ближе к центру.

А жизнь здесь все-таки трудная. Это та же «чудная планета», о которой сказано в песне: «Десять месяцев — зима, остальное — лето». Но ни морозы, ни валящая с ног пурга, ни снежные заносы — ничто не мешает людям работать. В любую погоду выдают норильчане стране уголь и медь, никель и кобальт. Горнометаллургический комбинат, носящий имя его первого директора Завенягина, систематически завоевывает всесоюзные переходящие знамена.

Знакомство с историей Норильска начинается возле бревенчатой избы с мраморной доской на степе. Это — первый дом на месте будущего города, построенный около пятидесяти лет назад. Было это в ту трудную и героическую пору, когда в стране только-только отзвучали залпы гражданской войны. Молодое Советское правительство с первых же дней проявило заботу о комплексном освоении севера. В Арктику шли корабли. Для них требовалось топливо, уголь. Одним из энтузиастов, которые отправились в холодные неисследованные края, был недавний выпускник Томского технологического института Николай Николаевич Урванцев. Вместе с ним ехала молодой фельдшер Елизавета Ивановна, только что ставшая его женой. В далекой тундре, среди скалистых гор и озер, провели молодожены свой медовый месяц.

Они вместе долбили мерзлый грунт, чтобы добыть образцы породы, с трудом согревались при пятидесятиградусном морозе, на лодках и оленях проехали десятки тысяч километров. Так были исследованы и нанесены на карту реки Пясина и Хантайка, так были найдены не только залежи каменного угля, но и богатейшие руды.

Урванцеву приходилось доказывать, убеждать осторожных чиновников в том, что найденные залежи колоссальны, что разработка их окупит все затраты. У Николая Николаевича нашлись надежные сторонники. Сам председатель ВСНХ Феликс Эдмундович Дзержинский пригласил его к себе в кабинет, долго беседовал с ним. И вскоре была создана Норильская экспедиция, научным руководителем которой стал Урванцев. А возглавил экспедицию старый большевик П. С. Алилуев. На карте появились новые пометки: были выявлены новые месторождения. Даже скептики поняли, какое важное открытие сделал Урванцев. Вот только добраться до скрытых на краю света богатств было трудно.

Николай Николаевич исследовал весь северо-западный Таймыр и острова, лежащие к северу от него в Ледовитом океане. С группой товарищей два года провел Урванцев на неведомой дотоле Северной Земле. А когда ледокольный пароход «Сибиряков» принял четырех героев к себе на борт, Урванцев развернул на штурманском столе карту. На ней впервые были обозначены острова Октябрьской Революции, Большевик, Комсомолец и Пионер. Это — целый архипелаг, превосходящий по площади такие государства, как Голландия или Бельгия.

Родина высоко оценила заслуги Николая Николаевича Урванцева. Он стал одним из первых в стране докторов геолого-минералогических наук, причем это звание было присуждено ему единогласно без защиты диссертации!

Орден Ленина появился на груди Николая Николаевича. Это был орден за № 430. Не так уж много людей было удостоено до Урванцева столь высокой чести!

В апреле 1942 года, в самый трудный год Великой Отечественной войны, Норильск дал первый никель, так нужный для армии. Когда специальный самолет, нагруженный листами никеля, поднялся в воздух и взял курс на Большую землю, строители плакали от радости, не скрывая слез. Плакали закаленные коммунисты, из которых не могли выжать слезы ни физическая боль, ни нравственные мучения…

Николай Николаевич Урванцев был первым горожанином Норильска, выдающимся ученым, о котором знали и слышали на Севере все. Его мнение в вопросах, касавшихся геологии, было наиболее веским. Урванцева постепенно повышали в должности: он стал руководителем Геологической службы комбината.

Его жена и верная спутница Елизавета Ивановна была в ту пору далеко от него. Военный врач Урванцева всю войну провела на фронте. А демобилизовавшись, поехала к мужу в далекие края, знакомые еще с молодых лет. В тундре, где потом вырос Норильск, провели они когда-то свой медовый месяц, в этом же городе отметили они свою серебряную свадьбу.

С той поры многое изменилось. Известный всему миру ученый Урванцев живет в Ленинграде. Его заслуги в изучении Арктики отмечены Большой Золотой медалью, которой наградило его Географическое общество СССР. Маститый геолог давно уже не молод, но и теперь ему не сидится дома. Он внес свой вклад в разведку новых рудных месторождений на Таймыре, в поиски нефти на Крайнем Севере. Его советами пользуются и строители Талнаха, и проектировщики Хантайской ГЭС — заполярного Диепростроя…

После осмотра старого дома-музея гостеприимные хозяева отвезли нас на рудник, где открытым способом добывается руда. Дорога, по которой мы ехали, была обнесена высоченными деревянными щитами от зимних заносов. Автобус карабкался вверх но асфальтированному серпантину.

Наконец автобус остановился. Лил дождь, но все туристы, даже наши усталые старички, вылезли из машины. Вокруг высились угрюмые серые скалы без признаков какой-либо растительности. Среди гигантских глыб струились змейки тумана. Потом надвинулось облако, белая муть скрыла все вокруг, оставив только мрачный каменный хаос. Мы чувствовали себя беспомощными среди этих утесов и скал, в этом первобытном царстве природы, где господствовали камень, вода и ветер. Сюда надо бы отправлять в творческую командировку художников, которые иллюстрируют научно-фантастические книги о полетах на Марс, Луну и Венеру. Пусть рисуют с натуры.

После поездки на рудник группа туристов побывала на угольном разрезе. Мы не спускались под землю, а даже наоборот: удобная вагонетка быстро доставила нас по закрытому подъемнику на вершину горы. С нее хорошо было видно, как ведутся по соседству вскрышные работы, сдирается слой почвы, чтобы начать добычу открытым способом.

Я смотрел на северо-восток. Где-то там, в сотнях километров отсюда, на самом краю Таймыра и на самом краю земли, тянутся длинные хребты с плоскими вершинами, отделенные один от другого глубокими впадинами. Там находятся горы Бырранга — это звучное название с детских лет волновало и притягивало меня. Там до сих пор еще почти не ступала нога человека. Туда устремляются мечты и фантазии неуемных искателей. Геологи надеются встретить там залежи ценных металлов. Романтики создают об этих горах легенды! Я, например, с удовольствием перечитываю книгу Л. Платова «Страна семи трав», радуясь тому, что автор помог мне заглянуть в тайну, что он сумел построить увлекательный сюжет, дать читателям много полезных географических, этнографических и исторических сведений.

Бырраига хранит еще много тайн и загадок. Там, например, до сих пор живут толсторогие (снежные) бараны, ровесники мамонтов. В других районах эти животные давно уже вымерли, сохранились они только в заенисейских горах Северной Сибири. С большим трудом удалось добыть в 1953 году единственный экземпляр толсторогого барана для Красноярского краеведческого музея.

В последние годы ученые все чаще и все настойчивей пытаются проникнуть в труднодоступные районы Бырранги. Совершенно неожиданно в распадке этих гор, на высоте девятисот метров над уровнем моря, был обнаружен большой ледник. Не мудрствуя лукаво, первооткрыватели окрестили его Неожиданным.

Сразу встал вопрос, что это за ледник, каково его происхождение? Может, он сохранился со времен оледенения Земли? А может, возник сравнительно недавно под влиянием изменений климата и будет расти и шириться? Чтобы найти ответы на эти и другие загадки, весной 1967 года на Таймыр выехала специальная экспедиция Арктического и Антарктического института. Полярные географы создали на Неожиданном свою базу и принялись систематически исследовать ледник и окрестности.

Еще недавно считалось, что на Бырранге нет ледников. А теперь ученые с удивлением обнаружили узел оледенений скандинавского типа: целый комплекс нагорных ледников на вершинах Бырранги со спускающимися по разным направлениям долинными ледниками. Сомнений не было: найден один из последних приютов некогда грозного ледяного панциря, покрывавшего огромную площадь Земли, а потом отступившего при потеплении.

Может, высокая часть Таймыра как раз и была центром древнего оледенения? Убывает ли ледяной панцирь Бырранги или увеличивается в размерах? Выяснить все это очень важно. Как знать, может, со временем с Таймыра снова двинутся на просторы Сибири ледяные лавины, несущие холод и смерть?

Ученые должны не только предугадать, но и найти меры, способные предотвратить угрозу катастрофы, если она возникнет.

Вот какие загадки и тайны хранят в себе мрачные туманные горы, вытянувшиеся цепью вдоль самого северного побережья нашей страны…

В Норильске я разговаривал с людьми разных возрастов и профессий, искал человека, побывавшего в ущельях Бырранги. И не нашел. Многие даже не знают о существовании этих гор. Удивляться тут нечему. Меньше чем за сутки норильчанин попадает на самолете в Москву и даже к Черному морю. А чтобы добраться на оленях до горной страны, требуются недели, а то и месяц. Самолеты туда не летают. Там нет людей, негде приземлиться, да и сами горы все время затянуты туманами.

Прощаться с Норильском, с этим чудесным городом, было немного грустно. Хотелось задержаться в нем, поговорить с людьми, побродить по окрестностям. Но теплоход не такси: ждать не станет.

До сих пор мы продвигались все дальше и дальше к северу. А на Норильском вокзале, в двух тысячах километров от Красноярска, впервые ступили на свои собственные следы. От сюда начинался обратный путь.

РЫБА В МОТНЕ

Туристы, желающие половить рыбу, были в один прекрасный день приглашены на корму, где сушился старый, пестревший белыми нитками невод. Я пришел в числе первых. Собралось человек пятнадцать. Бывший летчик-испытатель с протезом вместо правой ноги. Преподавательница музыкального училища, пятидесятилетняя милая дама в спортивном костюме, но с такими нежными пальчиками, что просто немыслимо было предлагать ей держаться за грязную мотню невода. Юная девица в платье колоколом и в туфлях на шпильках. Три пенсионера и две пенсионерки, способные передвигаться, только поддерживая один другого. Еще было двое школьников лет по двенадцати. На них я поглядывал с надеждой. Эти хотя на подхвате, но все же могли работать.

Наконец появился боцман. Он с уважением посмотрел на бывшего летчика, на преподавательницу музыки, на пенсионеров, но восторга не проявил. Только мне кивнул обрадованно, словно старому знакомому. А может, ему просто требовались физически здоровые люди. Как бы там ни было, он предложил мне пост бригадира. Я сделался начальником без команды. Но боцман сказал, что ловить рыбу помогут матросы.

Нам было дано указание починить невод: перебрать его и заштопать дырки крепкими суровыми нитками. Прямо скажем, работенка не очень занимательная. Зевакам скоро наскучило глядеть на нас. Да и ряды моей бригады растаяли с диковинной быстротой. Убежали ребятишки, исчезла девица на шпильках. Через час остались только терпеливые пенсионеры, преподавательница музыки да я. Нас ободряло то, что в неводе было очень много драных ячеек, значит, в него попадала крупная рыба.

На следующий день, ближе к вечеру, теплоход бросил якорь возле длинного низкого острова. Большую часть его покрывал желто-серый песок, с такими же барханами, как и в пустыне, только пониже. А в некоторых местах, на болотинах, густо разросся кудрявый кустарник.

В шлюпке, на дне которой покоился невод, сидели пятеро дюжих матросов и боцман. Возглавлял команду второй штурман Коля. Он развалился на корме, держа в руках румпель.

Эта команда вполне могла отправиться в путь без меня. Если я и был нужен, то лишь для маскировки. Дело в том, что ловить рыбу неводом экипажу теплохода запрещено: это расценивается, как браконьерство. Разрешалось лишь провести ловлю с участием туристов, не столько для добычи, сколько для развлечения. Но любитель веселой жизни и всяческих авантюр штурман Коля узрел в этом возможность погреть руки. Он даже не скрывал своего замысла. Расчет был таков: поменьше слабосильных туристов, побольше своих парней. Стоянка шесть часов. За этот срок надо добыть столько рыбы, чтобы накормить экипаж и пассажиров и себе оставить изрядный запасец.

Такая цель была только у штурмана. Остальные просто хотели получить удовольствие. Поэтому штурман осуществлял свой замысел хоть и настойчиво, но осторожно.

С радостью и беспокойством взялся я за весло. Давно не работал им, а ведь когда-то был неплохим гребцом, и даже призовые места брала в гонках шлюпка, на которой ходил старшиной. А теперь боялся, что опозорюсь. И отвык, и весла тут были не вальковые, а распашные. Однако опасения оказались напрасными. Все получилось нормально. Да и перед кем было стесняться? Матросы на речных судах большей частью народ сезонный. Зимой числятся в штате только капитан, механик, боцман да штурмана. Остальные списываются на берег, идут работать в цехи, уезжают в свои деревни. Нет здесь у рядового состава такого постоянства и такого опыта, как на морях.

Шлюпка повернула в протоку. На острове виднелись первые группы туристов. Они спешили к нам, обходя болота и отбиваясь от комаров. Где-то тут мы и должны были остановиться, но боцман сказал, что здесь, судя по всему, рыбы мало и надо пройти еще с километр. А потом мы увидели далеко впереди островерхий чум на песчаной косе. Штурман Коля заявил, что надо спросить этого местного жителя: он-то знает, где может быть хороший улов.

Мы снова налегли на весла.

Пасмурный день незаметно перешел в такой же пасмурный вечер. Ничто не изменилось, только свет сделался каким-то более мягким, рассеянным, а влажный воздух тускло серебрился над черной стеной тайги.

По берегу с веселым лаем метались собаки, лезли в воду встречать гостей. Двое ребятишек бежали от чума к берегу. Низкорослая женщина с растрепанными черными волосами показала, куда причалить. А сам хозяин невозмутимо сидел в лодке, покуривая трубочку, и даже не посмотрел на нас, будто такие посетители являлись к нему не раз за все лето, а чуть ли не каждую неделю.

Штурман, обутый в высокие болотные сапоги, первым прыгнул в воду, прикрикнул на собак и сразу атаковал хозяина.

— Рыба есть? Где? Какая?

— Ну, — равнодушно сказал тот.

— Живая? Свежая?

— Ну.

Было неприятно смотреть на эту сцену. Подоспевший боцман тактично оттеснил не в меру активного штурмана и повел степенный северный разговор. У хозяина имелось десятка полтора осетров. Эти метровые толстые рыбины плескались в маленьком озерке возле чума. Боцман посоветовал отвезти их на теплоход и продать в ресторан. Хозяин предупредил, что возьмет по пяти рублей за штуку. Вероятно, цена эта казалась ему высокой. Целую пятерку за какой-то пуд осетрины, которой он подкармливает своих собак! Он огорченно цокал языком: если бы знал, что подойдет теплоход, наловил бы много и отдал дешевле.

В общем мы оказали хозяину неплохую услугу. Он получил возможность заработать денег, приобрести на теплоходе и хлеб, и табак, и водку для жены. Сам он не пьет. Однажды выпил очень много и долго болел. Зато супруга его в спиртных напитках себе не отказывает.

Чтобы отблагодарить нас, хозяин показал, где много рыбы и хорошее дно: не зацепится невод.

Я осмотрел чум. Тонкие жерди были покрыты старыми шкурами. Такие же шкуры лежали на земляном полу. Закопченный котелок, чайник, ружье и узел с барахлишком — вот и все пожитки семьи из четырех человек. Они не имели даже запасной обуви. Это не от бедности, а от привычки не связывать себя никаким грузом во время летних кочевий. Тайга и река накормят, оденут и обуют, когда понадобится.

Хозяева прихорашивались, собираясь на теплоход. Женщина смочила и пригладила волосы, оборвала бахрому на юбке. На самом хозяине были обычные яловые сапоги, хоть он и бродил по колено в воде. Штаны и куртка из какой-то плотной полосатой материи. Она так пропиталась жиром и рыбьей кровью, что задубела и стала будто деревянная. Во всяком случае хозяин, черпая пригоршнями воду, смыл с колен и с рукавов свежую рыбью кровь, а материя при этом не промокла. Потом он снял сапоги, вылил из них воду, размотал портянки, сполоснул, выжал и намотал снова. Покряхтывая, натянул сапоги. Они плохо лезли на сырую портянку. А голову хозяин повязал женским платком.

Черноглазые, замурзанные, но веселые ребятишки были одеты теплей и лучше родителей. Они оказались более разговорчивыми: от них я узнал, что зимой семья живет в поселке, в деревянном доме, что зима скучная, а лето хорошее. А когда оно кончится, старший мальчик поедет в большой дом, который называется интернатом.

Вот так познакомился я с кетами, или енисейскими остяками, или просто с енисейцами — представителями одной из многих народностей нашего Севера. Кетов считают местными следопытами, они любят простор, свободу, их особенно трудно было приобщить к оседлому образу жизни. Те, кто постарше, и до сей поры не могут сидеть в домах, круглый год бродят по тайге, изредка появляясь в поселке со связками ценных шкурок.

До революции эта национальность быстро вымирала. Теперь количество кетов несколько увеличилось, но и сейчас, по данным последней переписи, их насчитывается всего около тысячи душ обоего пола. Они объединены в колхоз, у них есть свой медицинский пункт, радиоузел, красный чум. Кроме того, они находятся под особым наблюдением этнографической экспедиции Академии наук СССР.

Семья кетов села в свою остроносую лодчонку. Гребли жена и старший мальчуган. А хозяин, заняв место на корме, направлял свое судно и дымил трубкой ничуть не меньше старого парохода.

Мы начали заводить невод. Трое остались на берегу, удерживая левое крыло. Шлюпка быстро двигалась по протоке. Боцман и я выбрасывали сеть. Особенно осторожно выпустили мотню, чтобы она не запуталась. Потом все налегли на весла, стараясь скорей замкнуть кольцо вокруг рыбы, попавшей в пашу ловушку.

Матросы выпрыгнули на берег, в грязь, в тину. Все ребята предусмотрительно обулись в сапоги. А на мне были городские штиблеты, причем единственные. Их следовало бы беречь, так как впереди лежал длинный путь. Но сейчас дорога каждая пара рук. Кто-то подставил спину и перенес меня на более или менее сухое место. Я ухватился за канат рядом со всеми.

Ох, и нелегкая это штука, вытягивать из воды сто пятьдесят метров мокрого невода, который волочет за собой центнер ила! Мы кряхтели от натуги, падали на зыбкий песок. Лицо горело, пот заливал глаза. После первой же тони на руках появились кровяные мозоли. После второй они лопнули.

Но зато какое волнение охватило нас, когда подтянули мот ню, в которой трепетала и билась рыба, когда начала она прыгать через верх невода и выдержанный спокойный боцман сорвался вдруг на истошный крик:

— Скорее! Уйдет!

Последние метры мы взяли ходом, без остановки, почти бегом. Все сразу же кинулись собирать рыбу. А я лишен был этого удовольствия: у кромки берега ноги тонули в вязкой грязи. Ребята, сочувствуя, подавали мне то извивающуюся остроспинную стерлядь, то тяжелого налима, то широких окуней, и я бегом относил их к шлюпке.

Первым заходом мы добыли килограммов пятьдесят замечательной стерляди. Вторая тоня тоже оказалась удачной. Я просто поражался: какие богатства таит в себе Енисей! Лови, корми народ — и почти никаких затрат! Вот, действительно дары природы. Только брать их нужно со смыслом.

Очень хотелось пить. Я нашел сухое местечко и лег на живот, чтобы хлебнуть прямо из реки. Лег и увидел перед собой не всю реку, казавшуюся холодной и мрачной, а лишь маленький кусочек ее. И вода тут была совсем не темной, не серой, а очень прозрачной. Маленькая рыбка прошла возле дна, махнула хвостиком, взбив золотистую струйку песка. И такой вкусной показалась мне енисейская вода, что я «причастился» еще и еще раз.

К нам подошло подкрепление. Первыми прибежали двое школьников, числившихся в рыболовецкой бригаде. А вслед за ними из болота, из густого кустарника, с шумом вырвались два краснокожих всклокоченных «папуаса», голых и босых, как и положено представителям этого племени. При ближайшем рассмотрении папуасами оказались Нил и его сосед по каюте, худощавый очкастый инженер-железнодорожник. Тяжело отдуваясь, они поведали о своих злоключениях.

Когда началась высадка на остров, они сочли, что отправляться в шлюпке вместе с дамами ниже их достоинства. Выбрали мужской способ передвижения. Разоблачились до трусов и, под восторженный говор старых дев, бросились с палубы в воду. Пока плыли, все было благополучно. Но едва очутились на суше, чуть не завыли во весь голос. Комары облепили их, а им нечем было прикрыться от кровожадных разбойников. Стоять на месте они не могли и галопом помчались к нам, надеясь, что на нашей стороне острова больше ветра.

Телеса Нила и инженера были сплошь покрыты волдырями, особенно на спине. Оба будто распухли. Но они показали себя настоящими мужчинами. Смазались антикомариной жидкостью и сразу включились в работу. Штурман отдал инженеру свой китель. Нил облачился в мой плащ, но все равно комары продолжали досаждать им, впиваясь в голые ноги.

Даже нам, хорошо одетым, крепко доставалось от этих вредных насекомых. Мы натирали шеи, лица и руки вонючей жидкостью. Она помогала, но ненадолго. Пот и вода быстро смывали ее, и комары набрасывались с новой силой. Они лезли в глаза и в рот, приходилось выплевывать их, а то и глотать вгорячах прямо живыми.

Третья тоня принесла нам немного, пуда полтора, но рыба была хорошей. Теплоход дал уже призывный гудок, но мы решили забросить невод еще раз: уж очень обещающее местечко подыскал боцман. На минуту остановились перекурить перед новым рывком. Матросы присели на песок. Штурман выливал из сапог воду. Нил смазывал ноги. Усталые люди молчали.

Я посмотрел вокруг. Давно уже наступила ночь, но было совсем светло, только сузился горизонт да отдаленные предметы казались зыбкими, расплывчатыми. Белым пологом туч затянулось небо, прозрачный туман окутывал черную тайгу и обрывистый берег. И лес, и река, и наш остров — все будто застыло, замерло в вековом сказочном сне, теплом и легком. Мелкий, едва ощутимый дождик был настолько слаб, что не мог потревожить тускло блестевшую гладь воды. Сонное безмолвие нарушал только протяжный, надрывающий душу стон, долетавший из глухих дебрей. Кричала птица, но кричала с такой безысходной тоской, что мороз пробегал по коже. Слушая ее, можно было понять, почему люди начинают верить в духов, в нечистую силу, идут на поклон к шаману.

Бескрайняя необжитая тайга простиралась вокруг нашего маленького островка. Если отправишься на восток, почти не встретишь людей до самой реки Лены. Будешь лезть через буреломы, продираться сквозь палы, оставишь позади тысячу километров, ослабнешь, упадешь, сгинешь в болоте, а кругом будет все такое же равнодушное безмолвие. А за Леной начинается тайга еще более однообразная и пустынная. И так до Тихого океана.

Эти огромные безлюдные просторы словно зовут, заманивают: хочется рискнуть и пойти в неизвестность. Такое же чувство мучило меня в Большеземельской тундре. Однажды я поддался соблазну освободиться от него, поддался коварному зову и зашагал напрямик по мху, по зарослям стелющихся березок, через ручьи и хлюпающие болотца. Шел, ни о чем не думая, срывая горстями морошку. Там не утонешь в трясине: под ногами вечная мерзлота. Но идти тяжело. И очень трудно ориентироваться на голой однообразной равнине.

Шел долго. А когда скрылось среди туч солнце, сделалось вдруг жутко. Я не взял компаса и не знал, в какую сторону двигаться.

Ветер вот уже несколько дней дул с юга. Я повернулся к нему спиной и пошел, надеясь, что он не изменил направление. Мне нужно было добраться до побережья, где знаком каждый мыс…

Четвертая тоня была особенно трудной. Выбиваясь из сил, падая, обдирая ладони, мы метр за метром вытягивали снасть. Я давно перестал заботиться о ботинках. Брюки намокли, покрылись грязью и рыбьей чешуей.

Боцман решил, что мы зацепили за корягу. Но оказалось другое. Когда три четверти невода были на берегу, мы увидели, как бурлит вода около мотни. Там бились десятки здоровенных рыбин. Большая и тяжелая добыча попала в сеть на этот раз. Мы дружно взяли невод на себя, а рыба рванулась в противоположную сторону, в глубину. И тут старая сеть не выдержала. Лопнула мотня, рыба вырвалась на свободу. Но даже и после этой аварии в неводе осталось несколько крупных стерлядок.

Обратный путь показался нам очень долгим. Грести было трудно: горели ладони. Нил с инженером не вынесли медленного движения и убежали на теплоход через остров. А мы гребли из последних сил, изредка поглядывая туда, где белой громадой застыло над водой наше судно.

Был уже второй час ночи и я думал, что туристы давно спят, но встречать нас высыпало почти все население теплохода. Каждому хотелось посмотреть на добычу.

Василий Николаевич ждал меня в каюте с полотенцем в руке: душ готов, можно мыться. Вода помогла сбросить усталость. А потом пришел матрос и сказал, что боцман зовет нас в кубрик. Мы отправились в помещение команды, где дымилась на столе свежая уха, покрытая золотистыми блестками жира.

ТАЕЖНЫЕ КЛАДЫ

Следующая «зеленая стоянка» была в тайге. Туристы намазались антикомариным кремом, у всех блестели лица, все источали приятный хвойный запах, который, по-моему, нравился не только людям, но и самим комарам.

Берег в районе высадки состоял как бы из нескольких ярусов. Возле воды тянулась полоска черного вязкого ила. Потом крутой откос, заросший кустарниками и травой, достигавшей на гребне человеческого роста. Третий ярус — буреломная чащоба. Тут высились лиственницы. Под ними, отчаявшись обогнать их, хмурились мрачноватые ели. Вкривь и вкось лежали на земле мертвые стволы и гнилые колодины, сохранившие свою форму, но рассыпавшиеся, едва наступишь на них. Сухие сучья рвали волосы и царапали кожу. Ноги утопали во мху.

Одолевали комары, слепни и всякая прочая дрянь. В лес не проникал ветер, под кронами деревьев держалась сыроватая духота, люди чувствовали себя, как в парилке. И все-таки человек тридцать отправилось вслед за боцманом в глубь тайги, на возвышенность, где росли старые кедры.

Заблудиться тут ничего не стоит. Поэтому для ориентировки теплоход время от времени давал гудки.

Возле уреза воды развели костер, навалили в него сырой травы, чтобы дымил побольше. Дамы, не оценившие достоинство брюк, прыгали через костер, выкуривая из-под юбок беззастенчивых комаров.

Мы с Василием Николаевичем не спеша двинулись вдоль берега вниз по течению. Хотелось побыть вдвоем, отдохнуть от шумного общества. На песчаном мысу на открытом месте валялись голые, обкатанные водой бревна. Здесь мы и сели.

Говорили о неисчислимых богатствах этого края, скрытых в земле или лежащих прямо на поверхности. Тут есть все. На юге вызревают арбузы и дыни, в средней полосе хорошие урожаи дает пшеница, на севере — такие лесные массивы, что не хватит фантазии представить их величину. В тайге, в тундре много зверья и рыбы. Бурные реки могут стать колоссальными источниками энергии.

Василий Николаевич, готовясь к поездке, прочитал несколько статей о Сибири и теперь любил щегольнуть цифрами. Он сказал, что на территории Красноярского края могут уместиться пять таких государств, как Франция. Но если во Франции около сорока миллионов человек, то в Красноярском крае в десять раз меньше, причем значительная часть населения сосредоточена в городах и селах на узкой полосе возле железной дороги…

Мы разговаривали, а к нам приближалась песня. Тоненький девичий голосок звенел где-то в непролазных зарослях. Песня рассказывала об охотнике, который долго-долго бродил в тайге, и о том, как его ждали в лесной избушке и как открыли ему дверь.

Мне захотелось увидеть эту смелую певунью. Шутка ли — забраться в такую глухомань, километра за два от теплохода. Я полез на обрыв, цепляясь за кусты, потом долго пробивался через заросли травы с толстыми, чуть ли не в кулак, стеблями. Она была выше моего роста. Я раздвигал ее, ничего не видя вокруг, проваливался в какие-то ямы.

Наконец добрался до цели. Встал на кочку и увидел перед собой маленькую курносую девушку лет шестнадцати, в пестром платье, чем-то похожую на птичку колибри. Она работала на камбузе и почти не показывалась на палубе.

Физиономия у нее была сейчас радостная, глаза так и сияли. Левой рукой она еле удерживала букет ярких цветов, но прибавляла к нему новые и новые. На нее невозможно было рассердиться, но я все-таки сказал строго, что уходить одной на такое расстояние рискованно.

— Тут не город, — весело ответила она. — Тут чужих людей нет.

— А если зверь?