Помоги проекту - поделись книгой:
Свердлов ехал без остановок и днем, и ночью, меняя коней. Сам измучился, еле стоял на ногах, но все же успел до ледохода приехать в Красноярск, преодолев более полутора тысяч километров. В Енисейске и Красноярске Яков Михайлович выступал на собраниях, разъяснял трудящимся политическую обстановку, сложившуюся в стране. А через неделю он был уже в Петрограде и сразу включился в революционную борьбу.
Не всякий здоровяк выдержал бы такую нагрузку. А ведь Яков Михайлович был больной человек, только что перенесший тяжелую ссылку…
Теплоход двинулся к полярному кругу. Часы показывали, что наступил вечер, но этого не чувствовалось: было совсем светло. Солнце опустилось низко, но не уходило на отдых: ползло над тайгой, цепляясь за островерхие макушки елей.
Горизонт затянулся синеватой дымкой, такой плотной, что мы смотрели на большой тусклый шар солнца не щурясь. А вскоре шар почти совсем исчез за облаками.
Близ полуночи теплоход дал три гудка и остановился. Было тепло и сыро. Чуть-чуть накрапывал дождик. Все вокруг казалось матово-белым, даже сам воздух. Очертания предметов потеряли резкость, особенно те, что вдали. Однако свет был достаточно ярким, чтобы читать и даже фотографировать.
Пассажиры собрались на прогулочной палубе, на корме. Этажом выше находилась «сцена». Ребятишки спели «Пусть всегда будет мама»… Очень трогательно звучали детские голоса в пустынном просторе. Затихли слушатели, притих даже Енисей, внимая песне про мир, про то самое солнце, которое сегодня не зашло даже ночью.
Потом появился белый медведь. Этакий огромный увалень, запеленутый в простыни. Он стоял «на задних лапах», сердито урчал и поводил длинным носом, больше похожим на хобот (Розалия Исаевна впоследствии утверждала, что голову и нос состряпала не она).
Вдоволь нарычавшись под аплодисменты зрителей, медведь взял микрофон и произнес басовито:
Наш низенький капитан тут же предстал перед хозяином Заполярья, да не как-нибудь, а в парадном мундире с сияющими пуговицами. Медведь угрожающе подступил к нему:
Однако капитан был мужик тертый, он не растерялся, взял у медведя микрофон и заявил:
Покоренный таким веским доводом, белый медведь произнес более миролюбиво:
Теперь всем стало ясно, что в принципе владыка льдов и снегов не прочь пропустить нас. Просто он хотел соблюсти формальности и удовлетворить свое медвежье любопытство. Капитан не торопясь объяснил ему:
Медведь одобрительно закивал башкой:
На этом стихотворный запас у нашего мишки был, вероятно, полностью исчерпан. Он постоял, подумал и добавил самой обычной прозой:
— Вот так, туристы! Посвящаю вас в полярники, но без полярной надбавки. Возражения есть? Нету… Помощник, давай ключ от полярного круга!
Один из матросов протянул медведю огромный свежевыструганный ключище, длиной этак в метр. Мишка взял его обеими лапами и торжественно вручил капитану. Может, это действо и сопровождалось какими-нибудь словами, но я ничего не слышал за громом аплодисментов и восторженных криков.
В это время я обратил внимание на боцмана. Он стоял в стороне, скрестив на груди руки с большими кистями. На его морщинистом лице было то отрешенное выражение, какое свойственно только глухим. Но вот он посмотрел на хохочущих, фотографирующих туристов, и выражение изменилось. Он удивлялся, как это взрослые, даже пожилые люди могут с таким азартом играть в детскую игру, отбивать ладони хлопками, толкая друг друга, пробиваться за удостоверениями полярников.
Я видел осуждение в глазах сурового северянина. Хотелось подойти к нему и сказать, чтобы он не осуждал: ведь мы сейчас отдыхаем. И я сказал бы ему, что сам пересекаю полярный круг по меньшей мере в десятый раз. Причем первый раз даже не знал об этом: проехал в поезде ночью. А однажды, возвращаясь из неудачной экспедиции, пересекал его на скрипящем, проржавевшем пароходе с вечно пьяным капитаном, из-за которого мы пересчитали в пути все мели. На корме стоял гроб с покойником. Черный от сажи флаг был приспущен, как на пиратском судне.
И еще я показал бы суровому боцману старика Горбатова, который беззаботно смеялся сейчас, сложив руки на выпирающем брюшке, и объяснил бы, что этот человек был в гражданскую войну комиссаром полка, а потом его отправили строить заполярный город. И он пересек полярный круг в этом же самом месте. Но тогда все здесь выглядело совсем по-другому. Тогда не было тут ни белого медведя, ни веселых путешественников.
Но я ничего не сказал боцману. Он глуховат, объяснять пришлось бы долго и громко. Я только дружески кивнул ему и ринулся за Горбатовым получать удостоверение. Взял его с гордостью, и, ей-богу, оно заслуживает того, чтобы привести его целиком.
Дана сия бумага подданному Государства Российского Социалистического, славных казаков Ермака Тимофеевича и Семена Дежнева наследнику, землепроходцу Успенскому Владимиру Дмитриевичу во удостоверение, что оный землепроходец через линию, воображаемую учеными мудрецами, Северным Полярным кругом именуемую, из умеренных широт Земли нашей в Арктику переступил и часть крови своей комарам тунгусским послушно отдал.
Повелеваю поименованному землепроходцу впредь при хождении его по всем владениям моим препятствий не чинить.
Дано в зените славы светлейшей Полярной звезды.
Грамота была украшена причудливой виньеткой. Над текстом — полярное сияние, белый медведь и олень. А внизу — наш теплоход и знаменитый Красноярский мост.
После вручения грамот начался банкет. Прямо скажем, директор ресторана имела основания загадочно улыбаться. На столах красовалась превосходная закуска и вообще все, что положено. Нарядные официантки порхали на белых крылышках, довольные делом рук своих.
— Вот черти! — весело сказал Василий Николаевич. — Одним видом сумели создать праздничное настроение!
Прозвучали первые тосты, а за нашим столом не было Нила. Галина повернулась ко мне:
— Сходите за ним. Он никак не может уйти с палубы.
Нил смотрел на берег, едва различимый за туманной сеткой дождя. По кожаной куртке каплями сбегала вода.
— Слушайте, Нил, пять человек ждут одного…
Он передернул плечами, глянул набычившись.
— Я не просил.
— А просил — не стали бы…
Когда мы пришли в ресторан, там было шумно, как на одесской свадьбе (это сравнение принадлежит Розалии Исаевне). Едва успели мы налить по штрафной, появился белый медведь, а вернее, изображавший его второй штурман Коля: молодой стройный парень, для физиономии которого красоты было отпущено чуть-чуть больше нужного. Пришел он вместе с капитаном.
Капитан поздравил пассажиров, чокнулся с председателем туристского совета, с его супругой, а потом удалился. Смущенный штурман оказался в трудном положении. Его начали разрывать на части.
— К нам! К нам! — кричали с разных сторон. В углу кто-то проявил организаторские способности, там стали скандировать:
— Мед-ве-дя ба-буш-кам!
Коля шагнул было туда, но с другой стороны грянули:
— Мед-ве-дя де-вуш-кам! Мед-ве-дя де-вуш-кам!
Штурман поддался соблазну и ушел к ним.
ДЕРЕВЯННЫЙ ГОРОД
За кормой осталось тысяча семьсот семьдесят километров. Теплоход повернул за остров Самоедский, в широкую протоку. Давно, еще в XVIII веке, стояло здесь Игаркино зимовье, как называли местные жители избушку охотника Егорки. А теперь вырос город, в котором проживает около восемнадцати тысяч человек.
Раньше енисейская древесина вывозилась по железной дороге. Это и трудно, и дорого. Игарка, построенная в тридцатых годах, стала как бы воротами в большой мир. Через Ледовитый океан идут сюда корабли со всего света.
Те, кто был до войны мальчишками и девчонками, помнят, наверно, книгу «Мы из Игарки», написанную школьниками этого города по предложению Алексея Максимовича Горького. Книга примечательна тем, что у нее шестьдесят восемь авторов и что редактировал ее ныне покойный С. Я. Маршак. Несмотря на такое количество авторов, а вернее сказать, из-за такого количества авторов художественные достоинства ее невысоки. Зато познавательного материала в ней по тем временам содержалось изрядно. Одолев эту книгу, мы, мальчишки, мечтали побывать в необыкновенном городе среди болот, на вечной мерзлоте, где вовсю дымят заводские трубы, а вокруг на сотни километров только тайга да тундра, где зимой бушует пурга, а летом один за другим идут корабли с разноцветными флагами.
В ту пору Игарка была легендой. Теперь она превратилась в обычный город. Дебаркадер, унизанный вездесущими рыболовами, крутой берег с деревянной лестницей, тонкие березки, гнущиеся на ветру, — вот первое, что мы увидели.
С высокого берега хорошо просматриваются остров и протока со стоящими в ней судами, желтые кипы свежих досок на лесобирже. Быстрыми жуками снуют среди штабелей машины, доставляющие на укладку продукцию прямо от пилорамы. Даже нам, неопытным людям, понятно было, какое богатство собрано здесь.
Я смотрел на баржи, прилепившиеся к высоким бортам лесовозов. Эти гиганты одну за другой поглощали кипы досок, скрывая их в трюмах. Еще несколько дней — и уйдут они по большой океанской дороге: один — в Данию, другой — в Англию, а третий — в далекую Африку. Разве не забьется сильней сердце при виде этих острых форштевней, всегда устремленных вперед, на волну!
Ветерок доносил запах смолы и пресноватый запах опилок, какой держится обычно на лесозаводах. Дерево здесь господствует во всем, все сделано из досок и бревен: и дома, и мостовые, и тротуары. Водопроводные трубы проложены в ящиках с опилками. Повсюду на улицах таблички с надписью, запрещающей курить. Эти таблички возбуждают нервы заядлых потребителей никотина: ведь когда нельзя — особенно хочется.
Во Дворце культуры для дымящей братии отведена специальная комната с лавками вдоль стен, с полом, обитым жестью, и с громадной урной посредине. Сиди и кури, не боясь пожара, забыв на время о том, что живешь среди сухого горючего материала, да еще в таком месте, где почти круглый год дует сильный ветер.
Но пожар однажды все-таки возник. Несколько лет назад в самую сушь вспыхнули вдруг дома. Как и почему, об этом гадают до сей поры. С ревом и треском охватывало пламя дом за домом, уничтожая строения и склады готовой продукции. Дым виден был за сотни километров.
Убытки оказались весьма значительными. Но к чести тех, кто боролся с огнем, надо отметить, что не погиб ни один человек.
После пожара были сделаны соответствующие выводы. Местные жители шутят: кончился деревянный век, начался каменный. Дома из бревен больше не строят. Возводятся новые здания, на строительных площадках высятся груды кирпича и готовых конструкций. Теплоходы доставляют из Красноярска секции пятиэтажных домов.
Игарка замучила нас жарой. Солнце палило так, будто перепутало полярный круг с экватором или по меньшей мере с тропиком Козерога. Путешественники, бродившие по лесокомбинату, имели жалкий вид. Зато повезло тем, кто отправился смотреть рыбное хозяйство. Мы укрылись от солнца в подземелье, в естественном холодильнике, созданном без добавочных затрат на оборудование. Полки там вырублены в седом от инея грунте.
Побывали мы и на мерзлотной станции, где систематически изучается «поведение» многолетне-мерзлых грунтов при различных условиях, в частности при строительстве домов. Здесь, на станции, создан своеобразный музей в «комнате», которая вырублена в грунте на глубине семи метров. При низкой температуре сохраняются образцы местной растительности и животного мира. Здесь же замурованы комплекты газет аза военные годы: «Правда», «Красная звезда» и «Труд». Ио завещанию работников станции газеты можно извлечь в тот день, когда наш народ будет отмечать столетие победы над фашистской Германией.
Лязгая зубами, выскакивали мы из подземелья наверх, обогреться на солнышке. А через полчаса, распаренные и вспотевшие, с грустью вспоминали о замечательных минутах, проведенных в подземном царстве.
Вообще многие люди, не бывавшие за Уралом, имеют о климате Средней Сибири довольно смутное представление. Игарка, разумеется, не показательна, тепло там — гость редкий: ведь город лежит за полярным кругом. Совсем другое дело район Енисейска и Красноярска, находящийся приблизительно на той же широте, что Ленинград и Москва. Трудно сказать, где лучше климат: на туманных берегах Балтики или на среднем плесе великой сибирской реки.
Конечно, зима здесь более длинная, морозы значительно сильнее. Но переносятся они легче, потому что воздух сух и, как правило, нет ветра. Это же не курьез, а правда, что сибиряки, приехавшие в Москву, часто жалуются на холод. Объяснение можно найти простое. Ученые подсчитали, что при безветренном пятидесятиградусном морозе человек теряет не больше тепла, чем при двадцатиградусном морозе и умеренном ветре.
Мне часто приходилось слышать, как пугают людей сибирской стужей. Но о сибирской жаре почему-то умалчивают. А между прочим, жару там переносить даже труднее, чем холод. Бывают такие дни, когда сухим, раскаленным воздухом трудно дышать. Но в общем лето в средней полосе Красноярского края стоит очень хорошее: целыми неделями держатся солнечные, теплые дни.
Дважды встречал я на Енисее весну, и впечатление осталось неизгладимое. Такого бурного и дружного пробуждения природы не бывает, пожалуй, больше нигде. В середине апреля наступают вдруг теплые дни, быстро тает снег, наполняются ручьи и реки, кипит и бурлит в них разыгравшаяся вода, ломает ледяные оковы.
За сто лет наблюдений самое раннее вскрытие Енисея в его среднем течении было отмечено 15 апреля (в 1863 и в 1961 годах), а самое позднее — 21 мая 1791 года (все даты но новому стилю).
Ледоход на реке бывает величав и грозен. Громадные льдины метровой толщины движутся неудержимо, наползают одна на другую, с грохотом и треском обрушиваются на берега, срезают целые пласты земли вместе с вековыми деревьями, шлифуют скалы и сами дробятся о них.
В узких местах создаются заторы. Льдины заполняют русло до самого дна, громоздятся сверху, образуя «пробки» длиной в несколько километров. Уровень Енисея быстро повышается, река заливает окрестности. Но напор воды, бегущей с верховьев, такой мощный, что он довольно быстро взламывает преграду, которая на первый взгляд кажется несокрушимой.
В особо опасных случаях, когда Енисей грозит затопить населенные пункты, в борьбу с ледяными преградами вступают люди. Расчистить путь помогает взрывчатка. Иногда заторы даже бомбят с самолетов.
ЗАПОЛЯРНОЕ ЧУДО
В Дудинку, в последний город на берегах Енисея, мы пришли ночью (если судить по часам). Нс прекращался мелкий дождик, воздух был так насыщен влагой, что одежда сразу становилась сырой. Здание речного вокзала казалось в тумане огромным. За мутной пеленой обрисовывались очертания еще двух или трех крупных построек. И конечно, тучи комаров — вот первое впечатление от столицы Таймыра. Комары тут столь наглые, столь смело хозяйничают и днем и ночью, что я решил: их столица тоже расположена где-то поблизости.
Дудинка — это административный центр Долгано-Ненецкого национального округа. Здесь находятся сразу два порта — морской и речной, через которые идет поток грузов в Норильск.
Сам город резко делится на старый и новый. Возле реки, в районе причалов, построены и строятся большие кирпичные дома, полностью благоустроенные, с хорошими магазинами. А за широкой улицей, которая тянется параллельно реке, начинаются деревянные одноэтажные домишки, которые ряд за рядом карабкаются по склону горы, к железнодорожным путям и еще выше.
Летом в Дудинке оживленно: на рейде и у причалов стоят морские и речные суда, в порту грохочут краны, звучат гудки теплоходов, паровозов. Работа не прекращается круглые сутки: надо принять и отправить огромное количество грузов. Но пот уйдет осенью от причала последний теплоход, на три месяца укроет город полярная ночь, разбушуется пурга, наметет сугробы но самые крыши — и тогда изменится ритм жизни. Застынут без движения краны, затихнет порт. Речники превратятся в строителей, станут возводить жилые и административные здания. На складах будет накапливаться продукция; весь город будет ждать того времени, когда появится над горизонтом солнце, когда сбросит Енисей свой ледяной покров и снова запоют над рекой гудки теплоходов.
Рано утром по судовому радио объявили: скоро начнется посадка в вагоны для поездки в Норильск. Первыми, как всегда, устремились к трапу дисциплинированные пенсионеры. На крутой и очень высокий берег вела узенькая лесенка. Пенсионеры поднимались медленно. Внизу сбилась мокнущая под холодным дождем толпа. Оценив обстановку, я вернулся в каюту. Василий Николаевич, ерзавший от нетерпения, выкурил пару папирос и тоже снял плащ.
Минут через сорок, когда мы вышли из каюты, по лестнице поднимались последние туристы. Остальные мерзли наверху в ожидании поезда.
Только два человека оказались предусмотрительнее нас: сам массовик и второй штурман Коля. Они покинули судно, когда мы с Василием Николаевичем одолевали последний пролет скользкой скрипучей лестницы.
Толпа туристов являла собой грустное зрелище. Поднятые воротники, красные носы, кислые физиономии. Молодежь прыгала среди шпал. Старички пытались хором петь народные песни.
— Люди покрываются плесенью, надо внести оживление. Давайте идею, — сказал я своему соседу.
Тяжело дышавший Василий Николаевич остановился возле товарного вагона, пощупал свои острые колени, посмотрел вниз и удовлетворенно хмыкнул:
— Вот что, юноша (он называл меня так, когда был доволен собой). Сообщите, что посадка в вагоны будет производиться не на верхних, а на нижних путях, возле теплохода.
Да, это была превосходная идея, которая никого не оставила бы равнодушным!
— Товарищи туристы! Внимание! — закричал я, сложив ладони рупором. — Кто сказал, что посадка будет наверху? Такого указания не было. Для вашего удобства состав подадут прямо к теплоходу. Отправка через двадцать минут!
Тут поднялась настоящая буря, страсти забушевали, как на стадионе во время финального матча. Ропот и вздохи смешивались с гневными криками, но громче всего звучал призыв спустить вниз без посредства лестницы председателя туристского совета, который, оказывается, поднялся первым. Четверо молодых мужчин львиными прыжками кинулись навстречу массовику и второму штурману. За ними, покряхтывая, пошли к лестнице пенсионеры. При этом один из них, хромой и подслеповатый, демонстративно, во весь голос выкрикивал стихотворение:
Массовик и штурман, почуяв недоброе, остановились на лестничной площадке. Там вспыхнул короткий деловой разговор. сопровождавшийся выразительной жестикуляцией. Неутомимый молодой мужчина помчался вверх и, поровнявшись с пенсионерами, крикнул ликующим голосом:
— Розыгрыш!
Гнев тотчас сменился взрывом ликования. Люди радовались тому, что не нужно спускаться, и забыли о всех прочих невзгодах. Молодой мужчина ходил гоголем, задрав свой рубильник-нос. А мы с Василием Николаевичем на всякий случаи скромненько покуривали за товарным вагоном, ожидая, когда начнется посадка…
Поделиться книгой: