Дальние рейсы

Дождь почти не чувствовался, но теплый воздух был так насыщен влагой, что дышалось не легче, чем в бане. Туристы далеко растянулись вдоль дороги. Мы шли среди последних. Наш уютный Герасимыч со своим солидным брюшком был несколько тяжеловат, для того чтобы лидировать в кроссе по пересеченной местности. У Алексея неважно работал «мотор», хотя он и не показывал этого. Конечно, обидно иметь в тридцать два года порок сердца, но что поделаешь?! Я в общем-то знаю, как это произошло. Лет шесть назад Алеша работал в экспедиции на Кольском полуострове. Там у них что-то случилось, Алексей спасал своего товарища, нес на себе по тундре километров пятьдесят, провалился под лед и стоял по пояс в холодной воде, держа товарища на руках. Короче говоря, коллегу своего он спас, а сам свалился в жестоком приступе ревматизма. Потом — сердце. Об этом случае писали в газетах.

Теперь у Алеши спокойная должность: он работает на метеорологической станции. Но вот сильна у человека страсть к путешествиям, носит его черт знает куда! Я не очень жалуюсь на свой «двигатель», но и то он на Дальнем Востоке начал пошаливать. Во-первых, сопки, сплошные подъемы да спуски. В среднерусской полосе их, может, и не очень бы ощущал, а в Приморье и без этого нелегко: большая влажность, процент кислорода меньше обычного. Надо акклиматизироваться, привыкнуть.

Во-вторых, Алексей курит. Я, конечно, напомнил ему, что при его здоровье вполне можно обойтись без табака. Он полностью согласился, но добавил, что лучше один год есть сырое мясо, чем десять лет питаться дохлятиной. Я вздохнул и полез в карман за «Казбеком». Кто-то убедил меня, что эти папиросы самые слабые и наименее опасные для организма.

Часа через полтора наша пестрая кавалькада приблизилась к Синим скалам, которые, прямо сказать, не оправдали своего названия. Эти скалы выглядят синими, очевидно, в солнечный день. А перед нами они предстали просто мокрыми, темными и, может быть, чуть-чуть голубоватыми. Туристы свернули вправо, в распадок, и пошли вдоль ручейка, прижимавшего тропинку к самому подножию сопки. Так началась первая проба сил, первая тренировка перед штурмом далеких еще вулканов.

Мокрая, скользкая каменистая тропа то узеньким карнизом лепилась к склону сопки, то сбегала к самому ручью и почти пропадала среди коряг и черного ила, на котором кое-где виднелись следы кабанов. За ручейком, на болотах, выше человеческого роста стояли камыши и трава. Мы пробирались через кустарник, перелезали через поваленные деревья, помогая друг другу.

Еще один поворот — и начался подъем, такой крутой, что в некоторых местах надежнее всего было лезть на четвереньках. Разговоры смолкли. Тяжело дыша, опираясь на палки, хватаясь за ветви и траву, подсаживая один другого, туристы лезли все выше. Останавливались, мокрые от пота и дождевой воды, вытирали разгоряченные лица — и снова вперед! Многие отстали, но никто не повернул обратно. До вершины докарабкались все!

Зато и вид перед нами открылся замечательный. Внизу лежала просторная долина, на которой тускло блестела среди зелени речная гладь. А дальше высились гряды сопок, зеленые вблизи и синеватые, размытые туманом вдали. Тайга покрывала все ровным ковром, уходила в неведомую даль, хмурая и молчаливая. Вокруг пестрели цветы. Желающие в один момент набрали себе букеты, а потом оставили их, потому что началась охота за саранками. Они здесь большие, оранжевые, с черными крапинками. Местные жители очень поэтично называют их лилии-тигрилии.

Я тоже сорвал несколько саранок. Они почему-то пахли шоколадом, а мне этот запах не очень нравится. Но некоторые, очевидно, любят запах шоколада: они нанюхались до того, что носы, губы и щеки сделались у них темно-коричневыми от пыльцы. Приставала она к коже очень легко, а стиралась плохо.

Главной нашей целью были не виды и не саранки. Мы пришли осмотреть раскопки древнего городища, обнаруженного на самой вершине сопки. Когда-то, в начале нашей эры, здесь жили племена, составлявшие коренное население края. Судя по раскопкам, они уже знали земледелие, занимались охотой и скотоводством. На месте одной из построек нашли даже статуэтку всадника, несущегося во весь опор.

Эти подробности поведала нам руководитель экспедиции археологов, полная женщина в спортивном костюме и резиновых сапогах, кандидат исторических наук, сотрудник Сибирского отделения Академии наук СССР Жанна Васильевна Андреева. Несмотря на молодость, она слывет авторитетным, очень способным ученым и бесконечно предана своему «железу» — железному веку. Лицо у нее темное, обветренное, продубленное солнцем. Говорит она лаконично, умело и просто, подавая главное. Слушать ее — одно удовольствие. И как же надо любить свое дело, чтобы из года в год с весны до зимы проводить время в тайге, каждый день подниматься на сопку по обрывистой тропе, лопаточкой и кисточкой счищать землю в поисках обгорелых зерен, пролежавших в земле многие столетия! Ведь найти такое зерно не легче, чем обнаружить пресловутую иголку в стоге сена.

Жанна Васильевна объяснила все, вплоть до того, как с помощью радиоактивного метода определяют возраст находок. Она просила нас осторожнее ходить по раскопкам, чтобы не сбить оконтуривающие колышки. И тут одна дама в зеленых брюках пожелала задать вопрос:

— Скажите, пожалуйста, — с легким прононсом произнесла она. — Эти колышки тоже сохранились с тех пор?

Тут смолкли даже самые завзятые говоруньи. Люди посмеиваясь, бочком отходили в сторону. Нам было стыдно за эту даму. А руководительница раскопок даже растерялась. Говорила, объясняла — и вот тебе!

— Нет, — сухо сказала она. — Эти колышки поставили мы сами.

— Благодарю, — с достоинством кивнула дама. А возмущенная Бориса Полиновна сказала:

— Я знаю ее. Мы вместе ездили по Болгарии. Она там купила в ларьке двенадцать плиток шоколада и на полчаса задержала отправление автобуса… И никто не смог доказать ей, что это плохо.

— Может, оригинальничает? — спросил добродушный Герасимыч, которому с его характером следовало бы пойти не в политэкономы, а в адвокаты.

— Все равно непростительно, — резко возразил Алексей. — Глупость, как явную, так и тайную, нельзя прощать никому. Надо как-то классифицировать людей по степени умственного развития. Человечество слишком много страдало от дураков…

Туристы начали спускаться с сопки. Это было если и не легче, чем подниматься, то во всяком случае быстрее. Наиболее крутые участки можно было преодолевать тем элементарным способом, который рекомендован для проверки покатости земли. К тому же мы были уже настолько мокры и грязны, что новая порция глины или чернозема на брюках не имела значения ни в смысле добавочного веса, ни в смысле эстетики.

Внизу, за дорогой, раскинулся в молодом лесочке лагерь археологов. Руководительница раскопок показывала найденные экспонаты. Вокруг нее сгрудилась плотная толпа.

Я решил побродить по лагерю. Тут было десятка полтора маленьких старых палаток, кирпичная печка, волейбольная площадка. Вот, пожалуй, и все.

Дверь в одну из палаток была откинута, в ней сидели две девушки и румяный плотный мальчишка лет двенадцати. Я пристроился возле входа и разговорился с одной из девушек — лаборанткой Аллой. Оказывается, в археологической экспедиции работают двадцать восемь человек, большинство из них — ребята, ученики старших классов. Вот они-то и копают здесь три месяца под наблюдением специалистов. При дожде работать нельзя: сидят в палатках и скучают. Но вообще дело очень интересное.

Алла, девушка крепкая, деловая и серьезная, протирала и упаковывала находки. Руки у нее с виду грубые, в ссадинах, но она так аккуратно брала хрупкие осколки какого-то сосуда, что я удивлялся ее ловкости, точности и прямо какой-то нежности в обращении с черными, будто обугленными черепками. Продолжая работать, опа не без юмора рассказала, что в экспедиции археологов кроме людей были еще кошка, собака и мишка. Но кошка сбежала, вероятно от сырости. Собаку отдали пастухам, потому что она пристрастилась забираться по ночам в палатки и таскать обувь. Почему именно обувь, никто не знал.

— А что стало с мишкой? — спросил я.

— А Мишка — вот он, — кивнула Алла на мальчугана. Тот расплылся в улыбке и стал очень похож на руководительницу раскопок.

— Ты, Михаил, будешь историком? — спросил я.

— Еще бы, — ответил Мишка и хмыкнул пренебрежительно: неужели, мол, и так не понятно!

Пока мы разговаривали, в лагерь прибыли два грузовика: отвезти к причалу туристов. Для всех мест не хватало, садились прежде всего пожилые люди, потом женщины. Со второй машины махали нам: идите, потеснимся. По мы не пошли. Алексеи счел унизительным для себя ехать, когда некоторые дамы маршируют пешком. Уютный Герасимыч поколебался, а потом заявил, что ему полезен моцион. Вот так мы и потопали втроем, не подозревая, что движемся навстречу событиям, очень важным для Алексея.

Мы с Герасимычем прозевали тот момент, когда все началось. Мы толковали о том, что в нынешнем году не может быть хорошего урожая яблок. Увлеклись и не заметили, как Алексей отделился от пас. А когда спохватились, он уже шагал впереди, рядом с женщиной.

Мы, не сговариваясь, прибавили шагу.

Ну конечно, это была та самая туристка, с которой он стоял на палубе вчера вечером. Вид у нее довольно броский, приметный. Кожа смуглая, какая-то нежно-дымчатая, что ли. Волосы черные, вьющиеся, с чуть рыжеватым отливом. Брови большие, почти до висков, и некрашеные. Глаза скрыты в тени ресниц. Губы полные, удлиненные и с изломом — такие губы рисуют рекламным красавицам.

На грузовике она не поехала, потому что беспокоилась о знакомых старушках, ушедших пешком. Теперь шагала с ними, несла их сумку и авоську. Вернее, несла уже не она, а наш Алексей.

Возможно, я смотрел на женщину несколько пристрастно. Если уж святой мужской союз, сложившийся в нашей каюте, должен треснуть, то пусть хоть причина будет веская и достойная.

Ничего не скажешь, Надежда и Алексей как-то очень подходили друг другу. Даже приятно было видеть их вместе. Рядом с ней Алексей вроде бы и ростом выше стал и в плечах шире, хотя ни того, ни другого ему было не занимать. Светлые волосы растрепались, голубые глаза блестят: рад человек!

За поворотом дороги показался причал. Тактичный Герасимыч пыхтел где-то позади. Я тоже отстал бы, чтобы не мешать этой паре, но они еще смущались, им нужен был третий для поддержания непринужденного разговора. И я в качестве палочки-выручалочки заполнял словами возникавшие пустоты.

Сначала Надежда говорила односложно, часто повторяя выражение: «Ну, что вы!» И каждый раз оно звучало по-новому. То в смысле «неужели?», то «да, конечно», то отрицательно, то насмешливо. Так немногословно, однако с богатыми оттенками объясняются обычно коренные сибиряки.

Скованность постепенно исчезла. Надежда вдруг спросила:

— Вы не артист?

— Нет, — удивленно ответил Алексей.

— А у меня такое впечатление, что где-то вас видела. Будто мы давно с вами знакомы.

— Хотя не познакомились по-настоящему до сих пор, — улыбнулся Алексей, стараясь замять эту тему. Он не любит рассказывать о себе. А Надежда, наверно, видела его портрет в «Комсомольской правде». Там был хороший портрет под очерком, в котором говорилось, как Алексей спас товарища. Из-за этого портрета он потом месяца два только тем и занимался, что отвечал на письма, посыпавшиеся со всех концов страны. Писали главным образом девушки.

Недалеко от причала мы задержались, поджидая Герасимыча. Остановилась с нами и Надежда. Герасимыч церемонно вручил ей ветку шиповника с крупными розовыми цветами.

— Спасибо, я тронута, — сказала она, и голос у нее действительно дрогнул. А потом вдруг стал насмешливым и жестковатым:

— Скупая мужская слеза сорвалась с ее ресниц и упала на запыленные кеды, — продекламировала она. Повернулась и пошла напрямик, без дороги, до колен утопая в густых зарослях мокрой ромашки. Так и ушла, ни разу не оглянувшись, оставив Алексея в полной растерянности.

— Бывает, бывает, — успокоил его Герасимыч. — Знаете, бывает такое состояние, такие импульсы… Все бывает… Как вы, ребята, насчет обеда?

А ей-богу, отличный мужик этот Герасимыч! Одно его присутствие благотворно действовало на окружающих. Плотно заправившись, он с удовольствием выкурил на палубе папиросу и выдал нам очередную сентенцию: лучший отдых — это туризм. А лучший туризм — это отдых. С такими словами он отправился в каюту, чтобы поспать часок или два: «Как потребует организм». Ну, а мы с Алексеем присоединились к своей группе и пошли осматривать поселок.

Собственно говоря, туристов интересовал не столько сам поселок, сколько его жители, и особенно одна из них — Елена Ивановна Морева, о которой мы уже были наслышаны.

Где положено обитать сказительнице? Ну конечно, не в шумном городе, а в тридевятом царстве, в тридесятом государстве, за темными лесами, за широкими долами, среди высоких гор, на берегу моря-окияна. Вот она там и живет, в далеком поселке Ольга.

Невысокая женщина, лет пятидесяти, с добрым лицом, вышла нам навстречу из своего домика, накинув на голову мягкий, пуховый платок. Поздоровалась, заговорила негромко, чуть-чуть нараспев. Ей вот даже и неудобно. Верно, знает она сказки. Сама их и слагает, сама и рассказывает. Ходят к ней местные жители, особенно зимой, когда вечера длинные. А теперь вот и журналисты ездить начали, и туристы наведываются…

Мне показалось, что Елена Ивановна не очень-то и довольна своей растущей популярностью.

Много поколесила она но белому свету, много всего видела за свою жизнь. Родилась в Тобольской губернии в семье учителя. С детских лет принялась собирать сказки. И в Сибири, и на Волге, где занималась в ремесленном училище, и на Урале, где трудилась потом на заводе, искала она людей бывалых да знающих. Слушала их, записывала. Случалось и так: пропадали тетради, пропадал многолетний труд, а она брала новую тетрадь и опять начинала с первой страницы. Не только записывала, но и сама рассказывала, когда были желающие послушать.

Коммунистка, хороший токарь — и вдруг сказительница! Находились люди, которым это казалось странным и противоестественным. А чего же тут странного?! Это же великое дело — доставить людям радость! Хорошая сказка — это все равно что глоток ключевой воды среди жаркого дня!

Нежданно-негаданно пришла к Моревой беда, столь лихая, что не измыслишь страшней. Один за другим умерли два сына и заболел третий. Снова дежурила у порога смерть. Врачи бессильно разводили руками. А один посоветовал: поезжай в Приморье, там климат целебный от этой болезни. Вот и поселилась Елена Ивановна на берегу океана, под сенью старинных кедров. Выходила, поставила на ноги своего сына. Вырос богатырь и отправился в жизнь. А к матери его идут люди за радостью, за утешением, за наукой.

Нам Елена Ивановна рассказала сказочку небольшую и вроде бы простенькую. Про Гордыню и Скромность. Однако сказочка запомнилась крепко. О пей потом долго говорили на теплоходе…

Над бухтой загустел туман, и под его прикрытием медленно подкрались сумерки. После ужина туристы собрались в салоне, где состоялось знакомство с администрацией. Тут мы почерпнули немало интересных сведений. Оказывается, поездка наша имеет официальное название — круиз, то есть морское путешествие с возвращением в тот же порт. Кто-то сказал, что это слово перекочевало к нам из английского языка. Не зная точно, я решил считать его русским. «Кру» значит «кругом», «вокруг». Герасимыч заявил, что оп лично все непонятные термины относит к разряду гишпанских.

Директор круиза, плотный энергичный человек с громким голосом, привел некоторые статистические данные. Всего на теплоходе двести восемьдесят туристов. Женщин семьдесят два процента (в салопе раздался ропот). Остальные (как осторожно заметил директор), вероятно, мужчины.

Покончив со статистикой, перешли к организационной структуре. Кроме капитана, комсостава, команды теплохода и обслуживающего персонала у нас имелся свой директор с двумя помощниками — руководителями смей. В каждой смене — три группы со штатным инструктором во главе. Кроме того, в группах избраны старосты. И еще каждая группа делилась на «десятки» во главе с избранным старшиной.

Начальников и руководителей хоть отбавляй! К счастью, в пашей группе все это оказалось только проформой. А вот Наде не повезло. Она попала в окружение людей преклонного возраста, которые оценили ее заботливость и выдвинули на должность старшины. Если до сих пор она пеклась о ближних по доброй воле, то теперь ей надо было оправдывать доверие.

Мне надоело торчать в душном салоне, я протиснулся к выходу и пошел разыскивать Алексея, который сбежал еще, раньше. Конечно, в каюте его не оказалось. Он находился именно там, где и положено пребывать человеку в лирическом настроении, то есть в уединенном месте, на самой верхней палубе, где много сырости и мало света. И конечно же, он стоял, облокотившись на перила, устремив взгляд в темную теплую ночь. Было тихо, слышалось только дружное кряканье диких уток. Ветерок нес с берега горьковатый запах дыма и сырой хвои.

— А что, — сказал Леша, уступая место рядом с собой. — Мне тут вполне нравится. Скажут «останься» — я бы остался.

— В качестве кого?

— Хотя бы в качестве шестьдесят первого тигра.

— При условии, если сразу будет и шестьдесят второй?

— Да, хорошо бы.

— Алеша, я в восторге от вашей откровенности. Но шестьдесят второй на свободу не вырвется. Его перехватили, заарканили и впрягли в должность. Вам остается только любоваться природой.

Алексей не ответил. Непроглядная темь подступала к самому борту, к нашим ногам. Вдали тревожно и призывно кричали дикие утки.

НА СТАРОМ ЗАВОДЕ

Там, где возле берега мелко (а мелко почти везде), крупные суда к причалам не подходят, бросают якоря на рейде. Груз переваливают на плашкоуты, железные несамоходные баржи, плоскодонные и мелкосидящие. Они обычно бывают невероятно грязные и ржавые. Но без них не обойдешься. На просторных палубах плашкоутов перевозят горы мешков и ящиков, станки, автомашины, тракторы, — все, что угодно, в том числе и туристов.

Первый раз высаживались мы с помощью плашкоута в порту Тетюхе, который расположен на материковом берегу севернее бухты Ольги. Площадка судового трапа не доставала до палубы плашкоута приблизительно на метр. Двое дюжих матросов помогали туристам прыгать.

Я задержался на борту теплохода, посмотрел вниз. Ух, и пестрая же компания собралась в поход! Спортивные куртки всех цветов и оттенков, свитеры, пиджаки, береты, платки. Да и нагрузились порядочно. У каждого с собой плащ, сверток с сухим пайком, фотоаппарат.

Третьи сутки мы на «Туркмении», а уже как-то свыклись, сдружились с командой, с обслуживающим персоналом. Порой и не поймешь, кто турист, кто постоянный «туркестанец». А сейчас все свободные от вахт и дежурств круизные и экипажные чины высыпали на левый борт, поднялись на капитанский мостик, махали руками, подавали советы: «В озере не купайтесь: холодно», «Возвращайтесь пораньше!», «Зайди в промтовары, тут промтовары хорошие!»

Старенький катер поволок неуклюжий плашкоут к берегу. Море было светлое и почти спокойное, лишь кое-где морщили воду длинные полоски ряби. Небо расчистилось от туч, но белесая, очень высокая пелена еще затягивала небосвод; только в некоторых местах виднелись голубые разрывы, и они тоже, как рябь на воде, тянулись длинными узкими полосами. Солнце почти не грело сквозь пелену, но давало какой-то яркий, пронзительный свет, беспощадно обнажая утесы, привыкшие кутаться в туманах.

Быстро приближался красивый и мрачноватый берег с уединенными бухточками, с белой пеной прибоя у подножия скал. Буйная зелень покрывала сопки. Я смотрел на них, не чувствуя радости. Голова была тяжелой, дышалось трудно, а главное — не исчезало непонятное ощущение: тревожил холодный и резкий свет, тревожила подчеркнутая красота природы, будто оцепеневшей, затаившейся в каком-то ожидании. Изредка короткими порывами налетал ветер, и, пока он дул, становилось вроде бы легче. Так бывает перед большим штормом.

Берег бухты усыпан цветными камешками, среди которых много скелетов морских ежей. Волны прибоя, откатываясь, обнажают черные рифы: колонии ежей ютятся как раз возле них. Метрах в пятидесяти от берега высятся две отвесные скалы, на вершинах которых еще никто не бывал. На их склонах нет ни выступа, ни кустика. Лишь кое-где растут в расщелинах пучки травы.

В переводе на русский язык Тетюхе означает «долина кабанов». Когда-то их было тут великое множество, да и в наши дни опытные охотники находят достаточно добычи. В тайге есть изюбр и кабарга, соболь и медведь, белка и амурская антилопа.

Уссурийская тайга своеобразна и удивительна, растительность ее очень богата. В южной части Дальнего Востока не было ледникового периода, поэтому там сохранились растения теплой третичной эпохи, вымерзшие в других местах. Эти так называемые реликты постепенно приспособились к новым условиям, смешались с современной растительностью.

Труднопроходимые заросли начинаются недалеко от берега моря. В несколько ярусов растут дуб, граб, ильм, ясень, разные виды клена, липа, красный тис. Тут можно встретить и бархатное дерево с пробковой корой, и замечательную березу Шмидта, которая на изгиб прочней, чем чугун. И все это перевито, переплетено лианами.

Нижний ярус тайги составляют заросли бересклета, жимолости, лещины, жасмина и смородины. А над всеми ярусами, как стройные колонны, высятся кое-где мощные кедры.

Редкостные контрасты можно увидеть в Уссурийской тайге. Рядом с лиственными деревьями растут ели и пихты, обросшие лишайниками и… обвитые диким виноградом. Черные виноградные гроздья осенью можно встретить повсюду. Помню, как после войны знакомые девушки-студентки ездили в тайгу за «дополнительным пайком». При этом они обязательно брали с собой бидоны и использовали их не только как тару. Время от времени девушки колотили по бидонам ложками, чтобы предупредить хищного зверя: тут мол, люди. Тигр и медведь обычно людей не трогают, но при неожиданной встрече всякое может случиться.

Уссурийская тайга теперь достаточно исследована, повсюду побывали географы, топографы, геологи и ботаники, не говоря уже о местных охотниках. И все-таки еще много тайн хранится под зеленым пологом. Совсем недавно здесь была, например, впервые обнаружена тропическая птица дронго. Или вот загадка, связанная с красным волком, которую никак не могут решить ученые.

Красный волк — животное очень редкое. По размеру он меньше обычного волка, окраску имеет красновато-рыжую. Водится в горах Индии, Монголии, Китая и у нас на Дальнем Востоке. Сородичи его обитают на юге Сибири и в Средней Азии. Но почти никаких подробностей о жизни дальневосточного красного волка ученые не знают.

Да существует ли он вообще? Некоторые скептики сомневаются в этом. Однако ученые утверждают, что существует и что обитает он в горах Сихотэ-Алиня. О красных волках писали первые исследователи Дальнего Востока; знаменитый путешественник В. К. Арсеньев сам видел их в бассейне реки Уссури. О них рассказывают старые охотники-удэгейцы, обязательно упоминая о том, что эти хищники уничтожают много оленей и кабарожек, что зверь этот очень осторожен и держится в самых глухих местах, по дальним гольцам. Последний раз красного волка видели на Сихотэ-Алине несколько десятилетий назад. С тех пор как охотники перестали посещать отдаленные горные районы, о красном волке больше не поступает никаких сведений.

А вот еще удивительная история, которую можно принять за сказку, не будь она реальной действительностью. В то лето, когда «Туркмения» ушла в туристский рейс, в тайгу отправился местный краевед Ефрем Григорьевич Лешок. Много повидал он на своем веку: участвовал в гражданской войне, был моряком, рабочим. Через всю жизнь пронес горячую привязанность к родной дальневосточной земле, которую исходил своими ногами, которую любил и знал не меньше старых таежных охотников. Эту любовь передал краевед и детям своим.

В очередной поход пошел Ефрем Григорьевич вместе с детьми. На этот раз выбрали далекий и трудный маршрут по тем местам Сихотэ-Алиня, которые посещаются людьми очень редко. Шли по бездорожью, по звериным тропам, пробивались сквозь заросли, не тронутые топором. По ночам, усталые, крепко спали возле костра.

И вот гора Змеиная, взметнувшаяся над зеленым морем. Нелегко было пожилому краеведу, разменявшему седьмой десяток, карабкаться по крутым склонам. Скалы почти отвесные. Посмотришь — шапка падает с головы. И все-таки Лешок с детьми поднялся по этому склону, обнаружил на нем вход в пещеру.

Ну что же, подземными гротами, сталактитовыми галереями бывалого путешественника не удивишь. Красиво, необычно, однако подобное можно встретить и в других местах.

Но что это? Неужели причудами природы создан вот этот человек-богатырь, который держит на своих плечах свод пещеры? Пет, конечно, только резец опытного мастера мог изваять на сталактитовой колонне такое произведение искусства!

Свет факела выхватил из мрака еще одно лицо, гордое и властное, с пустыми глазницами, что так характерно для ваятелей Древней Греции и Древнего Рима.

Но главное чудо было еще впереди. В следующем гроте они увидели лицо женщины: почти живое, одухотворенное, доброе. Женщина задумалась и уснула много веков назад, вросла в сталактитовую глыбу. Умиротворенное лицо ее будто источает сияние: кажется, что оно даже без факела светится в темноте…

Для ученых находка краеведа явилась неожиданностью. Вокруг нее забушевали страсти, отодвинувшие пока на второй' план вопрос о необычайной эстетической ценности произведений. Сколько пищи для новых теорий, новых предположений! Вспомнили о древних царствах, где жили предки нынешних удэгейцев, нанайцев, ульчей. Вспомнили о походах Александра Македонского, вместе с которым, по преданию, шли на Восток и отряды кавказцев, а возможно, и скифов. Ведь сам Александр был женат на дочери скифского вождя. Известно старое предание о том, как Александр Македонский построил где-то на краю земли высокую каменную стену, за которую загнал якобы два свирепых народа, угрожавших погубить все человечество. До сих пор Гогой и Магогой пугают детей.

Предание, конечно, не доказательство, но разве не хлынули потом оттуда, с Востока, воинственные орды, неся разрушение и смерть? Разве не напоминает одно изображение в пещере лицо кавказца? Разве не выполнена спящая красавица и другие фигуры рукой опытного мастера, стиль которого имеет что-то общее со стилем античных мастеров мрамора?!

Много будет еще споров, много гипотез. Тайна спящей красавицы привлечет еще внимание многих ученых.

До революции весь обширный район Тетюхе принадлежал владивостокскому предпринимателю Бриннеру, который «выменял» эти земли у местных жителей за мешок муки и несколько бутылок спирта. Здесь были найдены залежи ценных руд, деньги потоком полились в карманы удачливого авантюриста.

После Октября Бриннер бежал за границу и, как говорят, неплохо устроился там со своими капиталами. Сын его, Юл Бриннер, слывет известным артистом. Он, например, играет роль предводителя гангстеров в американском фильме «Великолепная семерка».

За годы Советской власти город Тетюхе, выросший среди хребтов поодаль от моря, стал одним из горнодобывающих центров края. Тут построены заводы, оснащенные новейшей техникой. Но сохранились еще и старые, почти музейные предприятия. На одно из таких мы и отправились.

К нам присоединился Ипполит Степанович Базальтов, человек бывалый и опытный. Он входил в число тех енисейцев, которые оказались теперь на «Туркмении» и составили этакий неофициальный союз. Огромный, почти двухметрового роста, чуть сутулый, он двигался неторопливо, размеренно, не зная усталости в свои шестьдесят с лишним лет.

Живет он в одной из республиканских столиц Средней Азии, всегда носит тюбетейку. Излюбленная одежда — вельветовая рубаха-толстовка, подпоясанная узким ремнем, и просторные брюки. Его не способны поколебать ни моды, ни прочие перемены и веяния. Кто-то из енисейцев окрестил его Могучим Ипполитом.

Шли вчетвером, обсуждая вопрос, как и где половить рыбку. Ипполит Степанович — рыбак заядлый, из числа тех, которые готовы удить всегда и всюду, получают при этом большое удовольствие, как правило не соответствующее добыче. Конечная цель им, разумеется, тоже важна, но самое главное — процесс.

Занятые беседой, мы не заметили, как спустились с сопки. А спустившись, огорчились: тропа снова круто лезла вверх, огибая озеро Васькова. Некоторые туристы остановились здесь и начали разбивать бивак: уже дымился костер, какая-то девушка играла в бадмингтон с инструктором Евгением. Но основная масса устремилась дальше, на свинцово-плавильный завод. Уютный Герасимыч колебался: шагать ли вперед или поваляться на травке? Могучий Ипполит стоял, сутулясь, и молча ждал общего решения. Алексей рвался на завод, но, по-моему, только из-за того, что не видел среди оставшихся туристов своей кудрявой Надежды, Мне было все равно. Решили идти.