С песнею гуляю от Москвы до Баку́, сумочку ременную ношу на боку. Старую ли песню по-новому петь? Новую ли песню струне одолеть? «Ехал на ярмарку ухарь купец, ухарь купец, молодой удалец…» Ехали купцы да из Астрахани, водкой с икоркой позавтракали… Чайники фаянсовые, рокоты кобзы. Рубахи распоясывая, сели купцы. Грай-играй, машина! Савва, гогочи! Мы-ста купецкие, мы-ста богачи!.. – Руб с полтиной, никак не меньше, Панфил Парамоныч, да как же можно?.. Ярмарка, ярмарка, шаляпинский бас, ярмарка-боярынька, полный лабаз! Фатит смекалки да хитрости – обмерить, обвесить да вытрясти. Гармозы яровчатые душу веселят, мужики сноровчатые пишут векселя. Водка Ерофеича споласкивает рот, купец не робеючи векселя берет… Город неприветливый, жесткий хлеб, Александра Третьего черный герб. Сброшен он, грудастый, – не разыскивай того государства Российского!.. Новые легли перед ним рубежи, новая песня, звени, не дребезжи. 2 В халатах, тюбетейках приехал Восток, дело – не потеха, здравствуй, Мосторг! Мертвые Морозовы сюда не придут, а Продасиликат и Хлебопродукт. Не ради наживы да ко́рысти, а ради – стране чтоб легко расти! Сеялки, веялки, плуги, лемеха, у баяна тульского тугие меха. Тракторная музыка, ах, как хороша, у завода русского чудо-душа! Песня моя, как расписка твоя, лети, зазвеня да посвистывая. Старое, темное сотри в порошок, стало чтоб легко нам да жить хорошо! 1927
Тамбов*
1 Усатые, мундирные, вращая крупы жирные, въезжают уланы в какой-нибудь Тамбов. Глядят глаза лорнетные на клапаны кларнетные, и медный кишечник вывалил тромбон. Из-за кастрюль и чайников медлительных начальников кокарды кухарки увидят с этажей. У булочных, у будочек закинут нити удочек, – письмовник и сонник прочитаны уже. «В кофточке оранжевой я приду на ра́ндевой, с бравым уланом пойду на променад. Ты меня лишь вызови, – выйду, стану визави, но так, чтоб хозяйка не взнала про меня». И скинет белый фартучек, на стенке веер карточек, и пудра «Леда» – на шкафчике ночном. Он снимет шашку вескую, окошко – занавескою… Мы же песню новую начнем! 2 Гремят возы обозные, проходят шапки звездные, и топот копытный трогает панель. Идем с тугими нервами, работой и маневрами покажем, покажем защитную шинель. Не с шашнями, а с шашками, с потными рубашками едем по этим тамбовским мостовым. Не вертимся пижонами с чиновничьими женами, – обходим дозоры и на часах стоим. Вымерли усатые, позеленели статуи, а степи качают султанов ковыли. Гордимся Первой Конною и с выправкой спокойною внимаем зарубежному бряцанию вдали!.. 1927
Разговор с Дмитрием Фурмановым*
За разговорами гуманными с литературными гурманами я встретил Дмитрия Фурманова, ладонь его пожал. И вот спросил Фурманов деликатно: – Вы из Одессы делегатом? – И я ответил элегантно: – Я одессит и патриот! Одесса, город мам и пап, лежит, в волне замлев, – туда вступить не смеет ВАПП, там правит Юголеф! – Кирсанов, хвастать перестаньте, вы одессит, и это кстати! Сюда вот, в уголочек, станьте, где лозунг «На посту!» висит. Не будем даром зу́брить сабель, не важно, в Лефе ли вы, в ВАППе ль, меня интересует Бабель, ваш знаменитый одессит! Он долго ль фабулу вынашивал, писал ли он сначала начерно и уж потом переиначивал, слова расцвечивая в лоск? А может, просто шпарил набело, когда ему являлась фабула? В чем, черт возьми, загадка Бабеля?.. Орешек крепонек зело! – Сказать по правде, Бабель мне почти что незнаком. Я восхищался в тишине цветистым языком. Но я читал и ваш «Мятеж», читал и ликовал!.. Но – посмотрите: темы те ж, а пропасть какова! У вас простейшие слова, а за се́рдце берет! Глядишь – метафора слаба, неважный оборот… А он то тушью проведет по глянцу полосу, то легкой кистью наведет берлинскую лазурь. Вы защищали жизнь мою, он – издали следил, и рану павшего в бою строкою золотил, и лошади усталый пар, и пот из грязных пор – он облекал под гром фанфар то в пурпур, то в фарфор. Вы шли в шинели и звезде чапаевским ловцом, а он у армии в хвосте припаивал словцо, патронов не было стрелку, нехватка фуража… А он отделывал строку, чтоб вышла хороша! Под марш военных похорон, треск разрывных цикад он красил щеки трупа в крон и в киноварь – закат. Теперь спокойны небеса, громов особых нет, с него Воронский написал критический портрет. А вам тогда не до кистей, не до гусиных крыл, – и ввинчен орден до костей и сердце просверлил! …А что касается меня – то в дни боев и бед я на лазурь не променял бы ваш защитный цвет! Тень маяка, отливом смытая, отходит выправка Димитрия; воспоминаний этих вытравить нельзя из памяти навек! Когда был поднят гроб наверх – увитый в траур гроб Димитрия, – горячий орден рвался в грудь, чтоб вместо сердца заструиться, чтоб дописать, перевернуть хотя б еще одну страницу… 20 февраля 1928
Москва
Закавказье*
Если б я был пароходом быстроходным и роста красивого, я всю жизнь черноморскими водами от Батума б до Сочи курсировал. «Принимаю груз, отдаю концы, молодые борта показываю». И гудят гудки, пристаней гонцы, от Аджарии до Абхазии. Если б я был самолетом двухмоторным дюралюминиевым, я взлетел бы с моим пилотом на 2000 метров минимум. «А отсюда видна золотая страна, виноградная, нефтяная. И звенит во мне не мотор – струна, крик пропеллера оттеняя». Если был бы я нефтепроводом от фонтанов Баку до Батума, ух, и славно ж бы я поработал и об лучшей работе б не думал. «Молодая кровь, золотая нефть, мы родили тебя и выходили. Так теки ж по мне, заставляй звенеть и дрожать нефтяные двигатели!» Если был бы я не поэтом, а Тифлисом, грузинским городом, я стоял бы на месте вот этом, упираясь в долину гордо. Я бы вместо сукна одевался в цемент и под солнцем, в июль накаленным, задевал бы хвосты проходящих комет звездной лапою фуникулера! 1928
Тифлис
Бой Спасских*
Колокола. Коллоквиум колоколов. Зарево их далекое оволокло. Гром. И далекая молния. Сводит земля красные и крамольные грани Кремля. Спасские распружинило – каменный звон: Мозер ли он? Лонжин ли он? Или «Омега» он? Дальним гудкам у шлагбаумов в унисон – он до района Баумана донесен. «Бил я у Иоанна, – ан, – звону иной регламент дан. Бил я на казнях Лобного под барабан, медь грудная не лопнула, – ан, – буду тебе звенеть я ночью, в грозу. Новоград и Венеция кнесов и амбразур!» Била молчат хвалебные, медь полегла. Как колыбели, колеблемы колокола. Башня в облако ввинчена – и она пробует вызвонить «Интерна – ционал». Дальним гудкам у шлагбаумов в унисон – он до района Баумана донесен. 1928
Баллада о неизвестном солдате*
Огремлите, гарматы, закордонный сумрак, заиграйте зорю на сребряных сурмах! Та седые жемчу́ги, слезы Запада-края, утри, матерь божья, галицийская краля. Да что тебе, матерь, это гиблое войско? Подавай тебе, мать, хоруговь да мерцание войска! Предпочла же ты, матерь, и не дрогнувши бровью, истеканию воском – истекание кровью. Окровавился месяц, потемнело солнце по-над Марною, Березиною, по-над Изонцо. Люди шли под изволок перемогой похода – на Перемышль конница, по Карпаты пехота… Пела пуля-певунья: «Я серденько нежу! Напою песню-жужелицу солдату-жолнежу[8]». (Под шинелью ратника, что по-польски «жолнеж», тихий корень-ладанка, зашитая в полночь.) Винтовка линейная у тебя, солдате, во всех позициях умей совладать ей. Котелок голодовки, шинель холодовки да глоток монопольки у корчмарки-жидовки. Ныла война-доля! Флаги радужней радуг. По солдату ходило пять сестер лихорадок. Сестрица чахотка да сестрица чесотка, милосердный платок трясовицей соткан… тебя в селе матка да невесто-младо (а в полях палатка, лазарет-палата). Лазаретное утро, госпитальный вечер. Аспирин да касторка, сукин сын – фельдшер! А кто ты есть, жолнеж, имя свое поведай? Слово матки исполнишь – обернешься победой. А тебе за победу, або крест на пригорке, або костыль инвалидный, або медный «Георгий». О, шумите, рушницы, невелика потеря. Артиллерия, вздрогни! Упади, инфантерия! Пролети, пуля-пчелка, попади, золотея, в лошадиную челку, в человечье темя. Покачнись, брате жолнеж, умирая рано. Под могилкой репейного затянется рана. А слезы матки с невестой, позолотой играя, утрет божия матерь, галицийская краля. 1928
Асееву*
Какая прекрасная легкость меня подымает наверх? Я – друг, проведенный за локоть и вкованный в песню навек. Как песня меня принимала, нося к соловьиным боям! Как слушало ухо Лимана речную твою Обоянь! Не ты ли, сверканьем омытый, – на люди! на землю! на синь! – Оксаны своей оксамиты, как звезды, в руках проносил? И можно глазища разза́рить – что словом губа сведена, что может сверкнуть и ударить как молния в ночь – седина. В меня залетевшая искра, бледнея и тлея, светись, как изморозь речи, как избрань защелканных песнями птиц! 1928
Рост лингвиста*
Сегодня окончена юность моя Я утром проснулся в халате и туфлях, увидел: взрослеют мои сыновья – деревья-слова, в корневищах и дуплах. И стала гербарием высохших слов тетрадь молодого языковеда, но сколько прекрасных корней проросло, но сколько запенилось листьями веток! Сады словарей посетили дожди, цветут дерева, рукава подымая, грузинское ЦХ и молдавское ШТИ, российское ОВ, украинское АЕ. К зеленым ветвям, закипая внизу, ползут небывало зеленые лозы – китайское ЧЬЕН, и татарское ЗУ, и мхи диалектов эхоголосых. Я слышал: на ветке птенец тосковал, кукушка, как песня, в лесу куковала, – и понял: страна моя такова! А лес подымался, а речь ликовала… Весною раскроется сад словарей, таившийся в промхах кореньев сыновних, и то, что лелеял еще в январе, тяжелым и спелым увидит садовник. 1928
Нащот шубы*
У тебя пальтецо худоватенькое: отвернешь подлицо – бито ватенкою. А глядишь, со двора – не мои не юга́, а твои севера́, где снега да вьюга́!.. Я за тайной тайги, если ты пожелашь, поведу сапоги в самоежий шалаш. А у них соболей – что от них заболей! А бобров, а куниц – хоть по бровь окунись! На ведмедя бела́ выйду вылазкою. Чтобы шуба была, шкуру выласкаю. Я ведмедя того свистом выворожу, я ведмедю тому морду выворочу. Не в чулках джерси, подпирая джемпр, – ты гуляй в шерсти кенгуров и зебр, чтобы ныл мороз, по домам трубя, чтоб не мог мороз ущипнуть тебя. 1928
Сельская гравюра*
Мы работаем в краю кос, вил, сена, желто-пепельных гравюр, где туч пена. Мы, как кисти, рожь несем, наш холст – лето. Хорошо нести жнецом сноп, сноп света. От долин, долин, долин туч, туч туши. Косари бредут вдали, свет звезд тушат. Кубы хижин, куб бугай, сто− гов кубы. Скот уходит на луга же− вать губы. Где коровы плоский лоб, ка− дык в зобе, гонят медленных волов: – Цоб цоб, цобе!.. Проса желтую струю на− земь сыпя, кормят птицу пеструю: – Цип, цип, ципа!.. Косу к утру отклепав, жнец, жнец, жница ждут, когда взойдут хлеба, им рожь снится. И ребячий ровен сон: ку− ку− рузой, к ним приходит Робинзон, зон, зон Крузо. Чтоб под утро дождь босой не смял злаки, – под косой, косой, косой ляг, злак сладкий! 1928
Буква Р*
Если были вы картавы – значит, знали муки рта вы! Я был в юности картав, ныла бедная гортань. Шарахались красавицы прославленной картавости. Не раскрываю рта я, и исхудал, картавя! Писал стихи: «О, Русь! О, Русь!» Произносил: – О, Гусь, о, Гусь! – И приходил на зов – о, грусть! – соседский гусь, картавый гусь… От соклассников – свист: – Медное пузо, гимназист, гимназист, скажи: кукуруза! Вместо «Карл, офицер» – ныло «Кагл, офицег». Перерыл медицинские книги, я ищу тебя, эР, я зову тебя, эР, в обессиленной глотке возникни! И актер из театрика «Гамаюн» изливал над картавостью ругань, заставлял повторять: – Теде-дюм, теде-дюм, теде-дюм, деде-дюм – ррюмка! Рамка Коррунд! Карборунд! Боррона! Как горошинка, буква забилась, виноградною косточкой силилась вылезть, и горела на нёбе она. Хорохорилась буква жемчужиной черной, по гортани рассыпанный перл… Я ходил, прополаскивал горло, как борной, изумительной буквою эР. И, гортань растворивши расщелиной трубной, я провыл над столицей трикрат: «На горе Арарат растет красный и крупный виноград, ВИНОГРАД, ВИНОГРАД!» 1929
Ей*
Я покинул знамена неба волости узкой, за истоками Дона, коло Тро́стенки Русской. И увез не синицу, но подарок почтовый, а девицу-зеницу за глухие трущобы. И не поезд раскинул дыма синие руки – и, закинув на спину, вынес тело подруги. Волк проносит дитятю мимо логов сыновних, мимо леса, где дятел – телеграфный чиновник. То проточит звереныш ржи заржавленный волос, то качнется Воронеж, то – Репьевская волость! Хорошо ему, волку, что она, мимо гая, на звериную холку никнет, изнемогая. 1929
Зимняя восторженная*
Снега! Снега! Меха! Меха! Снежинок блеск! Пушинок свет! Бела Москва, тиха, мягка, подостлан пух мехов Москве. Тяжел, колюч кожух-тулуп, но верхних нот нежней енот. Тулуп бредет в рабочий; клуб, енот с бобром: – Куда? – В кино! Синей, синей полет саней, в морозном дыме мчит рысак, и дом синей, и дым синей, и ты синей, моя краса! Снега – сверкнут, меха куснут, свернется барс, ввернется рысь! Прилег сугроб на снег уснуть, но снова бег, но снова рысь! Мороз, мороз! Кусни, щипни, рвани за ухо, за нос хвать! Пусть нарасхват снежков щебни тебе залепят рот, Москва. Чтоб ты была тиха, бела, чтоб день скрипел, снежон и бел, чтоб мерзли в ночь колокола, чтоб звезды тронул школьный мел. Пускай блеснут снега, меха на зимний свет, на белый цвет. Бела Москва, тиха, мягка, подостлан пух мехов Москве. <1930>
Девичий именник*
Ты искал имен девичьих, календарный чтил обычай, но, опутан тьмой привычек, не нашел своей добычи. И сегодня в рифмы бросишь небывалой горстью прозвищ! Легкой выправкой оленей мчатся гласные к Елене. В темном лике – Анастасья – лепота иконостасья. Тронь, и вздрогнет имя – Анна – камертон, струна, мембрана. И потянет с клички Фекла – кухня, лук, тоска и свекла. Встань под взмахом чародея – добродетель – Доротея! Жди хозяйского совета, о модистка Лизавета! Мармеладно – шоколадна Ориадна Николавна… Отмахнись от них рукою, зазвени струной другою. Не тебе – звучали эти имена тысячелетий. Тишина! Silence! и Ruhig![9] Собери, пронумеруй их, – календарь истрепан серый, – собери их в буквы серий, чтобы люди умирали, как аэро, с нумерами! «Я хотела вам признаться, что люблю вас, R-13!» Отвечаю, умилен: «Я люблю вас, У-1 000 000!» <1930> Разговор с бывшей*
– Не деньга ли у тебя завелась, что подстриглась ты и завилась? Вот и ходишь вся завитая, и висок у тебя – запятая! – Будь любезен, ты меня не критикуй, у меня полон денег ридикуль. Я Петровкой анадысь проходила и купила ридикуль из крокодила. – Будь любезна, расскажи про это мне: не стипендию ли класть в портмоне? Или стала ты, повыострив норов, получать гонорар от ухажеров? – Подозрительный ты стал, дорогой! Он мне нужен для надоби другой – а для пудреницы, хны и помады и платочки чтобы не были помяты. – Ты не прежним говоришь языком, да мое тебе слово – не закон, этих дней не оборвать, не побороть их! Разойдемся ж, как трамваи в повороте! Белофетровой кивнула головой, помахала ручкой – замшей голубой, отдала кондуктору монету и по рельсам заскользила – и нету! <1930>
ТБЦ*
Роза, сиделка и росыпь румянца. Тихой гвоздики в стакане цвет. Дальний полет фортепьянных романсов. Туберкулезный рассвет. Россыпь румянца, сиделка, роза, крашенной в осень палаты куб. Белые бабочки туберкулеза с вялых тычинок-губ. Роза, сиделка, румянец… Втайне: «Вот приподняться б и „Чайку“ спеть!..» Вспышки, мигания, затуханья жизни, которой смерть. Россыпь румянца, роза, сиделка, в списках больничных которой нет! (Тот посетитель, взглянув, поседел, как зимний седой рассвет!) Роза. Румянец. Сиделка. Ох, как в затхлых легких твоих легко бронхам, чахотке, палочкам Коха. Док-тора. Кох-ха. Коха. Кохх… <1930>
Любовь математика*
Расчлененные в скобках подробно, эти формулы явно мертвы. Узнаю: эта линия – вы! Это вы, Катерина Петровна! Жизнь прочерчена острым углом, в тридцать градусов пущен уклон, и разрезан надвое я вами, о, биссектриса моя! Знаки смерти на тайном лице, угол рта, хорды глаз – рассеки! Это ж имя мое – АВС – Александр Борисыч Сухих! И когда я изогнут дугой, неизвестною точкой маня, вы проходите дальней такой по касательной мимо меня. Вот бок о бок поставлены мы над пюпитрами школьных недель, – только двум параллельным прямым не сойтись никогда и нигде! <1930>
Поезд в Белоруссию*
Предутренний воздух и сумрак. Но луч! И в кустарную грусть на сурмах, на сурмах, на сурмах играет зарю Беларусь. А поезд проносится мимо, и из паровозной трубы – лиловые лошади дыма взлетают, заржав, на дыбы. Поляны еще снеговиты, еще сановиты снега, и полузатоплены квиты за толпами березняка. Но скоро под солнцем тяжелым и жестким, как шерсть кожухов на квитень нанижутся бжолы и усики июльских жуков. Тогда, напыхтевшись у Минска, приветит избу паровоз: тепла деревянная миска, хрустит лошадиный овес. И тут же мне снится и чуется конницы топот и гик, и скоро десницу и шуйцу мы сблизим у рек дорогих. Чудесный топор дровосека, паненка в рядне и лаптях… Прекрасная! Акай и дзекай, за дымом и свистом летя! <1930>
Дорога по радуге*
По шоссе, мимо скал, шла дорога моря поверх. Лил ливень, ливень лил, был бурливым пад вод. Был извилистым путь, и шофер машину повер – нул (нул-повер) и нырнул в поворот. Ехали мы по́ Крыму мокрому. Грел обвалом на бегу гром. Проступал икрою гуд – рон. Завивался путь в дугу, вбок. Два рефлектора и гу – док. Дождь был кос. Дождь бил вкось. Дождь проходил через плащ в кость. Шагал на огромных ходулях Дождь, высок и в ниточку тощ. А между ходулями шло авто. И в то авто я вто – птан меж двух дам цвета беж. Капли мельче. Лучей веера махнули, и вдруг от Чаира до Аира в нагорье уперлась такая ра… такая! такая! такая радуга дугатая! – как шоссе, покатая! Скала перед радугой торчит, загораживая. Уже в лихорадке авто и шофер. Газу подбавил и вымчал на оранжевое – гладкая дорожка по радуге вверх! Лети, забирай на спектры! Просвечивает Ай – Петри! Синим едем, желтым едем, белым едем, красным едем. По дуге покатой едем, да не нравится соседям, – недовольны дамы беж: «Наш маршрут не по дуге ж!» Радуга, но все ж еду на грязи я. Куда ты везешь? Это безобразие. Это непорядки, везите не по радуге! Но я на всем пути молчу на эти речи: с той радуги сойти – не может быть и речи! Лето 1932
Ялта
Морская-северная*
К морю Белому, к морю бурному, к полуострову, к порту Мурману Двиной Северной, рекой пасмурной, братьев – семеро, плыть опасно вам. Рыбакам, кам-кам, наплывала сельдь, наплывал вал-вал голубой, по бортам, там-там, распластали сеть, нам висеть, сеть-сеть, над водой. Молодым, дым-дым, хорошо, скользя на челнах, ах-ах, в глубину, – я синей, ей-ей, загляну в глаза, на волну, льну-льну, ледяну. Ты не морщь, морж-морж, золотых бровей, подползи, лзи-лзи, к кораблю. Эти льды-льды-льды широко проверь, где тюлень, лень-лень, белобрюх. Гуды, охните, птицы, каркните-ка: это Арктика, наша Арктика. Небо веером, пышут полосы: мы на полюсе, нашем полюсе! Отошел шелк-шелк ледяных пород и на лед лег-лег, поалев, возведем дом-дом и пойдем вперед, где флажок жег-жег параллель. Надо влезть, «есть, есть!» – закричать шумней и за ним дым-дым потянуть, отплывет флот от голубых камней, чтоб дымок мог-мог утонуть… 1932
Мелкие огорчения*
Почему я не «Линкольн»? Ни колес, ни стекол! Не под силу далеко километрить столько! Он огромный, дорогой, мнет дорогу в сборки. Сразу видно: я – другой, не фабричной сборки. Мне б такой гудок сюда, в горло, – низкий, долгий, чтоб от слова в два ряда расступались толпы. Мне бы шины в зимний шлях, если скользко едется, чтоб от шага в змеях шла злая гололедица. Мне бы ярких глаза два, два зеленоватых, чтобы ка́пель не знавать двух солоноватых. Я внизу, я гужу в никельные грани, я тебя разбужу утром зимним ранним. Чтоб меня завести, хватит лишь нажима… Ну, нажми, ну, пусти, я твоя машина! 1932
Клухор*
Что ни глыба, что ни камень – все в знакомстве с ледниками. Что ни струйка, ни родник – все из ледяной родни. Гор сияющие мамы в белых шалях с бахромами, – мол, теки, поток, теки к ширине семьи-реки! Я хочу, чтоб самолет залетал на самый лед, самолет такой системы, чтобы править стали все мы, чтоб, увидя дом-кристалл, самолет к нему пристал. (Для шахтеров из Донбасса отдыхательная база). Это жизнь из лучших сказок, но как те – не оболгу. Горы вынут из-за пазух летчикам по облаку. В жаркий день летучий транспорт, насвинцовив им бока, забуксирит сквозь пространство на Поволжье облака. Их сгустя и распыля, спустят ливнем на поля. Дайте мне на июль путевку к ледниковому потоку! Снеговое брызнет утро, мы пойдем в жилье ключей в голубой одежде ультра – фиолетовых лучей. 1932
Кратко о прожекторе*
Из-за улиц, бросив яркость из-за города-плеча, протянулись, стали накрест два прожекторных луча. Разошлись и снова стали на Большой Медведице, двум полоскам белой стали надо в небе встретиться. Двух лучей светлы пути. Я бы всем пожертвовал, если б мог хоть раз пройти по лучу прожектора! Это так… вообще… поэзия… А на самом деле для того ли эти лезвия, чтоб по ним ходили? Я сказал бы: спишь ночами, а зенитчик в ночь глядит, чтоб схватить двумя лучами птицу с бомбой на груди! 1932
Легенда о мертвом солдате*
<Из Б. Брехта>1
Четыре года длился бой, А мир не наступал. Солдат махнул на все рукой И смертью героя пал. 2
Однако шла война еще. Был кайзер огорчен: Солдат расстроил весь расчет, Не вовремя умер он. 3
Над кладбищем стелилась мгла. Он спал в тиши ночей. Но как-то раз к нему пришла Комиссия врачей. 4
Вошла в могилу сталь лопат, Прервала смертный сон. И обнаружен был солдат И, мертвый, извлечен. 5
Врач осмотрел, простукал труп И вывод сделал свой: Хотя солдат на речи скуп, Но в общем годен в строй. 6
И взяли солдата с собой они. Ночь была голубой. И, если б не каски, были б видны Звезды над головой. 7
В прогнившую глотку влит шнапс, Качается голова. Ведут его сестры по сторонам, И впереди – вдова. 8
А так как солдат изрядно вонял – Шел впереди поп, Который кадилом вокруг махал, Солдат не вонял чтоб. 9
Трубы играют чиндра-ра-ра, Реет имперский флаг… И выправку снова солдат обрел, И бравый гусиный шаг. 10
Два санитара шагали за ним. Зорко следили они: Как бы мертвец не рассыпался в прах – Боже сохрани! 11
Они черно-бело-красный стяг Несли, чтоб сквозь дым и пыль Никто из людей не смог рассмотреть За флагом эту гниль. 12
