История Украины

В годы правления в Киеве Ярослава Мудрого (1018–1054), видимо, в связи с интенсивной христианизацией русских земель, начинает формироваться идея богоизбранности Руси. Еще при князе Владимире Святославиче освящение Десятинной церкви Успения Пресвятой Богородицы не случайно было приурочено к 11 мая. Именно в этот день в 330 г. византийский император Константин Великий посвятил свою новую столицу Богоматери, что было отмечено в греческом месяцеслове как праздник обновления Царьграда. Теперь же в столице Древнерусского государства появляются строения, аналогичные константинопольским.

Именно поэтому Ярослав Владимирович в «Слове о Законе и Благодати» сравнивается с Соломоном: Ярослав создал в Киеве то же, что Соломон в Иерусалиме: построил новые крепостные стены с четырьмя воротами и в центре «города» — величественный храм. Следовательно, Золотые ворота в Киеве в сознании их строителей имели своим прототипом не только Константинополь, но и Иерусалим. Отсюда понятно, почему они были не только и не просто главными, парадными, но и Святыми (иногда так и назывались современниками). Они как бы приглашали Иисуса Христа войти в Киев — как Он входил когда-то в Иерусалим — и благословить стольный град и землю Русскую.

То, что каменное строительство в Киеве изначально велось в подражание Константинополю, не вызывало сомнений уже у Н. М. Карамзина, который считал, что «…Великий Князь [Ярослав Мудрый] заложил… великолепную церковь, и распространив Киев, обвел его каменными стенами; подражая Константинополю, он назвал главные врата Златыми, а новую церковь Святою Софиею Митрополитскою… Ярослав начал также строить монастыри: первыми из них были в Киеве монастырь Св. Георгия и Св. Ирины».

Мало кто не догадывался и о том, что городская структура Константинополя отстраивалась во образ Иерусалима, чем подчеркивалась преемственность новой христианской столицы в деле спасения человечества — роль, утраченная «ветхим» Иерусалимом. По этой логике, организация городского пространства Киева во образ Константинополя также могла восприниматься современниками как претензия на право стать новым центром мира, столицей богоизбранной, обетованной (обещанной) земли, если говорить языком Библии.

Подтверждением такой точки зрения является греческая надпись середины XI в., частично сохранившаяся на алтарной арке Киевской Софии: «Бог посреди нее. и она не поколеблется. Поможет ей Бог с раннего утра». Из контекста процитированного стиха очевидно, что в данном случае речь идет о Граде Божием (в данном случае «она» — полис, женского рода), т. е. о Сионе, культовом центре Иерусалима, месте расположения Храма как в древней «давидо-соломоновой традиции», так и в позднейшей библейской историографии эпохи Второго храма. Смысл этой надписи проанализирован К. К. Акентьевым. Исследователь обратил внимание на то, что в катенах Евсевия Кесарийского. Дидима Слепого, Кирилла Александрийского и особенно Исихия Иерусалимского, получивших — наряду с комментариями Феодорита — наиболее широкое распространение в толковых псалтирях Х-ХІ вв., данный стих истолковывается как пророчество о Небесном Иерусалиме. В иллюстрированных псалтирях того времени миниатюры, сопровождающие его, изображают либо идеальное церковное здание, либо Константинополь, в центре которого надпись выделяет здание Св. Софии. Греческое «Сказание о Св. Софии» (867–886) непосредственно связывает приведенный фрагмент Псалтири со Св. Софией как новым Храмом, возведенным Новым Соломоном (Юстинианом) и затмившем свой ветхозаветный прототип. Утверждается также, что данный стих был начертан на кирпичах, из которых были возведены подпружные арки и купол Софии Константинопольской.

Подобно греческому образцу, у Илариона образы Киева и его кафедрального собора соединяются в неделимое целое, что подчеркивается похвалой их строителям — Новому Давиду (Владимиру) и Новому Соломону (Ярославу). Кроме того, Иларион акцентирует внимание на том, что Владимир «съ бабою своею Ольгою» принесли Крест на берег Днепра из Нового Иерусалима — Царьграда, подобно Константину и Елене, доставившим Его туда в свое время из Иерусалима старого. Таким образом, крещение Руси уподоблялось обращению Империи, а древнерусская столица — Царьграду. Вместе с крещением (а быть может, и с реликвией Честного Креста) она как бы принимала от него ореол нового Святого Города.

А. В. Назаренко отметил, что по отношению к Киеву источники используют два термина, связанные с «константинопольской моделью»: «старейшинствующий град» и «мати городов». «Первый недвусмысленно увязывает проблему столицы с более общей проблемой сеньората-старейшинства как особого государственно-политического устройства. Так, в "Слове на обновление Десятинной церкви” (которое мы склонны датировать серединой — второй половиной XII в.) Киев назван "старейшинствующим во градех”, как киевский князь — "старейшинствующим во князех”, а киевский митрополит — "старейшинствующим во святителех”. Второй, являясь калькой с греческого рртролоХь;, одного из эпитетов Константинополя, указывает на значение для столичного статуса Киева цареградской парадигмы. Это выражение встречается в источниках неоднократно… но наиболее показательно его упоминание в службе на освящение церкви святого Георгия в Киеве (середина XI в.): "… от первопрестольного матери градом. Богом спасенего Киева ”. Здесь Киев назван еще и "первопрестольным”: калькированная с греческого терминология усугубляется специфически церковным определением, употреблявшимся по отношению к первенствующим кафедрам — лроєорос;, 7tpcoro0povo<;. Тем самым становится очевидной важность еще одного момента — наличия в Киеве общерусского церковного центра, Киевской митрополии "всея Руси” (титул митрополитов, проэдров, архиепископов "всея Руси” с 60-х годов XII в. неизменно присутствует на митрополичьих печатях)». И далее: «"римско-константинопольская подоплека” самой идеи столицы становится определяющей, а броская цареградская топика Киева, как архитектурная (Святая София, дворцовый храм Святых Апостолов в Берестове, Влахернский храм на Клове и т. п.), так и литературная (например, формула Киев — "второй Иерусалим” в так называемом пространном житии святого Владимира), приобретает характер не просто идеологически многозначительный, но и субстанциональный. Столичность была по сути воспроизведением константинопольской модели».

Остается, однако, неясным, почему строительство «Нового Иерусалима» было приурочено Ярославом именно к 30-м годам? И почему именно к этому времени относится создание древнейшей летописи, а также произнесение Иларионом «Слова о Законе и Благодати»?

Ответ на все эти вопросы, как представляется, дает «Раздрешение неизреченнаго откровения», приписываемое популярному в Древней Руси богослову Ипполиту Римскому. Оно, как и памятники древнейшего летописания Руси, сохранилось в позднем списке XV в. — в Генна-диевской Библии 1497 г. После цитирования первых четырех стихов 20 главы Апокалипсиса его автор приводит рассуждение, заслуживающее особого внимания: «И по отрешении же реченному [подразумевается освобождение дьявола перед Концом света «на малое время», а именно на три с половиной года] размыслимъ: Рече евангелист, яко связа диавола на тысягцу летъ. Отнеле же бысть связание его? — От вшествиа въ адъ Господа нашего Иисуса Христа в лето пятьтысющное пятсотное и тридесять третьее да иже до лета шестьтисющнаго и пятьсотнаго и тридесять третиаго, внегда исплънитися тисяща летъ. И тако отрешится сатана по праведному суду Божию и прельстить миръ до реченнаго ему времени, еже три и пол-лета, и потом будет конець. Аминь».

Если дата в расчете Геннадиевской Библии (6537 год) дана по анни-анской эре, насчитывающей 5500 лет от Сотворения мира до Рождества Христова (по нашей эре), мы получаем новые данные, позволяющие вернуться к наблюдению А. А. Шахматова, обнаружившего в тексте «Повести временных лет» под 6544–6545 годами какой-то серьезный рубеж. Именно это послужило основанием для гипотезы о существовании так называемого «Древнейшего свода» (1036–1039). Во всяком случае, сопоставление дат создания киевской митрополии, строительства Софии Киевской, произнесения «Слова о Законе и Благодати», помещения в «Повести временных лет» похвалы Ярославу Владимировичу и года, рассчитанного в послесловии Геннадиевской Библии, наводит на мысль, что их совпадение во времени не случайно.

Именно к этому времени завершается (хотя бы формально) христианизация Руси, что должно было рассматриваться как дополнительное основание, подтверждающее наступление Конца света. Вряд ли случайно и стечение в летописном 6545 году таких событий, как строительство Золотых ворот и Софии Киевской, учреждение в Киеве монастырей свв. Георгия и Ирины, произнесение в надвратной Благовещенской церкви «Слова о Законе и Благодати», создание какого-то летописного произведения (условно называемого «Древнейшим сводом») и, наконец, совпадение в 1038 году Благовещения с Великой субботой (подобные совпадения рассматривались в средневековом обществе как потенциальные даты Конца света). Судя по всему, перед нами — следы напряженного ожидания заранее рассчитанного конца земной жизни.

Ярослав и Святополк

Возможно, именно с этим ожиданием связаны и особенности описания междоусобицы Владимировичей, развернувшейся после смерти князя-крестителя.

Летописец рассказывает, что в момент смерти Владимира Святославича (15 июля 1015 г.) рядом с ним оказался туровский князь Святополк (считавшийся сыном Владимира, хотя родился он от вдовы Ярополка Святославича, которую после убийства брата Владимир взял в жены уже беременной). Любимый же киевским князем сын Борис незадолго до этого отправился с отцовской дружиной воевать с печенегами. Это якобы позволило Святополку захватить власть в Киеве, убить Бориса, а затем и муромского князя Глеба. Зато Ярославу Владимировичу, благодаря помощи новгородцев, удалось победить Святополка, который бежал в Польшу'. В 1018 г. Святополк верну'лея на Русь в сопровождении польского князя Болеслава Храброго и захватил Киев, а Ярослав бежал в Новгород. Здесь новгородцы вновь собрали войско, с которым Ярослав окончательно победил Святополка зимой 1018–1019 г. Святополк бежал «в печенеги», а Ярослав начал княжить в Киеве…

Так выглядит летописная версия борьбы за киевский престол. Однако обращение к иностранным источникам вносит в это описание некоторые коррективы. Согласно «Хронике» мерзебургского епископа Титмара. Святополк не мог захватить Киев сразу после смерти Владимира. Оказывается, туровский князь в момент смерти князя-крестителя находился в темнице, куда был заключен вместе со своей женой (дочерью Болеслава Храброго) и ее духовником, епископом колобжегским Рейнберном. После внезапной кончины Владимира Святополку удалось бежать из заключения. Он отправился в Польшу, где вместе с Болеславом собрал польско-немецкое войско ив 1018 г. вторгся в пределы Руси. Целью Болеслава при этом было, видимо, не столько желание посадить зятя на киевское княжение, сколько освободить из заключения свою дочь… Полвека назад это сообщение, подкрепленное свидетельствами (правда, не очень внятными) Эймундовой саги, позволило Н. Н. Ильин)' высказать догадку, что убийцей Бориса и Глеба был не Свято полк (которого тогда не было на Руси), а сам Ярослав Мудрый…

Так это или не так, неизвестно. Для нас в данном случае важнее другое: как летописец характеризует Святополка. Если прямые обвинения его как братоубийцы вполне ясны и понятны, то косвенные характеристики туровского князя почти невидимы современному нам читателю.

Итак, Святополк впервые упоминается под 980 годом в перечне сыновей Владимира. В нем, как уже отмечалось он занимает то же место. что и Дан в библейском перечне сыновей патриарха Иакова. Под 988 годом летописец отмечает, что Святополк был посажен приемным отцом в Туров. Затем следует подробный рассказ об убийстве Бориса и Глеба, а также о борьбе с Ярославом Мудрым. Особый интерес представляет рассказ о бегстве Святополка после окончательного поражения в борьбе за киевский стол в 1019 г. Детали, приводимые здесь летописцем, весьма ярки и создают иллюзию, что текст написан едва ли не очевидцем этого события: он знает, куда именно бежал Святополк. как тот занемог, и его пришлось нести на носилках, что говорил во время бегства туровский князь и что ему отвечали его спутники, где он скончался, и что от его могилы «исходить смрад зол».

Однако при ближайшем рассмотрении оказывается, что почти весь этот рассказ составлен из прямых и косвенных цитат, позаимствованных из Библии и апокрифов. Информация о самом событии сводится всего к двум коротким фразам, сохранившихся в Новгородской I летописи старшего извода: «И бежя Святопълк въ Печенегы. а Ярослав иде Кыеву». Уточнение же. что Святополка якобы несли на носилках, поскольку он не мог сидеть на коне, восходит к библейскому рассказу о бегстве Антиоха IV Епифана из Персии. Часть описания бегства Святополка заимствована из греческой «Хроники» Георгия Амартола и относятся к смерти Ирода Окаянного (в частности, здесь мы найдем упоминание о смраде, который исходил от правителя Иудеи перед смертью).

Естественно, эти цитаты не могут рассматриваться как свидетельства о том, «как все было на самом деле». Цель, которую преследовал летописец, вставляя их в свой рассказ, была иной: дать характеристику Святополку.

При видимой разноплановости, все детали этого описания чрезвычайно близки по смыслу. Так. упоминание «дыма мучений», который якобы восходит по смерти Святополка. заимствовано, скорее всего из Апокалипсиса: «и дым мучения их [тех, «кто поклоняется зверю и образу его и принимает начертание на чело свое, или на руку свою»] будет восходить во веки веков» (Откр 14 9-11). Упоминание, что Святополк) чудилось, будто за ним гонятся, хотя никто его не преследовал, в конечном итоге восходит к библейскому: «Нечестивый бежит, когда никто не гонится за ним» (Притч 28 1, 17). Эти две детали характеризуют Туровского князя как нечестивца, поклоняющегося Антихристу. Такая характеристика усиливается сближением Святополка с Иродом Окаянным (откуда, судя по всему и прозвище, с которым Святополк вошел в историю). Образ противника Христа усиливается отождествлением с Даном, потомком которого должен быть Антихрист. Антиох же IV Епифан. с которым косвенно, через некоторые детали описания летописец сближает Святополка. считался если не самим Антихристом, то его предтечей. То. что летописец отождествлял Святополка с Антиохом Епифаном, подтверждается «Сказанием о Мамевом побоище». Его автор именно так понял летописный рассказ о гибели туровского князя. В «Сказании» рядом с Олегом Рязанским, который прямо называется «предтечей антихристовым», упоминается рязанский боярин Епифан «Кореов». Такое прозвище отсылает к 43-му псалму, в котором сыновья Кореевы предсказывают «злочестивый и зверский нрав Антиоха Епи-фана» (согласно толкованию блаженного Феодорита Кирского).

В таком контексте становится понятно, зачем летописец дважды подчеркивает, что матерью Святополка была монахиня-расстрига. Согласно «Откровению» Мефодия Патарского (которое было хорошо известно летописцу: он несколько раз цитирует его в «Повести временных лет»). Антихрист должен был родиться от монахини. Еще один любопытный момент: время действия Святополка в Киеве — если верить летописи — ровно три с половиной года. Это тот самый срок, который Антихрист должен править на земле. И то. чем занимается Святополк в Киеве, совпадает с тем, что должен делать Антихрист в последние времена. Удивительные характеристики дает летописец своим персонажам, хотя и не сразу заметные! Для того, чтобы понять их, приходится приложить немало усилий.

«Завещание Ярослава»

Победа Ярослава в кровавой междоусобице Владимировичей обеспечила мир — но только до смерти великого князя киевского.

Чтобы предотвратить повторение братоубийственной войны, пишет летописец, Ярослав перед смертью (1054) завещал сыновьям жить в мире, согласии и любви, «понеже вы есте братья единого отца и ма-тере». Киевский престол он закрепил за старшим сыном, Изяславом. Святославу передал Чернигов, Всеволоду — Переяславль Южный, Игорю — Владимир Волынский, а Вячеславу — Смоленск. «И тако раздели имъ грады, заповедавъ имъ не преступати предела братня, ни сгонити, рекъ Изяславу: "Аше кто хощеть обидети брата своего, то ты помагай, егоже обидять”».

«Завещание» это довольно точно охарактеризовал В. О. Ключевский: «Оно отечески задушевно, но очень скудно политическим содержанием; невольно спрашиваешь себя, не летописец ли говорит здесь устами Ярослава».

Естественно, что касается политического содержания, то его трудно различить не вооруженным вполне определенной концепцией глазом в источнике, написанном в то время, когда самого понятия политика не существовало. Что же касается оговорки, что здесь мы слышим скорее голос не Ярослава, а летописца, то она. как говорится, дорогого стоит. Перед нами — текст безусловно позднейшего, сугубо литературного происхождения, а вовсе не подлинная грамота Ярослава. Сменив «собеседника», мы меняем и свое отношение к тексту, и перспективу его изучения. Слова, обращенные умирающим отцом к своим детям, исчезают, либо уходят на второй план. На авансцену же выходит сам летописец, обращающийся к своей аудитории. О чем же он говорит ей?

В. О. Ключевский обратил внимание на то, что в одном из вариантов Сказания о Борисе и Глебе земли прежде единого государства делятся только между тремя сыновьями Ярослава. Аналогичное сокращение Ярославичей-наследников содержится и в младшем изводе Новгородской первой летописи под 989 г. Согласно этой записи, Ярос-лавичи (а не сам Ярослав) разделили между собой не только города, но и земли. Изяславу достались Киев и Новгород — со всеми прочими городами киевскими. Святослав получил Чернигов «и всю стран}' въсточную и до Мурома», а Всеволод — Переяславль, Ростов, Суздаль, Белоозеро и Поволжье.

В летописном известии о Любечском съезде под 6605 (1097) годом братья тоже «делят» Русскую землю по своей инициативе. «Завещание» Ярослава здесь даже не упоминается. Братья договорились: «Да ноне отселе имемся въ едино сердце, и блюдем Рускые земли. Кождо да держить отчину свою: Святополкъ Кыевъ, Изяславль Володимерь. Всеволожь Давыдъ и Олегъ и Ярославъ и Святославъ, а имже роздаялъ Всеволодъ городы: Давыду Володимерь, Ростиславичема Перемышьль Володареви, Теребовль Василкови».

Для летописца подобные изменения должны были носить принципиальный характер.

Как предположил А. А. Гиппиус, «сообщение о разделе земли сыновьями Ярослава построено… по образцу открывающего ПВЛ рассказа о разделе земли сыновьями Ноя». Несомненно, рассказы о распределении русских земель между сыновьями Ярослава создавались и закреплялись летописцами как параллель к библейскому сюжету вполне сознательно. «Причины различной трактовки авторами Начальной летописи рассматриваемого библейского мотива, — по мнению А. А. Гиппиуса, — следует… искать в эволюции древнерусской политической ситуации в конце XI — начале XII в. Автор статей 1054 и 1073 гг. (входивших, вероятно, еще в свод 70-х гг. XI в.) работал в период, когда ситуация эта определялась взаимоотношениями трех старших Ярославичей, идеальным фундаментом которых было "завещание Ярослава". Библейская параллель в статье 1073 г. возникает поэтому в связи с идеей подчинения воле отца. Нарушивший завет Ярослава Святослав уподобляется сыновьям Хама, "преступившим предел” Сима… вопреки завещанному Ноем. В совершенно иной обстановке работал составитель библейско-космографического введения ПВЛ. В начале XII в. ни одного из сыновей Ярослава уже не было в живых; на исторической сцене действовало уже другое поколение князей, отношения между которыми строились на иных основаниях. Рубеж ХІ-ХІІ вв. — эпоха княжеских съездов. На Любечском съезде 1097 г. впервые формулируется новый принцип наследования: "каждый да держит отчину свою”. На этом этапе "горизонтальные” отношения договаривающихся между собой братьев приобретают самодовлеющий характер, не будучи связаны с "вертикальными” отношениями исполнения сыновьями воли отца. Роль старейшего в роде, специально оговоренная завещанием Ярослава, при этом заметно ослабевает. В этой ситуации важнейшим средством разрешения княжеских споров оказывается жребий. Жребием, в частности, был разрешен спор между Мономахом и Олегом, возникший при перенесении мощей Бориса и Глеба в 1115 г. (одна из возможных дат составления ПВЛ). Этот новый порядок межкняжеских отношений, вероятно, и наложил отпечаток на рассказ библейского введения ПВЛ о сыновьях Ноя: принцип "не преступали в жребий братень” формулируется здесь уже не как заповедь отца, а как договор братьев, разделивших землю по жребию».

Реализацией новых принципов междукняжеских отношений стало расчленение той территории, которую мы обычно именуем Древнерусским государством или Киевской Русью, на «отчины», закрепленные за потомками того или иного Ярославина: «Девять земель управлялись определенными ветвями древнерусского княжеского рода Рюриковичей: столы внутри земли распределялись между представителями ветви. Ранее всех обособилось в династическом отношении Полоцкое княжество: еще в конце X в. Полоцкая волость была передана киевским князем Владимиром Святославичем своему сыну Изяславу и закрепилась за его потомками. В конце XI в. за сыновьями старшего внука Ярослава Мудрого Ростислава Владимировича были закреплены Пе-ремышльская и Теребовльская волости, позже объединившиеся в Галицкую землю (в правление Владимира Володаревича. 1124–1153 гг.). С вокняжения в Ростове сына Владимира Мономаха Юрия (Долгорукого) в начале XII в. берет начало обособление Ростово-Суздальской земли, где стали княжить его потомки. 1127 годом можно датировать окончательное обособление Черниговской земли. В этом году произошло разделение владений потомков Святослава Ярославина, закрепленных за ними Любецким съездом князей 1097 г., на Черниговское княжество, доставшееся сыновьям Давыда и Олега Святославичей (с 1167 г., после прекращения ветви Давыдовичей, в нем княжили только Ольговичи) и Муромское, где стал править их дядя Ярослав Святославич. Позже Муромское княжество разделилось на два — Муромское и Рязанское под управлением разных ветвей потомков Ярослава: потомки Святослава Ярославина княжат в Муромской земле, его брата Ростислава — в Рязанской. Смоленская земля закрепилась за потомками Ростислава Мстис-лавича, внука Владимира Мономаха, вокняжившегося в Смоленске в 20-х гг. XII в. В Волынском княжестве стали править потомки другого внука Мономаха — Изяслава Мстислав ина. Во второй половине XII в. за потомками князя Святополка Изяславича закрепляется Турово-Пин-ское княжество» (А. А. Горский).

Однако, как отмечает А. А. Горский, «четыре земли не закрепились в XII в. за какой-то определенной княжеской ветвью. Одним из них было Киевское княжество. Номинально киевский стол продолжал считаться "старейшим”, а Киев — столицей всей Руси. Ряд исследователей полагает, что Киевское княжество стало объектом коллективного владения: князья всех сильнейших ветвей имели право на "часть” (владение частью территории) в его пределах. Другим "общерусским” столом был новгородский. Если в X–XI вв. его занимал, как правило, сын киевского князя, то в XII столетии усилившееся новгородское боярство стало оказывать решающее влияние на выбор князей, и нп одной из княжеских ветвей не удалось закрепиться в Новгороде. По-вп-димому, аналогичная система сложилась к середине XII в. в Пскове, ранее входившем в Новгородскую волость; при этом Псков сохранял элементы зависимости от Новгорода (ее характер и степень являются предметом дискуссии). Не стало отчиной определенной ветви и Переяславское княжество. Им на протяжении XII века владели потомки Владимира Мономаха, но представлявшие разные ветви (Ярополк и Андрей Владимировичи, Всеволод и Изяслав Мстиславичи, сыновья Юрия Долгорукого Ростислав, Глеб и Михалко, Мстислав Изяславич, Владимир Глебович)».

Любопытно отметить, что среди этих центров, по крайней мере, два — Киев и Новгород — были сакральными столицами Руси.

В отношении Киева этот тезис не вызывает никакого сомнения. Как уже было отмечено, город, который в современной историографии принято именовать столицей Древнерусского государства, скорее всего, воспринимался современниками как центр всего богоспасаемого мира — Русской земли в широком смысле слова. При этом в Киеве находилась резиденция митрополита «всея Руси» — факт, значение которого для древнерусского общества трудно переоценить.

Другое дело, казалось бы, Новгород. Однако и здесь мы имеем некоторые черты, которые позволяют догадываться, что древнерусская «северная столица» вполне могла ощущать себя соперником Киева в качестве сакрального центра «Русьской земли». Во всяком случае, на такие размышления наводят и строительство в Новгороде храма Софии, и вполне серьезные претензии новгородских архиереев на независимость от киевского митрополита, и колоссальная роль архиепископов и архимандритов в государственных делах Новгорода.

Что же касается Переяславского княжества, то его «особый» статус. скорее всего, можно было объяснить все-таки тем, что им владели потомки лишь одного из отпрысков Ярославова рода — Владимира Мономаха, который сам приобрел особое место в числе наследников великого князя киевского. Возможно также и то. что, как предполагал М. Д. Приселков, между 1073 и 1086 гг. в Переяславле существовала митрополичья кафедра.

Вопрос о том, почему эти города выпали из формирующейся системы управления русских земель, нуждается в специальном исследовании.

* * *

Пожалуй, один из самых сложных вопросов — как воспринимали современники то состояние, которое историки характеризуют как «период феодальной раздробленности», «удельный период», время «самостоятельных княжеств» или «суверенных феодальных земель»? Парадокс состоит в том, что ни у кого — ни у наших предков, ни у наших современников — судя по всему, не возникает никаких сомнений, что Русь как единое целое даже в таком «лоскутном» состоянии как-то умудряется сохраняться. Мало того, именно в период «раздробленности» процессы этнической и культурной консолидации восточнославянских земель явно нарастают — вплоть до XIII–XIV вв.

Анализируя летописное сообщение 6605/1097 г. о княжеском съезде в Любече, Д. С. Лихачев пришел к выводу, что Владимир Мономах «был идеологом нового феодального порядка на Руси», при котором каждый из князей «держить отчину свою» (т. е. владеет территорией, которой владел его отец), «но это решение было только частью более общей формулы: “отселе имемься во едино сердце и съблюдемь Рускую землю”».

Тем самым, по мысли Д. С. Лихачева, Владимир Всеволодович закрепил в государственной и идеологической деятельности неустойчивое «балансирование» между центробежным и центростремительным принципами. Это стало доминантой «во всей идеологической жизни Руси в последующее время». «Экономический распад Руси» якобы компенсировался новой «идеологической» установкой: «имемься во едино сердце». Идея единства Руси противопоставляется Д. С. Лихачевым (как, впрочем, и большинством других исследователей) «дроблению» Киевской Руси на самостоятельные земли.

Обращение к текстам, которые, видимо, легли в основу описания Любечского съезда (во всяком случае, учитывались автором летописной статьи), позволяет несколько скорректировать понимание летописного текста. Во-первых, оборот «единое сердце» не выдуман летописцем, а заимствован им из Библии. «Единое сердце» — Божий дар народам Иудеи, которым отдана земля Израилева. Этот дар сделан, «чтоб исполнить повеление царя и князей, по слову Господню», «чтобы они ходили по заповедям Моим, и соблюдали уставы Мои, и выполняли их; и будут Моим народом, а Я буду их Богом» (2 Пар 30 12).

Последняя цитата возвращает нас к косвенной характеристике «Русьской земли» как земли богоспасаемой в уже упоминавшихся словах Олега и Святослава и к отождествлению Киева с Новым Иерусалимом.

При таком понимании смысла выражений, в которых зафиксированы результаты княжеских переговоров, яснее становятся результаты Любечского «снема» 1097 г. Залогом мирного «устроенья» стало «держание» (правление, соблюдение) каждым князем своей «отчины» (территории, принадлежащей ему по наследству). При этом, видимо, подразумевалось, что каждый из них будет «ходить по заповедям» Господним и соблюдать Его «уставы», не нарушая «межи ближнего своего». Такой порядок держания земель (наследственная собственность, закрепляемая за прямыми потомками князя) призван был уберечь «Русьскую землю» от гибели. В свою очередь, сам христианский мир выступал высшим, сакральным гарантом сохранения этого порядка. Реально же соблюдение условий мира обязаны были контролировать все князья, принесшие крестоцеловальную клятву в Любече. Другими словами, речь здесь шла не о «естественном и характерном для этого времени неустойчивом положении “балансирования”» между действовавшими одновременно «противоположными силами» (центробежными и центростремительными, экономическими и идеологическими), а о своеобразном юридическом оформлении, легитимации нового порядка вступления князей на престолы, который окончательно разрушал прошлое эфемерное «политическое» единство Древнерусского государства (его основу составляли считавшаяся обязательной уплата дани в Киев и равные — разумеется, при соблюдении установленных порядков — права князей на занятие любого древнерусского престола). В то же время сохранялась базовая «государственная» идея, оформившаяся в виде хотя бы общего представления не позднее 30-х годов XI в.: Киев — Новый Иерусалим, а окружающие христианские земли — богоизбранные.

Видимо, именно она нашла воплощение в наименовании всех православных земель единой «Русьской землей». Богоизбранность «Русьской земли» была тесно, точнее неразрывно, связана с представлением о приближающемся светопреставлении. Страшный Суд и следующий за ним Конец света — доминирующая тема русского летописания, оригинальной древнерусской литературы в целом. Она нашла как прямое, так и опосредованное отображение в большинстве пространственно-временных характеристик событий, которые мы находим в «Повести временных лет». Именно эта идея является системообразующей древнерусского «хронотопа». Поэтому при анализе временных и пространственных данных, встречающихся в летописях, необходимо обязательно учитывать их смысловую наполненность, иногда значительно превосходящую, а то и противоречащую буквальному значению.

Некоторые особенности развития западных и юго-западных земель древней Руси

Наступление удельного периода, с одной стороны, дало возможность ускоренного развития самостоятельных земель. С другой, — это привело к многочисленным усобицам, связанным, прежде всего, с борьбой за «ничьи» стольные города, прежде всего, за Киев, который, помимо всего прочего, продолжал оставаться духовной столицей Русской земли, поскольку в нем находилась резиденция митрополита.

Самое активное участие в этой борьбе принимали северо-восточные князья. Так, Юрий Долгорукий после смерти великого киевского князя Мстислава Владимировича пытался захватить власть в Переяславе Южном и Киеве. Дважды — хотя и ненадолго — он становился киевским князем: в 1149и 1155 гг. Однако уже его сын, Андрей Боголюбский предпочел киевскому престолу Северо-Восток. Дважды — первый раз с разрешения отца, а во второй раз вопреки его воле — он отказывался жить и княжить на Юге. Во время своего тайного отъезда из Вышгорода в 1155 г. Андрейувез с собой драгоценную киевскую реликвию — икону Богородицы, которая, по преданию, была написана самим евангелистом Лукой. Это был первый шаг к попыткам лишить Киев его сакрального статуса. Около 1162 г., став уже великим князем ростовским, суздальским и владимирским Андрей Боголюбский отправил в Константинополь к патриарху Луке Хризовергу своего посла Якова Станиславина, прося учредить во Владимире митрополичью кафедру и поставить митрополитом своего приближенного Федорца. Однако константинопольский патриарх категорически отказал ему, указав на то. что это погубит Русскую землю. Андрей был вынужден отдать Федорца на расправу киевскому митрополиту.

Однако Андрей не просто стремился уйти как можно дальше от древнерусской столицы, где власть великого князя находилась под контролем вечевого собрания (на Северо-Востоке, колонизированном сравнительно недавно, вечевые порядки не имели столь глубоких корней. как в Киеве). Он попытался лишить Киев его статуса столицы богоспасаемого мира.

В 1169 г. он организовал грандиозный поход на Киев, в котором приняли участие «ростовци, и володимерци, и суждалци, и инехъ кня-зии 11: Глебъ Переяславьскыи. Роман Смолиньскыи, Давыдъ Выше-городьскыи, Володимеръ Анъдреевичь [Дорогобужский]. Дмитръ и Гюрги, Мстиславъ, Рюрикъ [из Вручего] с братомъ съ Мстиславомъ, Олегъ Святославичь с братом со Игоремъ». Город был захвачен: «и весь Кыевъ пограбиша. и церкви, и манастыре за 3 дни: и иконы поимаша. и книгы, и ризы». Это сообщение северо-восточного летописца дополняет рассказ Ипатьевской летописи: «и грабиша… весь град Подолье, и Гору, и манастыри. и Софью, и Десятиньную Богородцу; и не бысть помилования никомуже ни откудуже: церквамъ горящимъ. крестьяномъ убиваемомъ, другым вяжемымъ, жены ведоми быша въ пленъ, разлуча-еми нужею от мужи своих, младенци рыдаху. зрящее материи своиихъ; и взята именья множьство, и церкви обнажиша иконами и книгами, и ризами, и колоколы изнесоша все смоляне, и суждалци, и черниговци, и Олгова дружина; и вся святыни взята бысть… И бысть в Киеве на всих чловецехъ стенание и туга, и скорбь неутешимая, и слезы непрестань-ныя»,

В древней столице Руси он сажает своего младшего брата Глеба, а в Новгород отправляет «подручного» — князя Рюрика Ростиславича. После смерти Глеба Юрьевича Андрей назначает на киевский престол своего племянника, смоленского князя Романа Ростиславича, а его младших братьев, Давыда и Романа, сажает в Вышгород и Белгород. Однако братья Ростиславичи вскоре перестали подчиняться своему властолюбивому дядюшке, обиженные тем, что он обращается с ними как с «подручниками». «Мы тя до сихъ месть акы отца имели по любви. Аже еси сь сякыми речьми прислалъ, не акы кь князю, но акы кь подручник}' и просту человеку», — заявили они великому князю.

И тогда в 1173 г. Андрей Юрьевич организовал еще один общерусский поход на Киев. Войско его состояло из ростовцев, суздальцев. владимирцев, переяславцев, белозерцев, муромцев, новгородцев и рязанцев. По приказу князя к нему присоединились дружины полоцкого, туровского. пинского, городеньского, черниговского, новгород-северского, щ тивльского. курского, переяславль-русского, торческого и смоленского князей. Колоссальное войско, тем не менее, под стенами Киева потерпело поражение и вынуждено было с позором уйти: «И тако вьзвратишася вся сила Андрея, князя Суждальского, совоку-пилъ бо бяшеть все земле, и множеству вой не бяше числа. Пришли бо бяху высокомысляще. а смирении отидоша в домы своя». На киевский престол (не без помощи Ростиславичей, естественно) сел впоследствии враг Андрея Боголюбского — Ярослав Изяславич Луцкий…

Одновременно с первым походом на Киев во Владимире началось грандиозное строительство: как и в Киеве, в городе были возведены Зо-лотые ворота, храм Успения Пресвятой Богородицы. Здесь появилась речка Лыбедь, Печерский городок… Владимир явно должен был перехватить у Киева функцию столицы мира…

Действительно, после разгрома 1169 г., который может быть сопоставлен разве что с ужасами монгольского нашествия, Киев начинает терять свое значение. На юге инициатива переходит к Галичу и Волыни. А в борьбе князей за власть все чаще принимают участие иноземные отряды. И это связано не только с близостью южных и юго-западных древнерусских земель к Польше, Венгрии, Германии и Степи.

Яснее всего это видно на примере отношений с Польшей, граница с которой, по выражению В.Т. Пашуто, была «древнейшей среди русских границ». Недаром летописец, как уже отмечалось, считал, что «ляхи» и некоторые восточнославянские племена имели общее происхождение. Такое представление закрепилось множеством матримониальных союзов. Эта сторона вообще чаще всего обходится исследователями. Почему-то считается очень важным упомянуть, что дочь Ярослава Владимировича была королевой «Франции» (точнее было бы сказать, Иль-де-Франс: небольшой территории, включающей лишь Париж и его окрестности). В то же время, редко кто вспоминает, кем были по происхождению древнерусские князья, хотя упоминания браков древнерусских князей и княжон с иностранками и иностранцами в исследованиях встречается регулярно. Быть может, это связано с тем, что и сами летописцы, кажется, совсем не обращают на это внимания.

Не претендуя на полноту, перечислим некоторые браки представителей польских и древнерусских правящих династий.

Первым известным нам браком такого рода является женитьба Святополка Окаянного на дочери Болеслава Храброго, имя которой источники не сохранили. Сам Болеслав безуспешно сватался к дочери Владимира Святославича Предславе. Казимир I Восстановитель был женат на «знатной девице из Руси» (Галл Аноним) — сестре Ярослава Мудрого Марии-Добронеге. Сестра же Казимира Гертруда была замужем за сыном Ярослава, киевским князем Изяславом. Если верить Яну Длугошу. Болеслав II также был женат на какой-то русской княжне по имени Вышеслава. Сын Болеслава. Мешко, скончавшийся «в расцвете лет» (ходили слухи, будто его отравили), был женат на «русской девушке» (Галл Аноним), имя которой точно неизвестно (традиционно считается, что это была Евдокия, дочь князя Изяслава; однако такая идентификация представляется проблематичной). Болеслав III Кривоустый женился на дочери своего двоюродного дяди Святополка Изяславича, Сбыславе (впрочем, и здесь высказываются серьезные сомнения, хотя связи представителей польской и древнерусской династий не отрицаются; мало того, в ряде случаев предполагается настолько близкое родство между супругами, что порой для заключения брака требовалось специальное разрешение Папы Римского). По крайней мере, три дочери Болеслава III вступили в брак с представителями древнерусских княжеских династий. Одна из них, Агнешка, была просватана за сына Всеволода Ольговича, но в конце концов вышла замуж за волынского и киевского князя Мстислава Изяславича. Сын же Болеслава III, Болеслав IV Кудрявый женился на Верхуславе Всеволодовне. Сводная сестра Болеслава III, согласно Галлу Анониму, была замужем за волынским князем Ярославом Святополковичем. Этот список можно продолжать. По подсчетам В. В. Мошина (со ссылкой на Н. Баумгартена), из 27 сохранившихся данных о браках Рюриковичей в XI в. с представителями католического Запада 7 случаев (то есть почти 1/3) падает на Польшу. К этому можно прибавить еще по крайней мере 5 древнерусско-польских браков, заключенных в первой трети XII в. Следует отметить, что летописцы упоминают о подобных союзах как о само собой разумеющихся событиях. О многих древнерусско-польских матримониальных связях мы узнаем только из польских и немецких источников.

Впрочем, как всегда бывает между родственниками, жители юго-запада Руси и «ляхи» то и дело конфликтовали. Предметом споров, разрешавшихся с помощью оружия, обычно становились пограничные земли (прежде всего. Перемышль и Червенские города). Почти же все прочие столкновения и военные походы были связаны с использованием польских отрядов древнерусскими князьями — свояками польских правителей. Характерно, что при описании подобных столкновений летописцы практически никогда не высказывали негативных оценочных суждений в адрес самих поляков.

Пример с польско-древнерусскими матримониальными связями показателен, хотя древнерусские князья заключали браки и с представителями других правящих династий Европы.

Так, киевский князь Владимир Мономах женится на Гиде, дочери англосаксонского короля Гаральда II. Их сыновья также вступят в брак с иноплеменницами: Мстислав-Гаральд — с дочерью шведского короля Инга Стейнкельса Христине, Ярополк — с осетинской княжной Оленой, а Юрий Долгорукий и Андрей с дочерями половецких ханов.

Сыновья Изяслава Ярославина свяжут свои судьбы: один с дочерью немецкого графа Оттона фон Орламюнде (Ярополк, князь Туровский). другой — Святополк, князь киевский — сначала с половецкой ха-тунь, дочкой Тугорхана, а затем с представительницей византийской династии Комнинов Варварой. Сын Святополка Изяславича, волынский князь Ярослав также будет женат дважды: первый раз на дочери венгерского короля Ласло, а второй — на дочери польского короля Владислава Германа.

Святослав Ярославин женит своего сына Олега, князя черниговского, курского и северского сначала на византийской аристократке Феофано Музалон, а затем на половецкой хатунь, дочери хана Осулу-ка. Внуки же его возьмут в супруги дочерей польского князя Болеслава III (Всеволод, князь муромский) и половецкого хана Аепы (князь черниговский Святослав). От последнего брака, кстати, родится главный герой «Слова о полку Игореве», который, сам будучи внуком и правнуком половецких ханов, сына своего, Владимира (князя галицкого) также выдаст за половчанку, дочь хана Кончака.

Список жен-иноземок древнерусских князей можно продолжить. Здесь мы найдем и дочь чешского оломоуцкого князя Оттона II Евфимию (жену новгородского князя Святополка Мстиславича), и дочь хорватского князя Белуша (жену дорогобужского князя Владимира Мстиславича), и немецкую принцессу, и грузинскую царевну Русудан (жены великого князя киевского Изяслава Мстиславича), и дочь польского великого князя Болеслава III Агнешку (жену великого князя киевского Мстислава Изяславича), и дочь литовского князя Довспрунка (жену князя Даниила Романовича), и дочь польского князя Казимира III (жену великого князя киевского Всеволода Чермного), и дочерей половецких ханов Белгука (жену великого князя киевского Рюрика Ростис-лавича), Тоглыя (жену новгородского князя Мстислава Давыдовича), Котяна (жену князя Мстислава Удатного) и Юрия Кончаковича (жена Ярослава Всеволодовича), и осетинскую княжну Марию (жену князя Всеволода Большое Гнездо), и грузинскую царицу Тамар (жену сына Андрея Боголюбского Юрия)…

Дело, конечно, не в том, что в подавляющем большинстве древнерусские князья (если не все они) не имели восточнославянских «кровей» и уже потому были если не «чужими», то не вполне «своими».

Иноземные «принцессы» приносили на Русь свою культуру, свои языки и обычаи. Они приезжали не одни, а с двором (пусть, небольшим). Христианки прибывали ко дворам своих супругов со своими духовниками (на этот счет есть важное свидетельство Титмара Мер-зебургского. что дочь Болеслава Храброго приехала в Туров со своим духовным отцом, колобжегским епископом Рейнберном). Священники же. очевидно, привозили с собой книги.

До сих пор практически даже не поставлен вопрос о том. на каком языке (точнее, на каких языках) разговаривали при княжеских дворах. Владимир Мономах писал, что его отец, Всеволод Ярославич, «дома седя. изумеяше 5 язык — в том бо честь есть от иных земль». Пять языков (ученые, кстати, до сих пор спорят, что это были за языки: обычно называют латинский, немецкий, венгерский, половецкий, литовский, торческий, косожский, абезский, «скандинавский», язык волжских болгар и др.; единственно, в чем сходятся все, — Всеволод, безусловно, владел греческим языком) — это, конечно, много. Но, судя по матримониальным связям, каждый князь должен был достаточно свободно владеть не менее чем тремя языками: чтобы беседовать со своей матерью (у которой он воспитывался лет до 6–8), отцом, женой и подданными. Древнерусский язык должен был. судя по всему, выполнять функции языка-посредника. языка межнационального общения в окружении князя.

Учет материнской линии в родословных древнерусских князей может внести новые, порой неожиданные, ноты и в понимание логики развития политической истории Руси домонгольского времени. В частности, он существенно проясняет многие вопросы, связанные с участием иностранных отрядов в борьбе «Рюриковичей» за престолы на юге русских земель. Становится, скажем, понятным, почему в борьбе за киевский, галицкий или волынский престолы такое активное участие принимают отряды из Польши. Венгрии, Германии, а также половцы. Отношения с соседями и на Западе, и на Востоке (в частности, отношения со Степью) — это не только противостояние и постоянная борьба с внешней агрессией. Это еще и решение, так сказать, внутрисемейных вопросов.

Южная Русь и Степь

Под 6653/1145 годом в Новгородской первой летописи старшего извода упоминается поход на Галич: «Томь же лете ходиша вся Русека земля на Галиць и много попустиша область ихъ, а города не възяша ни одиного, и воротишася, ходиша же и из Новагорода помочье кыяномъ, съ воеводою Неревиномь, и воротишася съ любъвью». Тот же поход описывается и в Ипатьевской летописи, но гораздо подробнее: «В лето 6654. Всеволод съвкоупи братью свою. Игоря и Святослава же остави в Киеве, а со Игоремъ иде к Галичю и с Давыдовичема, и съ Воло-димиромъ, и съ Вячеславомъ Володимеричемъ, Изяславъ и Ростиславъ Мьстислалича. сыновчя его, и Святослава поя, сына своего, и Болеслава Лядьскаго князя, зятя своего, и Половце дикеи вси. И бысть многое множество вой, идоша к Галичю на Володимирка». Сопоставление приведенных текстов позволило В. А. Кучкину вполне резонно заключить: «Если новгородский летописец имел в виду всех участников похода, тогда под его Русской землей нужно разуметь еще поляков и половцев». И если присутствие в числе представителей «Русской земли» польского «князя» Болеслава автор известия Ипатьевской летописи хоть как-то оправдывает (уточняется, что тот — зять Всеволода), то «дикие половцы» выглядят в приведенном перечне действительно «дико»… Правда, уже в так называемом «этнографическом» введении к «Повести временных лет» половцы стоят в одном ряду с восточнославянскими племенами. Летописца вовсе не смущает такое соседство. Оно странно для нас. Мы даже не замечаем, как срабатывает стереотип: половцы — извечные враги Руси. Другого, кажется, просто не могло быть.

Кто же такие половцы для автора и читателя XII — начала XIII в?

Под 6569/1061 годом в «Повести временных лет» имеется запись: «В лето 6569. Придоша Половци первое на Русьскую землю воевать. Всеволодь же изиде проливу имъ, месяца февраля въ 2 день. И бив-шимъся имъ, победиша Всеволода, и воевавше отьидоша. Се бысть первое зло от поганых и безбожныхъ врагь. Бысть же князь ихъ Искалъ».

Однако при ближайшем рассмотрении оказывается, что это — вовсе не первое появление половцев в пределах Русской земли. Еще под 6562/1054 годом в летописи имеется сообщение о событиях, непосредственно последовавших после смерти Ярослава Владимировича: «В семь же лете приходи Болушь с Половьци, и створи Всеволодъ миръ с ними, и возвратишася Половци вспять, отнюду же пришли».

Настоящая опасность, исходящая от половцев, стала ясна лишь через несколько лет. когда в начале осени 1068 г. объединенные силы русских князей не смогли противостоять им в битве на Альте: «В лето 6576. Придоша иноплеменьнпцп на Русьску землю. Половьци мнози. Изяславъ же, и Святославъ и Всеволодъ изидоша противу имь на Льто. И бывши нощи, подъидоша противу собе. Трехъ же ради нашихъ пусти Богъ на ны поганыя, и побегоша русьскыи князи, и победита Половьци». Следствием поражения на Альте стал, кстати, переворот в Киеве: место изгнанного киевлянами Изяслава занял сидевший до того в «порубе» полоцкий князь Всеслав.

Однако торжество половцев оказалось недолгим: «Посемь же По-ловцемъ воюющим по земле Русьсте. Святославу сущю Чернигове, и Половцем воюющим около Чернигова. Святослав же собравъ дружины неколико. изиде на ня ко Сновьску. И узреша половци идущь полкъ, пристроишася противу. И видевъ Святославъ множьство ихъ. и рече дружине своей: “Потягнемъ, уже нам не лзе камо ся дети”. И удариша в коне, и одоле Святославъ в трех тысячахъ, а половець бе 12 тысяче; и тако бьеми. а друзии потопоша въ Снови, а князя ихъ яша рукама, въ 1 день ноября. И възвратишася с победою в градъ свой Святославъ»…

В последующие десятилетия письменные источники дают нам огромное количество более или менее подробных описаний столкновений южнорусских и половецких войск. Видимо, именно такие рассказы, дополненные гениальным «Словом о полку Игореве». сформировали стереотип восприятия половцев в научной и научно-популярной исторической литературе, а тем более — в современном обыденном сознании: образ «чръного ворона — поганого половчина» стал своеобразным символом доордынской Степи. Кажется, что заветной мечтой половцев было, как пишет Д.С. Лихачев, «прорвать оборонительную линию земляных валов, которыми Русь огородила с юга и с юго-востока свои степные границы, и осесть в пределах Киевского государства».

Однако, вопреки широко бытующему мнению, рассказы о русских набегах на кочевья половцев, пожалуй, ничуть не реже сообщений о разорении русских земель номадами. Достаточно вспомнить хотя бы самый знаменитый поход Игоря Святославича, совершенный в 1185 г. новгород-северским князем на оставленные без прикрытия половецкие вежи. Нередки были и случаи совместных походов русских князей с половецкими ханами. Мало того, поведение «коварных», «хищных», «злобных» и «алчных» (какими обычно рисует их наше воображение) половцев сплошь и рядом вызывает недоумение — именно потому, что оно радикально не соответствует клишированному образу исконного врага Русской земли.

Другими словами, отношения между Русью и Степью складывались не столь трагично, а. может быть, даже и не столь драматично, как может показаться на первый взгляд. Вооруженные столкновения сменялись мирными годами, ссоры — свадьбами. При внуках и правнуках Ярослава Мудрого половцы уже были «нашими». Многие русские князья: Юрий Долгорукий, Андрей Боголюбе кий, Андрей Владимирович, Олег Святославич, Святослав Ольгович, Владимир Игоревич, Рюрик Ростиславич, Мстислав Удатной и другие, как мы помним, женились на половчанках, либо сами были наполовину половцами. Не был исключением из этого ряда и Игорь Святославич: в его роду пять поколений князей подряд были женаты на дочерях половецких ханов. Кстати, уже из этого следует, что поход Игоря был не простой местью или попыткой, говоря современным языком, нанести превентивный удар потенциальному противнику.

Причиной столь неровных отношений была, судя по всему, специфика экономики кочевого общества. Подборку основных точек зрения на этот счет приводит Н. Крадин: «наверное, самый интригующий вопрос истории Великой степи — это причина, толкавшая кочевников на массовые переселения и разрушительные походы против земледельческих цивилизаций. По этому поводу было высказано множество самых разнообразных суждений. Вкратце их можно свести к следующему:

1) разнообразные глобальные климатические изменения (усыхание — по А. Тойнби и Г. Грумм-Гржимайло. увлажнение — по Л. Н. Гумилеву);

2) воинственная и жадная природа кочевников; 3) перенаселенность степи; 4) рост производительных сил и классовая борьба, ослабленность земледельческих обществ вследствие феодальной раздробленности (марксистские концепции); 5) необходимость пополнять экстенсивную скотоводческую экономику посредством набегов на более стабильные земледельческие общества; 6) нежелание со стороны оседлых торговать с номадами (излишки скотоводства некуда было продать); 7) личные качества предводителей степных обществ; 8) этно интегрирующие импульсы (пассионарность — по Л. Н. Гумилеву). В большинстве перечисленных факторов есть свои рациональные моменты. Однако значение некоторых из них оказалось преувеличенным».

Исследования последних лет (прежде всего труды выдающегося американского социоантрополога О. Латтимора) позволили вплотную подойти к решению этой проблемы: «"чистый” кочевник вполне может обойтись только продуктами своего стада, но в этом случае он оставался бедным. Номады нуждались в изделиях ремесленников, оружии, шелке, изысканных украшениях для своих вождей, их жен и наложниц, наконец, в продуктах, производимых земледельцами. Все это можно было получить двумя способами: войной и мирной торговлей. Кочевники использовали оба способа. Когда они чувствовали свое превосходство или неуязвимость, то без раздумий садились на коней и отправлялись в набег. Но когда соседом было могущественное государство, скотоводы предпочитали вести с ним мирную торговлю. Однако нередко правительства оседлых государств препятствовали такой торговле, так как она выходила из-под государственного контроля. И тогда кочевникам приходилось отстаивать право на торговлю вооруженным путем».

Кочевники вовсе не стремились к завоеванию территорий своих северных соседей. Они предпочитали — насколько это было возможно — совместно с оседлым населением близлежащих земледельческих регионов получать максимальную выгоду из мирной «эксплуатации» степи. Именно поэтому, по наблюдению И. Г. Коноваловой, «разбой в степи был довольно редким явлением, не нарушавшим ход степной торговли. Ведь в ее стабильности были равно заинтересованы как русские, так и половцы. Половцы получали значительные выгоды, взимая с купцов пошлины за транзит товаров про степи… Очевидно, что и русские князья, и половецкие ханы были заинтересованы в "проходимости” степных путей и совместными усилиями отстаивали безопасность перевалочных торговых центров. Благодаря этой заинтересованности Половецкая степь не только не служила барьером, отгораживавшим Русь от стран Причерноморья и Закавказья, но сама являлась ареной оживленных международных торговых связей».

Итак, отношения южной Руси со Степью складывались довольно сложно — прежде всего, из-за различий в образе жизни, языке, культуре. Тем не менее, сформировавшиеся в последние два столетия стереотипы восприятия степняков как исконных врагов Руси не вполне отвечают представлениям о южных соседях, которые бытовали в Древней Руси.

Поэтому знаменитый поход новгород-северского князя Игоря Святославича, учитывая происхождение этого князя, уже не выглядит бесславной авантюрой, направленной на предотвращение половецких набегов на русские земли. Князь сам, по большей части, половец и, судя по всему, принимает участие в каких-то не вполне понятных нам выяснениях отношений между различными половецкими кочевьями. Недаром к нему с таким вниманием и почетом относится Кончак (который, кстати, после бегства Игоря из «плена» нанесет удар по княжествам, враждовавшим с Новгород-Северским).

Эти родственные связи сыграют, в частности, роковую роль в событиях на Калке в 1224 г., когда южнорусские князья, откликнувшись на призыв о помощи своих половецких родственников, потерпят сокрушительное поражение от передовых монгольских отрядов…

Западные и юго-западные земли древней Руси в составе Великого княжества Литовского

Великое княжество Литовское, Жемоитское и Русское в древнерусских летописях и в современной литературе именуют Литвой. Между тем, в состав Великого княжества в то или иное время входили почти все крупные политические и экономические центры Киевской Руси: Киевская земля, Северская земля, Полесье, Волынь, Подолье и Верховские княжества.

Основы нового государственного объединения заложил литовский князь Миндовг (конец 1230-х — 1263). Во второй половине 30-х гг. XIII в. он объединил под своей властью Аукштайтию (Восточная Литва) и Черную Русь (Новогрудская земля). К началу 50-х гг. к союзу примкнули города Гродно. Волковыск, Слоним, Пинск. Полоцкое и Витебское княжества. В 1252 г. государство Миндовга было признано официально: после формального принятия католичества он получил от папы римского благословение и королевскую корону.

Толчком к объединению русских и литовских земель стала необходимость отражения внешней опасности. С запада и северо-запада этим землям угрожали крестоносцы, с востока — Орда. Поэтому вся начальная история нового балтославянского государства — это тяжелейшая борьба на два фронта. Кроме того, оно постоянно испытывало угрозу со стороны Польши и Венгрии.

В 1254 г. был заключен важный политический союз между Мин-довгом и галицким князем Даниилом Романовичем (1238–1264), возглавлявшим коалицию русских князей, не пожелавших признавать власть Орды. Сын Даниила Галицкого Роман занял княжеский престол в Новогрудске в качестве наместника и вассала Миндовга. Политические связи были подкреплены династическими браками. Опираясь на помощь Литвы, Даниилу удалось во второй половине 50-х гг. XIII в. освободить от ордынского владычества Северную Подолию и Волынь. Однако вскоре между Миндовгом и Даниилом началась распря. За время своего правления Миндовг совершил более 30 походов на русские земли. Это стало одной из причин, позволивших монголам восстановить свою власть над Западной Русью.

Преемник Миндовга — его сын Войшелк (1264–1267) — пошел на сближение с Галичем и заключил с ним новый союз. Благодаря ему. в Литву прибыло войско галичан, во главе которого стоял шурин Вой-шелка, холмский князь Шварн Данилович. С его помощью Войшелку в течение 1264–1266 гг. удалось одержать победить своих противников — князей-нальшенцев Шюкшту и Довмонта — и включить в состав Великого княжества часть областей Дялтувы (Дяволтва Ипатьевской летописи) и Налыпи. Ответные действия Довмонта. который стал псковским князем, заставили Войшелка еще больше сблизиться с Галичем. В 1267 г. Войшелк добровольно покинул литовский престол и передал бразды правления молодым государством Шварну. Литва стала Галицким протекторатом.

Однако уже в 1269 г. литовским князем стал Тройден, до того активно боровшийся с волынскими князьями. В апреле 1274 г. он напал на брата Шварна, галицкого князя Льва и захватил Дорогичин. В ответ на это в следующем году Лев Данилович с волынскими князьями Мстиславом и Владимиром при поддержке татар вторглись в Черную Русь и вернули Дорогичин. Вскоре между Галичем и Литвой был заключен мир. Однако он был недолгим. Зимой 1278–1279 г. волынские князья вместе с Юрием Львовичем галицким и татарским отрядом Мамшея совершили новый набег на литовские владения Черной Руси. В 1289 г. Литовское княжество, внимание которого было сосредоточено на отражении крестоносной агрессии на западных границах, в целях обеспечения безопасного тыла было вынуждено уступить Волыни Волковыск.

К этому времени восточные славяне, исповедовавшие православие, составляли уже значительную часть населения Великого княжества Литовского. Для них в 1316–1317 г. Литва добилась от Константинопольского патриарха поставления «своего» митрополита.

Земли, входившие в состав нового государственного объединения, управлялись, как правило, наместниками литовских правителей и старостами замков. Приблизительно со второй половины XIV в. прежние границы земель стали меняться. На смену им пришли новые административные единицы — волости, которые подчинялись тиунам (оба термина были заимствованы из древнерусского языка).

В XIV в. Литовское государство увеличилось в несколько раз за счет присоединения обширных южных и западных земель, входивших когда-то в состав Древнерусского государства. При этом литовские правители сохраняли границы русских княжеств и систему их управления. Каждое из них зависело от Вильнюса по отдельности, сохраняя определенную автономию. Политические права Гедиминовичей в русских землях были ограничены. Одной из важных причин стремления древнерусских князей войти в состав Великого княжества Литовского было то, что здесь не так чувствовалась власть ордынских ханов, едва ли не единственным проявлением которой оставалась ежегодная выплата дани.

В полной мере объединительная политика литовских князей, получившая поддержку западнорусского боярства, проявилась в годы правления великого князя Гедимина (1316–1341). Ему удалось значительно расширить территорию княжества благодаря призыву начать всеобщую антиордынскую борьбу. Опираясь на помощь Литвы, из-под власти Орды вышел Смоленск, с чем ханы вынуждены были смириться. В самом начале второго десятилетия XIV в. к Литве были окончательно присоединены ее южные соседи — Пинское, Туровское и Слуцкое княжества, а еще через десять лет — Витебск. Под протекторат Литвы попал Псков.

Усиление позиций Великого княжества Литовского не осталось без внимания Орды: в 1315 г. татары совершили набег на Литву. Литва понесла потери, однако сохранило свои позиции в Восточной Европе. Тем не менее, этот набег заставил литовского правителя больше внимания уделять южном)' направлению политики.

Он выдал своего сына Любарта (в православном крещении Дмитрий) за дочь волынского князя Андрея Юрьевича. После гибели Андрея и его брата, галицкого князя Льва, правителем галицкого княжества стал ставленник Польши Болеслав-Юрий. Тогда Гедимин захватил Киев, где посадил своего ставленника (по одной из версии — своего брата) Федора. В 1325 г. Гедимин вступил в конфликт с Польшей и Венгрией, в результате которого Волынь отошла к Польше. Зато в 30-х гг. XIV в. к Литве стали склоняться Новгород-Северский и Чернигов. Но самым большим успехом великого литовского князя стало возвращение Волыни. В 1331 г. Гедимин выдал свою дочь Офку (вероятно, сокращенное имя Евфимия) замуж за князя Болеслава-Юрия. А когда в 1340 г. Болеслав-Юрий был отравлен местными боярами, освободившийся волынский престол занял сын Гедимина Любарт. Поддержанный га-лицким боярством и опираясь на помощь татар, Любарт смог отстоять Галич во время польского набега 1340 г. В результате Поднепровье и Галицко-Волынская Русь полностью вышли из-под контроля Москвы и возрождавшегося королевства Польши.

Постепенно сформировалась зона литовской Руси, социальная верхушка которой была привлечена к управлению государством. Со времени правления Гедимина в титул великого князя стали добавлять: «литовского и русского». Впрочем, до самого конца XIV в. титул литовского монарха не получил законченной формулировки. Католики Литвы, как правило, называли своих правителей королями, в то время как русские — великими князьями. Крупные русские княжества стали переходить во владение Гедиминовичей, хотя в мелких по-прежнему правили местные русские князья. Многие литовские князья и их приближенные принимали православие. Это снимало конфессиональную напряженность в общении с древнерусской знатью и православным духовенством. В то же время литовские князья постоянно заигрывали с папским престолом, пытаясь обезопасить свои западные границы. Находясь в непосредственном соседстве с враждебно настроенным Орденом, при том что основная часть населения Великого княжества исповедовала православие, литовские правители все чаще обращались к идее унии Церквей. Важнейшими повинностями были дань, участие в военных действиях и — в случае приглашения — в совете при великом князе.

Таким образом, западнорусские и литовские земли слились в достаточно мощное государственное объединение. Несмотря на династические, этнические и конфессиональные противоречия, оно представляло собой устойчивый политический союз.