История Украины

Игоря, князе Святославе — фигуре уже вполне исторической. Мы даже можем представить себе, как он выглядел, благодаря уже упоминавшемуся византийскому историку Льву Диакону: «Государь [Иоанн Цимисхий]… покрытый вызолоченными доспехами, подъехал верхом к берегу Истра, ведя за собою многочисленный отряд сверкавших золотом вооруженных всадников. Показался и Сфендослав, приплывший по реке на скифской ладье; он сидел на веслах и греб вместе с его приближенными, ничем не отличаясь от них. Вот какова была его наружность: умеренного роста, не слишком высокого и не очень низкого, с мохнатыми, бровями и светло-синими глазами, курносый, безбородый, с густыми, чрезмерно длинными волосами над верхней губой. Голова у него была совершенно голая, но с одной стороны ее свисал клок волос[9] — признак знатности рода; крепкий затылок, широкая грудь и все другие части тела вполне соразмерные, но выглядел он угрюмым и диким. В одно ухо у него была вдета золотая серьга; она была украшена карбункулом, обрамленным двумя жемчужинами. Одеяние его было белым и отличалось от одежды его приближенных только чистотой. Сидя в ладье на скамье для гребцов, он поговорил немного с государем об условиях мира и уехал».

Автор этого описания вряд ли сам видел киевского князя, но. как полагают многие, в целом верно изобразил его наружность, опираясь на рассказы очевидцев. Впрочем, современные историки подчеркивают, что Лев Диакон стремился следовать в таких случаях древним авторам, а облик Святослава в его изложении очень напоминает описание Атиллы, оставленное византийским автором V века Приском Панийским. Тот, скажем, отмечает, что Атилла «во всем… выказывал умеренность: так, например, гостям подавались чаши золотые и серебряные, а его кубок был деревянный. Одежда его также была скромна и ничем не отличалась от других, кроме чистоты; ни висевший у него сбоку меч, ни перевязи варварской обуви, ни узда его коня не были украшены, как у других скифов, золотом, каменьями или чем-либо другим ценным».

В отличие от своей матери, Святослав не склонен был принимать христианство, на что часто обращают внимание современные нам авторы. Большую часть жизни он провел в военных походах, смысл которых, однако, судя по летописным записям, не был ясен его современникам. Те якобы заявляли ему: «Ты, княже, чюжея земли ищеши и блюдеши, а своей ся охабивъ [т. е… свою покинул]». Действительно, князь мало уделял внимания собственным владениям, поручив их сначала своей престарелой матери, а затем сыновьям. Зато ему удалось сокрушить могущество Хазарского каганата, дойти до Каспия, а затем несколько лет воевать в Болгарии. С последними походами, предпринятыми по договоренности с Византийской империей, связаны довольно любопытные моменты.

Так. загадкой для современного читателя является заявление Святослава Игоревича: «Не любо ми есть в Киеве быти, хочю жити в Переяславци на Дунай, яко то есть середа в земли моей». Если само желание перенести столицу в некий Переяславец представляется большинству исследователей достаточно логичным (при этом они часто ссылаются на греческого историка Скилицу, который писал, что Болгария привлекала Святослава своими богатствами), то ответить с позиций здравого смысла на вопрос, почему именно Переяславец — середина Русской земли, чрезвычайно трудно.

Естественно, речь Святослава — не протокольная запись, а текст, созданный летописцем-христианином и имеющий, скорее всего, литературную основу. При обращении к другим древнерусским источникам оказывается, что выражение «середа земли» является устойчивым оборотом. Его, например, можно встретить в «Голубиной книге», восходящей к домонгольскому времени. В ней об Иерусалиме говорится, что «тут у нас среда земли». Подкрепляет такое впечатление и Житие Василия Нового, в котором об Иерусалиме говорится, что «вся благаа его посреде его». Действительно, на средневековых картах Иерусалим располагался в самом центре мира.

Однако мог ли киевский летописец связывать образ Иерусалима с болгарским Переяславцем? Для такого предположения имеются некоторые основания.

Официальное принятие в 864 г. болгарским князем Борисом I (852–889) христианства стало прологом к настойчивым попыткам Первого Болгарского царства добиться политической независимости от Византии и автокефалии своей церкви. Уже сын Бориса, князь Симеон I (893–927) одержал ряд побед над Византией и вынудил ее заключить мир. Согласно договору, греки теперь должны были ежегодно выплачивать Болгарии солидную дань. Кроме того, Симеон присвоил титул «василевса ромеев», поставил в 893 г. на болгарскую епископскую кафедру Климента Охридского — ученика и последователя свв. Кирилла и Мефодия, а Преславский собор принял решение заменить греческий язык в богослужении славянским. Одновременно столица Болгарского царства была перенесена из Плиски в Преслав (Преслав Великий). Сын Симеона. Петр (927–969) в 927 г. заключил новый договор с Романом I Лакапином и женился на внучке императора Марии. Это дало возможность официально закрепить за болгарским правителем титул «васи-левса ромеев». Византия обязалась по-прежнему выплачивать Болгарии ежегодную дань (подвидом содержания византийской принцессы), а болгарская церковь получала патриаршество. Таким образом, новая столица I Болгарского царства в определенном смысле перенимала у Константинополя статус центра православного (при всей условности применения данного термина к этому периоду) мира.

Пытаясь ослабить влияние Болгарии, византийский император Никифор Фока обратился к Святославу с предложением напасть на нее. Во время первого похода (968) Святослав захватил низовья Дуная, где, возможно, существовал город Переяславец (известен только по сообщению «Повести временных лет»). Во время второй болгарской экспедиции (969) Святослав захватил уже самую столицу Болгарского царства — Великий Преслав, взял в плен болгарского царя Бориса II (969–972). все его семейство и брата Романа. В «Повести же временных лет» под 6479/971 годом сообщается об осаде и взятии княжеской дружиной Переяславца: «Приде Святославъ в Переяславець, и затворишася Болгаре въ граде. И излезоша Болгаре на сечю проливу Святославу, и бысть сеча велика, и одоляху Болъгаре…И къ вечеру одоле Святославъ. и взя градъ копьемъ»). Так что, либо о захвате столицы Болгарского царства летописец умалчивает (что само по себе весьма странно), либо именно ее он называет Переяславцем (возможно, произвольно этимологизируя этот топоним).

Не исключено, что в представлении древнерусского летописца XI в. Малый Преслав мог ассоциироваться с Преславом Великим. Подобное отождествление, во всяком случае, встречается у некоторых современных исследователей. Так, Г. А. Хабургаев прямо отождествляет Переяславец с Преславом: «мы не знаем, какой была бы его [Святослава] политика, если бы ему удалось (как он мечтал) создать единую русско-болгарскую державу с центром в христианском (!) Преславе (Пере-яславце)», а М. П. Кудрявцев, говоря о том, что Преслав претендовал на роль нового Рима, пишет: «Пять лет русский князь правил Болгарией (967–971 гг.) и пять лет Преслав был княжеской столицей, о которой Святослав говорил: “Ту есть середа земли моей…”».

Во всяком случае, заявление Святослава о Переяславце как «середине земли» может рассматриваться как вполне отчетливая претензия на то, что киевский князь хотел стать во главе правоверного мира. Подобная мысль звучит почти еретически, тем более что незадолго до того, под 6463/955 г. летописец рассказывал о решительном отказе Святослава креститься. На настойчивые уговоры Ольги принять христианство Святослав якобы заявил: «Како азъ хочю инь законъ прияти единъ? А дружина моа сему смеятися начнуть». Однако как ни парадоксально, язычество Святослава служит в данном случае дополнительным аргументом в пользу предлагаемого понимания летописного текста.

Свое желание перенести столицу в Переяславец Святослав объясняет так: «ту вся благая сходятся: оть Грекъ злато, поволоки, вина и овогцеве разноличныя, и-Щехъ же, из Угорь сребро и комони, из Руси же скора и воскъ, медъ и челядь».

Помимо уже упомянутого выражения из Жития Василия Нового («вся благаа его посреде его»), тирада князя может быть соотнесена с популярными на Руси апокрифическими сказаниями, согласно которым, в конце мира Христос вновь воцарится в Иерусалиме и возобновит там храм. Богоизбранный народ будет собран в столицу' богоспасаемого человечества со всех пределов земли. На пути туда его будут встречать побежденные народы и приносить ему дань и драгоценные подарки, как своему повелителю.

Имеется, однако, еще одна библейская параллель, представляющая, пожалуй, в данном случае наибольший интерес: «Господь подвиг дух Кира, царя Персидского, и он объявил по всему царству своему словесно и письменно: так говорит Кир, царь Персидский: Господь Израиля. Господь Всевышний поставил меня царем вселенной и повелел мне построить Ему дом в Иерусалиме, который в Иудее. Итак, кто есть из вас, из народа Его, да будет Господь его с ним, и пусть он. отправившись в Иерусалим, что в Иудее, строит дом Господа Израилева: Он есть Господь, живущий в Иерусалиме. Посему сколько их живет по местам, жители места того пусть помогут им золотом и серебром, дарами коней и скота и другими обетными приношениями на храм Господа в Иерусалиме. И поднялись старейшины племен колена Иудина и Вениаминова и священники и левиты и все. которых дух подвиг Господь идти и строить дом Господу в Иерусалиме; а жившие в соседстве с ними всем помогали им: серебром и золотом, и конями и скотом и весьма многими обетными приношениями многих, которых дух подвигнут был» (2 Езд 2 1–9). Как видим, перечень «всех благ», сходящихся в летописном Переяславце. практически совпадает с приношениями, которые стали доставлять для строительства храма в Иерусалиме, возрождения города и воссоздания богопочитания. При этом стоит подчеркнуть, что возродить Иерусалим и храм Господень, по пророчеству Исаии, должен был именно язычник — персидский царь Кир: «Который [т. е. Господь] говорит о Кире: пастырь Мой, и он исполнит всю волю Мою и скажет Иерусалиму: "ты будешь построен!” и храму: "ты будешь основан!”» (Ис 44 28); «Так говорит Господь помазаннику Своему Киру:… Я препоясал тебя, хотя ты не знал Меня» (Ис 45 1, 5).

Аналогия Святослава с Киром выглядит достаточно плодотворной. Напомним, что о кончине Кира у Геродота сохранилось предание, которое также роднит образы персидского царя и древнерусского князя. Согласно «отцу истории», Кир погиб во время сражения с массагетами (так античные авторы называли среднеазиатские кочевые и полукочевые племена). Царица их Томирис велела найти среди павших в бою труп Кира, отрубить ему голову и бросить в мех, полный кровью, чтобы персидский правитель мог вдоволь напиться кровью, которой он так жаждал.

История с отрубленной головой Кира невольно ассоциируется с рассказом о кончине Святослава. Как мы помним, половецкий хан Куря (кстати, в древнерусских текстах имя Кир передается как Ксръ. Куросъ, Кюръ или Куръ) велел из отрубленной головы Святослава изготовить кубок: «в лето 6480, поиде Святославъ в пороги. И нападе на нь Куря, князь Печенежьскии и убиша Святослава, и взяша главу его. и во лбе его съделаша чашю. оковаше лобъ его. и пьяху по немь». Естественно, столь колоритная (хотя и очень мрачная) деталь стала общим местом практически в любом рассказе о Святославе-воине. Ее достоверность, однако, вызывает некоторые сомнения.

Дело в том, что аналогичные рассказы — но не о Святославе! — мы находим в греческих хрониках Манасии и Георгия Амартола.

В первой из них речь идет о том, как 26 июля 811 г. болгарский хан Крум, победив византийского императора Никифора I, отрубил ему голову, насадил ее на копье, а затем приказал оковать череп императора в серебро и в дни больших торжеств пил из этой чаши здравицу за своих славянских бояр, предлагая и им пить из нее же. Еще больше сближает рассказы о гибели древнерусского князя и византийского императора то, что незадолго до смерти Никифор захватил столицу Крума Плиску, но по пути домой, попал в засаду. Все его воины утонули в болоте или же были перебиты болгарскими лучниками, а сам император пал в битве.

В «Хронике» Георгия Амартола эта история выглядит так: «Темь съгроустивьси, варваръ [т. е. Крум] въ страны своа входы и исходы, за-градивь твердьми древными, пославъ затверди и, за два дьни събравъ воа многы и въ царевь въ шатеръ вшедъ. оуби его и вся велможа его и владоущемъ въиномъ и воинъ бесчислено. Никифору же главоу оусек-ноувъ, на древе повеспвь не за колико дьнии, потомь же обнаживь лъба и оковавъ сребромъ извноу, и поведе пити из неа княземъ Болгарскымъ, хваляся ненасытовствовавшаго и мира не хотевшему». Привлечение в данном случае «Хроники» Георгия Амартола представляется достаточно корректным, поскольку последние исследования Т. Л. Вилкул доказали ее использование в Новгородской первой летописи, в которой мы и находим интересующее нас сообщение о гибели киевского князя.

Аналогичный сюжет мы встречаем и в китайских хрониках. В конце 70-х — начале 60-х гг. II в. до н. э. на северных границах Китайской империи тюркоязычные сюнну победили своих главных противников — больших юэчжи. Счастливый победитель — предводитель сюнну Лаошан-шаньюй в честь этого события приказал изготовить из черепа убитого вождя побежденного противника чашу для питья…

Трудно сказать, с чем мы имеем дело в данном случае — с описаниями сходных событий, литературным заимствованием или же культурной традицией тюркоязычных народов (печенегов, протоболгар и их предков-сюнну). Во всяком случае, утверждать, что Святослав именно так сложил свою голову, не стоит.

Сообщение о гибели киевского князя летописец дополняет указанием на срок его правления: «И всех летъ княженья Святославля леть 20 и 8». Геродот также сопровождает рассказ о гибели Кира уточнением: «Царствовал же он полных 29 лет». Не исключено, что такое совпадение могло учитываться летописцем и его читателями как дополнительное основание для ассоциации Святослава с Киром. Можно даже высказать догадку, что отдельные летописные характеристики Святослава должны восходить к характеристикам Кира в одном из известных летописцу (и пока не установленных нами) источников. Впрочем, не исключено, что некоторые из них (учитывая летописное происхождение Святослава от Ольги — «царицы Эфиопской») могут восходить к средневековому образу Александра Македонского.

Как бы то ни было, претензия Святослава на перенос столицы в Переяславец на Дунае, скорее всего, отображает представление летописца о том, что Переяславец (точнее. Преслав) выполнял в свое время функцию Нового Иерусалима. Однако тот же летописец, видимо, считал, что к тому моменту, когда Святослав захватил столицу Болгарского царства, та уже начала утрачивать свой высокий статус. Возможно, негативное отношение летописца к отъезду Святослава в Переяславец подкреплялось представлением о том, что «земля, в которую идете вы, чтоб овладеть ею, земля нечистая, она осквернена нечистотою иноплеменных народов, их мерзостями, которыми они наполнили ее от края до края в осквернениях своих» (1 Езд 9 10–11).

Такое предположение может следовать из заявления киевского князя о том, что он не хочет оставаться в своей земле: «Не любо ми есть в Киеве быти…». Дело в том, что в пророчестве Иеремии есть близкое выражение — с осуждением тех, кто не хочет «жить в этой земле», желая лучшей и спокойной жизни. Там, куда они направляются, их настигнут меч и голод, там они и умрут: «Итак знайте, что вы умрете от меча, голода и моровой язвы в том месте, куда хотите идти, чтобы жить там» (Иер 42 9, 13–14, 16–17, 18, 22). Иеремии вторит Исаия: «Если захотите и послушаетесь, то будете вкушать блага земли; если же отречетесь и будете упорствовать, то меч пожрет вас: ибо уста Господни говорят» (Ис 1 19–20).

В этих пророчествах как бы описывается дальнейшая судьба Святослава. отправившегося, вопреки настоянию Ольги, в Болгарию. Святослав «не послуша матере, творяше норовы поганьския, не ведыи, аще кто матерь не послушаеть, в беду впадаеть». Действительно, желая жить в земле, куда «вся благая сходятся», он, в конце концов, терпит поражение, его настигают голод и меч. После победы под Доростолом и мира с греками Святослав вынужден отправиться на родину, чтобы привести новые войска, поскольку его отряд почти весь перебит: «И приде Святославъ къ порогомъ. и не бе льзе проити порогъ. И ста зимовати в Белобережьи. и не бе у них брашна уже, и бе гладь великъ. яко по полугривне глава коняча. И зимова Святославъ ту. Весне же приспевши, в лето 6480, поиде Святославъ в пороги. И нападе на нь Куря, князь Печенежьскии, иубиша Святослава…».

Описание голода, постигшего отряд Святослава, достаточно любопытно. Странное упоминание стоимости «главы конячи» (при том, что «Свеналд… приде Киеву», как он и советовал Святославу, «на конихъ около», и, следовательно, с позиций «здравого смысла», коней у Святослава не оставалось) позволяет его связать еще с одним библейским текстом. Речь идет о голоде в столице царства Израильского, Самарии во время осады ее Венададом, царем Сирийским: «собрал Венадад. царь Сирийский, все войско свое и выступил, и осадил Самарию. И был большой голод в Самарии, когда они осадили ее. так что ослиная голова продавалась по восьмидесяти сиклей серебра, и четвертая часть каба голубиного помета — по пяти сиклей серебра» (4 Цар 6 24–25). Все сказанное позволяет сделать вывод, что описание последних лет жизни Святослава в «Повести временных лет» вряд ли стоит воспринимать как протокольно-точное описание того, «как все было на самом деле». Скорее, это — попытка метафорически передать смысл событий, происходивших в конце 60-х гг. X в. Речь идет, видимо, о преемственности христианских сакральных центров мира: Иерусалим — Константинополь — Преслав (летописный Переяславец) — Киев.

Летописные легенды о Владимире Святославиче

Согласно летописному рассказу, отправляясь в последний болгарский поход. Святослав оставил на Руси наместниками своих сыновей: Ярополка. Олега и Владимира. Ярополк был посажен в Киев, Олег отправился в землю древлян, а Владимир — на Северо-Запад, в Новгород. После смерти Святослава полноправным киевским князем стал Ярополк. Однако его правление длилось недолго. Между братьми началась междоусобица, которая окончилась гибелью Олега и Ярополка. Новым киевским князем стал Владимир. Раннее летописание оставило гораздо более подробные свидетельства о его жизни и деяниях, нежели о его предшественниках. Однако большинство из них также носит легендарный характер и нуждается в специальном анализе и толкованиях.

* * *

Во многом загадочно происхождение Владимира. Обычно считается, что он был «незаконнорожденным» сыном Святослава (хотя, неизвестно, существовало ли такое представление в дохристианской Руси). Основанием для этого являются два связанных между собой сообщения «Повести временных лет».

Одним из поводов начала активной борьбы Владимира против Ярополка стало якобы неудачное сватовство новгородского князя к полоцкой княжне Рогнеде. Гордая скандинавка (отец ее, Рогволод, по словам летописца, «пришелъ и-заморья», т. е. из Скандинавии) на предложение Владимира будто бы ответила: «Не хочю розути робичича, но Ярополка хочю». Из этого обычно делается, казалось бы, вполне логичный вывод, что мать Владимира была рабыней. Иначе, с позиций «здравого смысла», называть Владимира «робичичем» не было никаких оснований. Правда, старославянское робичищъ означало «слуга»; однако, это значение в данном контексте никогда не рассматривается, ввиду его полной — с точки зрения все того же «здравого смысла» — алогичности.

Социальное положение матери Владимира, как будто, подтверждается другим летописным сообщением, согласно которому та была ключницей княгини Ольги и звали ее Малуша, а отцом ее был некий Малк Любечанин. Известный советский историк Н. М. Тихомиров из этого даже делал вывод, что в данном случае мы имеем дело с первым свидетельством того, как дочь свободного горожанина попадает в рабскую зависимость…

Однако все не так просто. Дело в том, что «робичичами», или «чадами рабыниными» в древнерусской литературе назывались также те. кто не принял христианства, в противовес христианам — «сынам свободным». Именно в таком значении слово «робичич» упоминается

будущим митрополитом-«русином» Иларионом в знаменитом «Слове о Законе и Благодати». В основе этого образа лежит толкование апостолом Павлом (Гал 4 25–36) соответствующего места Книги Бытия, в котором речь шла об Измаиле — сыне праотца Авраама от рабыни Сары, Агари (Быт 21 1). Так что, «цитируя» полоцкую княжну, летописец, возможно, намекал, что та не пожелала идти за «сына греха» — нехристя. Естественно, из этого вряд ли следует, что сама Рогнеда была христианкой: в данном случае мы «слышим» голос не полоцкой княжны, а летописца-монаха XI или XII в.

При таком толковании становится понятным и то, почему Рогнеда «хочет Ярополка»: по мнению М. С. Грушевского, тот был христианином. С этой точкой зрения, судя по всему, был согласен Б. А. Рыбаков: «М. Грушевский, задавая вопрос — откуда мог быть известен точный день смерти Ярополка, считает, что Ярополк, воспитанный бабкой-христианкой и женатый на христианке, мог и сам быть христианином… а факт крещения Ярополка, или хотя бы его склонности к христианству, мог объяснить живой интерес к этому князю как со стороны папы Бенедикта VII. так и со стороны византийского императора, одновременно приславших свои посольства к Ярополку в Киев». Следовательно, ответ Рогнеды содержал вполне ясный для древнерусского читателя намек на то, что Владимир — нехристь, язычник.

Рассмотренная интерпретация получает дополнительное подкрепление при обращении к источнику рассказа о сватовстве Владимира. В основе этого предания, как считал А. А. Шахматов, лежала так называемая Корсунская легенда. В ней на предложение киевского князя отвечает уже не Рогнеда, а греческая царевна Анна. Смысл же ее ответа вполне однозначен: «Не хощу аз за поганого ити». Аналогичный сюжет присутствует и в «Хронике» Галла Анонима. Здесь, в частности, рассказывается. как польский король Мешко решил жениться на правоверной христианке Дубровке. Но та заявила, что не может выйти за того, кто «не отказался от заблуждений язычества». Заметим, кстати, что это не единственное предание о Мешко. которое близко летописным легендам. в которых фигурирует Владимир Святославич.

* * *

Не менее сложным оказываются и сведения о сыновьях Владимира.

В «Повести временных лет» приводятся два не совпадающих между собой перечня сыновей киевского князя: под 6488 (980) и 6496 (988) гг. Сравнительно-текстологический анализ не позволил в свое время А. А. Шахматову установить соотношения между этими текстами, каждый из которых сохранился к тому же в нескольких вариантах.

Первый перечень сообщает: «Бе же Володимеръ побеженъ похотью женьскою, и быша ему водимыя [т. е. «законные» жены]: Рогънедь. <…> от неяже роди 4 сыны: Изеслава, Мьстислава, Ярослава. Всеволода. а 2 дщери; от Грекине — Святополка, от Чехине — Вышеслава; а от другое [т. е. от двух других] — Святослава и Мьстислава; а от Болгары-ни — Бориса и Глеба».

В отличие от него список 6496 г. просто перечисляет: «Бе бо у него сыновъ 12: Вышеславъ, Изяславъ, Ярославъ. Святополкъ. Всеволодъ. Святославъ. Мьстиславъ, Борись, Глебъ, Станиславъ, Позвиздъ. Судис-лавъ».

Сопоставление этих текстов привело А. А. Шахматова к выводу. что первый из них является компиляцией, составленной автором «Начального свода», предшествовавшего «Повести временных лет». Источником для него, по мнению А. А. Шахматова, послужили какая-то нелетописная повесть о Владимире (возможно, Корсунская легенда) и второй из процитированных перечней, возводимый к «Древнейшему своду» 30-х гг. XI века. Причем соединение выборок из них в ряде случаев было сделано «совершенно механически». Основанием для таких выводов выдающемуся исследователю раннего древнерусского летописания послужили общие соображения о целесообразности и уместности упоминания свв. Бориса и Глеба в рассказе о развратной жизни Владимира — язычника.

Некоторую ясность в проблему происхождения соотношения перечней сыновей Владимира Святославича вносит обращение к Библии.

Примечательно, что в обоих списках присутствует сакральное число «12». В Писании оно занимает особое место. Столько сыновей было у Иакова, столько же — и у Измаила. Количеством «колен Израилевых» определялось число камней, поставленных Моисеем у жертвенника перед Синаем, а также количество драгоценных камней, украшавших ризу первосвященника. Именно столько апостолов было избрано Христом. 12 ворот (по числу колен Израилевых) было и в стенах небесного Иерусалима, явленного Иоанну Богослову, причем основания этой стены были украшены 12 драгоценными камнями… Так что указание, будто у Владимира было также 12 сыновей (или детей), уже само по себе с большой вероятностью может расцениваться как «сигнал» о связи этих перечней с библейскими текстами.

Первое перечисление детей Владимира восходит, видимо, к следующему фрагменту книги Бытия: «Сынов же у Иакова было 12. Сыновья Лии: первенец Иакова Рувим, по нем Симеон, Левий, Иуда. Иссахар и Завулон. Сыновья Рахили: Иосиф и Вениамин. Сыновья Валлы, служанки Рахилиной: Дан и Неффалим. Сыновья Зелфы, служанки Лииной: Гад и Асир» (Быт 35 22–26). В Библии, однако, говорится только о сыновьях патриарха, в то время как автор перечня 6488 года называет лишь 10 сыновей Владимира и дополняет свое сообщение упоминанием двух безымянных дочерей князя. Причины появления дочерей в перечне нуждаются в дополнительном пояснении.

Быть может, у Владимира и, правда, было всего 2 дочери? Действительно, в летописном рассказе 6526 (1018) г. о борьбе старших Владимировичей за киевский престол упоминается, что. возвращаясь в Польшу после захвата Киева Святополком Окаянным. Болеслав Храбрый забрал с собой двух сестер Ярослава. А. А. Шахматов высказал догадку, что именно это упоминание послужило автору перечня 6488 г. источником записи о дочерях Владимира. Доказательств этому, однако, не приводилось. Сообщение о пленении Болеславом сестер Ярослава Мудрого подтверждается немецким хронистом Титмаром Мерзебург-ским. Но у немецкого хрониста фигурируют не две. а девять дочерей Владимира. Среди них была и известная автору «Повести» Предсла-ва. Кроме нее, благодаря иностранным источникам, мы знаем еще трех дочерей Владимира, хотя и неизвестно, были ли они в числе пленниц Болеслава Храброго. Одна из них была выдана за норманнского маркграфа Бернгарда. Другая (как полагают, Премислава) вышла замуж за венгерского герцога Ласло Сара (кузена короля Иштвана I). Наконец, третья (Добронега-Мария), по свидетельству Галла Анонима (автора древнейшей польской хроники), была взята в жены польским королем Казимиром I Пястом.

Во всяком случае, у Владимира явно было не две дочери, а больше. Тогда почему летописец упомянул именно двух дочерей Рогнеды? Быть может, запись составлена, когда другие дочери киевского князя еще не родились? Или же дочери других жен Владимира летописца не интересовали? Не исключено, конечно, что текст просто дошел до нас в дефектном виде. Но если это так, почему «пострадали» только упоминания о дочерях Владимира? Любое из подобных предположений рождает новые вопросы и требует дополнительных обоснований.

Другое дело, если предположить, что упоминание только двух дочерей, причем без имен, потребовалось, чтобы по форме приблизить летописный текст к библейскому прообразу. Задача летописца, видимо, сводилась не только к соблюдению сакрального числа детей, но и к определенной упорядоченности перечня. Не исключено, что «доведение» числа детей Рогнеды до шести должно было, по замыслу летописца, намекнуть читателю на неполноправное положение полоцкой княжны в семействе Владимира. Ведь именно шесть сыновей родилось у Лии, нелюбимой жены Иакова, обманом выданной за него Лаваном.

Не менее вероятным представляется и другое объяснение. Благодаря упоминанию о дочерях, изменилось место Владимировичей, следующих за ними: Святополка, Вышеслава, «второго» Мстислава, Бориса и Глеба.

Теперь характеристики древнерусских княжичей определялись тем. кто из отпрысков Иакова занимал в библейском перечне места с 7-го по 12-е (а не с 5-го по 10-е. если бы летописец обошел молчанием дочерей Рогнеды).

Соответствие летописных Владимирович библейским персонажам должно было бы принять следующий вид:

1. Изяслав                            Рувим

2. Мстислав (старший)        Симеон

3. Ярослав                           Левий

4. Всеволод                          Иуда

5. дочь                                  Иссахар

6. дочь                                  Завулон

7. Святополк                         Иосиф

8. Вышеслав                         Вениамин

9. Святослав                         Дан

10. Мстислав (младший)      Неффалим

11. Борис                              Гад

12. Глеб                                Асир

Таков порядок перечисления сыновей Иакова в каноническом тексте Книги Бытия. Между тем, создателю «Повести временных лет» (как, видимо, и древнерусскому читателю) было хорошо известно Сказание Епифания Кипрского (367–408) о 12 драгоценных камнях на ризе иерусалимского первосвященника. В нем особое внимание уделялось символическому значению имени каждого из сыновей Иаковлевых, свойствам камня, на котором было вырезано данное имя. и характеристикам каждого из братьев. В славянском переводе Сказания о 12 драгоценных камнях порядок перечисления сыновей Иакова несколько иной. Соответственно, должны сместиться и летописно-библейские параллели. Если автор перечня 6488 г. ориентировался на трактат Епифания Кипрского в редакции, вошедшей в Толковую Палею, они должны были выглядеть так:

1. Изяслав                            Рувим

2. Мстислав (старший)        Симеон

3. Ярослав                           Левий

4. Всеволод                          Иуда

5. дочь                                  Иссахар

6. дочь                                  Завулон

7. Святополк                         Дан

8. Вышеслав                         Неффалим

9. Святослав                         Гад

10. Мстислав (младший)      Асир

11. Борис                              Иосиф

12. Глеб                                Вениамин

Точность такой параллели косвенно подтверждается как летописными характеристиками Бориса, восходящими к библейским характеристикам Иосифа Прекрасного (скажем, «любимъ бо бе [Борис] отцемь своимь паче всехъ» — «Израиль любил Иосифа более всех сыновей своих, потому что он был сын старости его»), так и словами, которые автор «Страсти и сказания и похвалы святую мученику Борису и Глебу» приписывает Борису: «Оузрю ли си лице братьца моего мьншааго Глеба, яко же Иосифъ Вениямина».

Какое бы из возможных соответствий ни имел в виду летописец, для него, видимо, было принципиально важно через библейские образы охарактеризовать Ярослава, Святополка, Бориса, Глеба и, возможно, «младшего» Мстислава. Ведь именно они — главные участники трагических событий, последовавших за смертью Владимира Святославича в 1015 г. и подробно описанных в «Повести временных лет». Характеристики, дававшиеся таким образом, могли существенно повлиять на оценку роли каждого из братьев в происшедшем.

Предлагаемое объяснение позволяет рассматривать упомянутый перечень как символическую характеристику сыновей Владимира. За буквальным смыслом текста — кто из Владимировичей от какой матери родился — проступает еще один смысловой уровень. Он дополняет (но не исключает) очевидное, буквальное толкование текста, и одновременно ограничивает его. В частности, в каждом из «микроперечней» (по матерям) летописец, вероятно, старался придерживаться возрастной очередности Владимировичей. Однако не исключено, что она могла нарушаться в случае, если приходила в противоречие с основной задачей автора — дать характеристику каждому сыну.

Второй же перечень, видимо, позволял сравнить уже самого Владимира с библейским Иаковом. Возможно, в глазах летописца их сближало и то, что оба эти персонажа незаконно захватили право на власть, принадлежавшее их старшему брату.

Придется поэтому согласиться с выводом А. А. Шахматова: «Нельзя придавать никакой цены указанию на то, что Борис и Глеб рождены от болгарки, Святослав и Мстислав от чехини». И. уж тем более, не стоит пытаться на основании этих перечней установить, сколько же на самом деле было сыновей у Владимира, и кто из них был старше, а кто младше.

Безусловно, самым важным событием, связанным с именем киевского князя Владимира Святославича, стало принятие им христианства как государственной религии. Мы можем только догадываться, что подтолкнуло его к этому шагу, который во многом определил всю последующую историю Восточной Европы и народов, ее населяющих. Точные обстоятельства Крещения Руси неизвестны. В ранних летописных памятниках сообщается несколько легендарных версий этого события (так называемые испытания вер Владимиром, Корсунская легенда). Не вполне ясно и когда это произошло. Традиционно называется 988 год. Однако дата эта условна.

Как бы то ни было, можно с уверенностью говорить, что в конце X века Русь была крещена. И это стало поворотной точкой в ее истории. С этого времени, видимо, и начинает формироваться представление о Русской земле. Что стоит за этим словосочетанием, сказать трудно.

Широко бытует мнение, будто «благодаря тесной связи между образованием государства и образованием народности в сознании людей раннего Средневековья смешивалось сознание принадлежности к определенной народности и сознание связи с определенным государством, этническое самосознание и государственный патриотизм тесно переплетались между собой. Это и неудивительно, так как в условиях раннего Средневековья именно наличие особого "своего” государства прежде всего отделяло ту или иную народность от иных частей славянского мира. В некоторых случаях возникновение государственного патриотизма предшествовало возникновению сознания принадлежности к особой народности. Так. термин "Русь” в IX–X вв. обозначал особое государство — "Русскую землю” и лишь к XII в. стал обозначить всех восточных славян, живущих на территории этого государства» Б. Н. Флоря). Другими словами, современные исследователи обычно полагают, что летописная «Русская земля» была обозначением некоего государства: «Сформировавшееся в течение IX–X вв. государство именовалось Русь или Русская земля» (А. А. Горский). Между тем. обитатель Киева, не говоря уже о других городах и весях Восточной Европы X — начала XII в., был бы несказанно удивлен, если бы вдруг узнал, что он — подданный государства (а не того или иного князя). Само это слово появилось в источниках лишь в XV в. (один из самых ранних случаев его употребления относится к 1431 г.). Причем значения его сводились к понятиям: «определенная территория, страна, земля» или «правление. царствование: власть государя». Впрочем, и слово «государь» стало употребляться в современном значении лишь при Иване Грозном. Патриотические чувства древнерусского человека определялись, прежде всего, принадлежностью его к тому, что сегодня называют «малой родиной». Вместе с тем каждый житель Древней Руси, как справедливо заметил Б.Н. Флоря, знал, что он живет в Русской земле. Другой вопрос, была ли она для него государством.

Само понятие «Русская земля» неоднозначно. К нему не применимы представления о территориальной целостности, единого экономического. культурного и политического пространства. Не было даже четко определенных границ. В этническом плане — сегодня это уже достаточно ясно — население Русской земли вряд ли можно представить в виде «единой древнерусской народности». Жители Древней Руси достаточно четко делились на несколько этнических групп — с разной внешностью, языком, материальной и духовной культурой. При всей близости они различались системами метрологии и словообразования, диалектными особенностями речи и излюбленными видами украшений, традициями и обрядами. Так что. содержание этого летописного словосочетания до сих пор представляет определенную загадку.

Анализ более семисот упоминаний «Русской земли» в летописных сводах до второй четверти XIII в. позволил уточнить значение этого словосочетания, как принято говорить, «в узком смысле». Работы А. Н. Насонова. Б. А. Рыбакова. В. А. Кучкина дают полное представление о том, что летописцы XI–XIII вв. к Русской земле относили Киев, Чернигов, Переяславль Южный, Городец Остерский, Вышгород, Белгород. Торческ, Треполь. Корсунь, Богуславль, Канев. Божский на Южном Буге. Межибожье. Котельницу, Бужск на Западном Буге, Шумеск, Тихомль, Выгошев, Гнойницу, Мичск, бассейн Тетерева. Здвижень. По словам В. А. Кучкина, «основная часть Русской земли лежала на запад от Днепра… В целом же древняя Русь простиралась не в меридианаль-ном, а в широтном направлении. Ее большая часть, располагавшаяся в правобережье Днепра, занимала главным образом водораздел, отделявший бассейны Припяти и Западного Буга от бассейнов Южного Буга и Днестра. На западе Русская земля достигала верховьев Горыни и Западного Буга». Южные границы «узкой» Русской земли при князе Владимире доходили до р. Стугны. Лишь при Ярославе Мудром они дошли до более южной р. Рось (от наименования которой некоторые исследователи выводят название Русь). При этом, княжества Галицкое, Владимиро-Волынское, Овруч, Нерннск и Берладь в состав этой Русской земли не входили.

Такие границы не связаны ни с каким-то протогосударственным объединением, ни с некоторой этнической общностью. Скорее всего, по мнению А. В. Назаренко, эта Русская земля была часть большого торгового пути, связывавшего Восток с Центральной Европой.

Еще более сложным представляется определение того, что представляла собой Русская земля в широком смысле. По мнению Б. А. Рыбакова. она охватывала «всю совокупность восточнославянских земель в их этнографическом, языковом и политическом единстве, свидетельствуя о сложении древнерусской народности на огромном пространстве от Карпат до Дона и от Ладоги до "Русского моря”». Границы ее якобы охватывали «сумму племенных территорий всех восточнославянских племен, исходя из тезиса летописца, что "словеньскый язык и рускый — одно есть”». Однако именно это летописное определение заставляет с сомнением отнестись к тезису о том, что это была собственно восточнославянская территория. Анализируя «Список русских городов дальних и ближних» (1375–1381), М. Н. Тихомиров обратил внимание, что к числу «русских» в нем отнесены не только восточнославянские. но и болгарские, валашские, польские и литовские города. Это заставило исследователя прийти к выводу: «в основу определения того, что считать русскими городами, был положен принцип языка». Это подтверждается и другим свидетельством источника, что «болгаре. басани, словяне. сербяне. Русь — во всех сих един язык». Этот-то язык, судя по всему, и назывался «русским». Речь, очевидно, идет о литературном (книжно-письменном) языке, который в современной славистике принято называть церковно-славянским (или церковно-книжным). Уже само его условное название показывает, что он был непосредственно связан с конфессиональной общностью: в его основе лежал язык, на который свв. Кирилл и Мефодий «переложили» книги Священного Писания, именно на нем написаны богослужебные и богословские тексты. Так что летописное прилагательное «русский» вполне может соответствовать не собственно этническому, а этноконфессиональному определению, близкому к тому, что сейчас именуется термином «православный».

Это позволяет дать нетрадиционное определение «широкого» значения словосочетания «Русская земля»: это все территории, на которых христианская служба ведется на славянском языке.

Такое понимание определения «русьский» существенно изменяет восприятие текстов, в которых оно встречается. В связи с этим можно еще раз вспомнить и знаменитые слова Олега, которые он якобы произнес. когда захватил Киев («Се буди мати городом русьским»), и слова, вложенные в уста князя Святослава Игоревича, мечтавшего перенести столицу из Киева в Переяславец на Дунае («то есть середа земли моей»). Во всех этих случаях речь идет не о том, что Киев (или Преслав) стал (или станет) столицей нового государства. Эти высказывания летописца (а во всех упомянутых случаях мы слышим именно его голос, а не Олега или Святослава) имеют выраженную эсхатологическую окраску. Киев и Преслав здесь явно отождествляются с Новым Иерусалимом. Киев не просто называется столицей Руси, а центром православного, богоспасаемого мира. Так что. эти летописные рассказы оказываются связанными общей идеей: мыслью о постепенном переходе центра Русской земли в Киев.

Когда же сформировалась эта идея, которую вполне можно охарактеризовать как основу государственной идеологии Древней Руси?

Русь историческая

Подлинная история, которая начинает фиксироваться летописцем, что называется, по горячим следам, восходит к первому летописному произведению, которое появилось в Киеве в годы княжения Ярослава Владимировича, которого историографическая традиция с 60-х годов XIX в. предпочитает именовать Мудрым. Специалисты спорят о том, что это было за сочинение и каков его состав. А. А. Шахматов называл его «Древнейшим сводом», Д. С. Лихачев — «Сказанием о распространении христианства на Руси», М. Н. Тихомиров — «Сказанием о первых русских князьях» или «Повестью о начале Русской земли». Но в любом случае это было повествование о том, «како избьра Богъ страну нашю на последьнее время», так называемый монотематический рассказ, не разбитый еще на годы. Датируется это произведение 30-ми годами XI в.

Заключительная его часть была посвящена кровопролитной усобице между сыновьями Владимира, начавшейся сразу после смерти князя-крестителя. Победителем в борьбе за власть стал Ярослав. Он наказал убийцу своих братьев Бориса и Глеба — Святополка Окаянного — и после внезапной кончины Мстислава Тмутараканского окончательно обосновывается в Киеве. Здесь в 1036–1037 гг. разворачивается грандиозное строительство: возводятся храм св. Софии, Золотые ворота, учреждаются монастыри свв. Георгия и Ирины.

Киев — Новый Иерусалим

Семантика этих построек достаточно ясна. В христианском мире

Центром Земли — и в прямом, и в переносном смысле — считался Иерусалим. Центром же Иерусалима — Храм Господень. Его окружали страны «праведные» и «грешные». Одни из них считались расположенными ближе к раю, другие — к аду; одни — к миру горнему, другие — к дольнему; одни — к небу, другие — к земле. Причем сакральная топография могла время от времени изменяться — в зависимости от праведности или грешности населения той или иной земли. Одновременно мог перемещаться и духовный центр мира. Новый Иерусалим мог находить вполне конкретное воплощение теоретически в любом городе, который принимал на себя заботу о всеобщем спасении.

К моменту крещения Руси «Новый Иерусалим», а заодно — и «второй Рим» (т. е. духовный и светский центры вселенной), казалось бы, прочно обосновались в Константинополе. Даже структура городского пространства Царьграда, как его называли на Руси, была приведена в соответствие с этой идеей. Наиболее показательно строительство в Константинополе Золотых ворот — во образ (то есть, точное перенесение основных черт прообраза на новый объект, как отмечает протоиерей Лев Лебедев) Золотых ворот Иерусалима, через которые Христос (Царь мира) въехал в Иерусалим, и центрального храма св. Софии-Премудрости Божией — во образ главной святыни древнего Иерусалима, ветхозаветного Храма Иудейского.