История Украины

Итак, речь здесь идет об условиях обретения спасения. Основная идея обоих рассказов практически совпадает с основной идеей послания ап. Павла к Римлянам, цитата из которого предшествовала рассказу о полянах. В этом контексте и разрешается загадка обоюдоострого меча из легенды о хазарской дани — а заодно проясняется структура и смысл преданий, включенных в начальную, недатированную часть «Повести временных лет».

Аскольд и Дир

В «Повести временных лет» под 6370 (862) годом имеется очень краткое сообщение о том, как в Киеве появились правители-варяги.

Это якобы были приближенные легендарного Рюрика, которые по пути в Константинополь увидели Киев и «остаста въ граде семь, и многи варяги съвокуписта. и начаста владети польскою землею». Впрочем, этот рассказ имеет все признаки вставки.

С именами Аскольда и Дира летописец связывает и первое известие о походе Руси на Константинополь «в лето 6374…. въ 14 лето Михаила цесаря». Набег этот, однако, оказался неудачным. После того как император с патриархом Фотием омочили в море ризу Пресвятой Богородицы, поднялась буря, которая «безбожных Руси корабля смяте, и к берегу приверже. и изби я, яко мало их от таковыя беды избегнута и въ свояси возъвратишася». Этот рассказ был заимствован при составлении «Повести временных лет» из болгарского перевода продолжателя греческой «Хроники» Георгия Амартола. Правда, имена Аскольда и Дира в греческой хронике не упоминались и были внесены туда летописцем произвольно.

Помимо всего прочего, этот рассказ любопытен еще и тем. что показывает, насколько опасно доверяться ранней летописной хронологии. Дело в том, что первоначально, сообщение о походе на греков, видимо. имело только относительную дату: «в 14 лето Михаила» (имеется в виду византийский император Михаил III). Абсолютная дата — 6374 год, — очевидно, была рассчитана искусственно, отталкиваясь от первой даты, которая открывает датированную часть «Повести временных лет»: «Въ лето 6360, индикта 15 день, наченппо Михаилу царствовати, нача ся прозывали Руска земля. О семь бо уведахом, яко при семь цари приходиша Русь на Царьгород. яко же пишется в летописаньи гречьстемь». 6360-й год был взят из греческого «Летописца вскоре» патриарха Никифора (в «Хронике» Георгия Амартола годовые даты не проставлены). Летописец. однако, не подозревал, что в этом источнике была использована так называемая болгарская эра. насчитывавшая 5504 года от Сотворения мира до Рождества Христова. Соответственно, 6360 год от Сотворения мира соответствовал 856 г. в нашей системе летосчисления, когда Михаил III достиг совершеннолетия и стал полноправным императором (правда, его мать, императрица Феодора не сложила с себя функций регентши и еще 9 лет оставалась соправительницей сына). Между тем, 14-й год правления, указанный в летописном сообщении о походе Аскольда и Дира, явно отсчитывался от 842 г., когда после гибели отца двухлетний Михаил был провозглашен императором. Таким образом, оба летописных сообщения — о начале правления Михаила и о походе Аскольда и Дира — имеют в нашем летосчислении одну дату: 856 год.

Некоторые историки, опираясь на поздние и малонадежные источники, пытаются объявить Аскольда и Дира прямыми наследниками легендарного Кия, представителями уже упоминавшейся династии «Ки-евичей». Существование этой «княжеской династии» основывается на сведениях польского историка XV в. Яна Длугоша. который писал, что летописные киевские князья Аскольд и Дир были потомками Кия. Это сообщение Длугоша было использовано в работах Д. И. Иловайского (который часто весьма вольно обращался с фактами) и М. С. Грушевского (стремившегося во что бы то ни стало доказать существование особого украинского этноса уже в IV в.); прибегал к ним в своих исторических реконструкциях и А. А. Шахматов. Впрочем, эта точка зрения в последнее время редко находит поддержку у специалистов.

Б. А. Рыбаков решил, что появление имен Аскольда и Дира в летописи есть следствие ошибки одного из ранних летописцев. На самом деле якобы в первоначальном тексте речь шла об одном киевском князе — Асколдыре или, точнее, Осколдыре. Такое прочтение летописного текста — результат догадки, не имеющей текстологического основания. Она, однако, позволило Б. А. Рыбакову «установить» славянскую этимологию имени Аскольда (как давно доказано, безусловно скандинавского) от р. Оскол. Название же этой реки, в свою очередь, связывалось Б. А. Рыбаковым со сколотами, упоминаемыми Геродотом. Те якобы были славянами (вопреки самому Геродоту, писавшему, что сколоты именуют себя скифами), которые позднее стали называть себя русью.

Между тем, упоминание Яном Длугошем родственных связей Аскольда и Дира с легендарным Кием вызывает серьезные сомнения. По мнению В. Я. Петрухина, «Ян Длугош не был настолько наивен, насколько наивными оказались некоторые современные авторы, некритично воспринявшие его построения. Дело в том, что польский хронист стремился обосновать претензии Польского государства на Киев и поэтому отождествил киевских полян с польскими, Кия считал "польским языческим князем” и т. д.». Следовательно, никаких оснований полагать, что Аскольд и Дир принадлежали к «династии Киевичей» (или даже просто были славянами), у нас нет.

Предание о том, как Киев стал столицей

Самые ранние — уже собственно исторические — предания о первых правителях Киева связаны с именами Олега и Игоря. Их обоих принято титуловать князьями. Однако, как показал анализ ранних летописных текстов, первоначально Олег «числился» лишь кем-то вроде регента при малолетнем Игоре: во всех сообщениях они упоминались только вдвоем. Потом, когда создатель «Повести временных лет» вставил договоры с греками, в которых Олег предстает самостоятельным действующим лицом, летописные сообщения были изменены: Олег стал называться князем.

Первым важным событием в жизни этого «князя» стал легендарный захват Киева. Под 6390 (882) годом «Повесть временных лет» рассказывает, что Олег с малолетним Игорем двигаясь из Новгорода на юг, «придоста къ горам хъ киевьским». Здесь он узнал, что в городе правят Аскольд и Дир. Спрятав своих воинов в ладьях и притворившись купцом, Олег попросил Аскольда и Дира о встрече. Когда те пришли на берег. Олег якобы заявил: «Вы неста князя, ни рода княжа, но аз есмь роду княжа», а Игоря представил как сына Рюрика. Аскольд и Дир были убиты, а Олег стал править в Киеве, сказав: «Се буди мати городом русьским».

Последняя фраза Олега обычно рассматривается едва ли не как протокольно точная. Она уже давно стала общим местом в рассказах об образовании Древнерусского государства. Собственно, описанные выше события, как правило, и рассматриваются как происшедшее объединение северных (новгородских) и южных (киевских) восточнославянских земель в единую Киевскую Русь. Причем, именно Киевскую, поскольку заявление Олега о том, что Киев будет теперь «матерью город русских», рассматривается как учреждение здесь столицы единого государства.

Однако смысл этой «речи», вложенной летописцем в уста Олега, не так прозрачен, как это может показаться на первый взгляд.

По мнению Д. С. Лихачева, «слова Олега имеют вполне точный смысл: Олег объявляет Киев столицей Руси (ср. аналогичный термин в греческом: ццтрдло/лс — мать городов, метрополия, столица)» — и ничего более. Между тем, Киев здесь явно отождествляется с Новым Иерусалимом. Об этом говорят текстологические параллели, которые мы находим как в Св. Писании (ср., напр.: «вышний Иерусалим… Матерь всем нам». — Гал 4 26), так и в древнерусских апокрифах. В частности, в одном из вариантов духовного стиха о Голубиной книге на вопрос «премудрому царю Давыду Евсеичу»: «А который город городам мати…?» следует ответ: «Русалим[!] город городам мати». Аналогичное отождествление встречаем и в варианте самой «Голубиной книги», и в «Иерусалимской беседе» (XII в.). В последней царь Давид загадывает загадки богатырю Волоту Волотовичу об устройстве Вселенной, о христианских древностях и символах. Здесь Иерусалим также называется матерью всех городов, а затем дается разгадка сна Волота: «Будет на Руси град Иерусалим начальный [в данном случае — 'верховный’], и в том граде будет соборная и апостольская церковь Софии Премудрости Божия о семидесяти верхах, сиречь Святая Святых». В этой «разгадке», очевидно, речь идет о Киеве.

Однако самой сильной параллелью является, видимо, упоминание рассматриваемого оборота в Житии Василия Нового, которое использовалось при составлении «Повести временных лет». В Житии «мати градом» упомянута дважды — в одном и том же контексте. Первый фрагмент помещен в Видении Григория: «…Град сии есть град Царя великаго… Град же сии есть Господа нашего Исуса Христа, его же Сам по соверыпении Своем по оустроению таинства, ибо въстание Его тридневное и възнесшюся Емоу на небо ко Отцю и Богу, по четыри-десятих же днии сего Сам Себе во имя Отца Своего оухитрова… Град топ предивныи, град новый, град христианский, град вышнии, мати град, Сион град. Новый Иерусалим: се имя граду…». И далее: «… И призре Господь Бог на град и оутвердися дивне на месте и вся благаа его посреде его и добрее града того не обреташеся, занеже сии град Божии вышнии, мати градом Сион, Иерусалим».

Приведенные параллели летописному упоминанию «матери гра-домъ русьскимъ» позволяют думать, что Киев здесь называется столицей не только Руси, но и всего православного, богоспасаемого мира.

Косвенно эту мысль прекрасно подтвердил А. В. Назаренко. Он обратил внимание на то, что «обретение» новым государством «столицы», каковой, вне всякого сомнения, представляется Киев уже в XI в., является редким исключением в средневековой европейской истории. При этом исследователь подчеркнул, что все «столичные» эпитеты Киева, встречающиеся в источниках, ясно указывают на «воспроизведение константинопольской модели».

Однако утверждение, что Киев в глазах создателей первых древнерусских летописных сводов мог претендовать на роль «третьего Рима» и — главное — «Нового Иерусалима», у многих вызывает сомнения. Традиционно считается, будто мысль о «переносе» центра христианского мира на Русь могла возникнуть лишь после падения Константинополя в 1453 году. Поэтому представления о Третьем Риме и Новом Иерусалиме связываются только с Москвой. Иногда упоминают ее «идейных предшественников»: Тырново и Тверь, — но не Киев.

Тем не менее, уже рассмотренные нами тексты «Повести временных лет» подтверждают мысль о значительно более раннем бытовании на Руси представления о присутствии именно здесь Нового Иерусалима. Дальнейший анализ исторических преданий, включенных в состав «Повести», показывает, что эта идея была одной из базовых при написании летописных текстов. В частности, это касается последующих преданий об Олеге.

Вещий Олег

Как уже отмечалось, придание Олегу не свойственного ему изначально княжеского статуса (по мнению А. А. Шахматова, еще в «Начальном своде» тот фигурировал лишь как воевода Игоря), было связано с тем, что создателю «Повести временных лет» удалось найти и вставить в свою летопись договоры Руси с греками, в которых Олег фигурировал как «первое лицо».

После захвата Киева Олег, согласно «Повести», подчинил, помимо полян, древлян, северян и радимичей, «а съ уличи и теверцп имяше рать».

6415-м (907) годом летописец датирует поход Олега на Констан-тинополь-Царьград. Сама дата похода, видимо, была заимствована из текста первого договора с греками. В этом году, объединив «множество варяг, и словен, и чюдь… и кривичи, и мерю, и деревляны. и радимичи, и поляны, и северо. и вятичи, и хорваты, и дулебы, и тиверци», Олег подошел к столице Византии. Здесь он «много убийства сотвори… греком, и разбиша многы полаты, и пожгоша церкви», а взятых в плен «овех посекаху, другиа же мучаху, иныя растреляху, а другыя в море вметаху».

Результатом этого набега и стало якобы заключение договора. Это событие, однако, сопровождалось довольно странными обстоятельствами: «И повеле Олег воем своим колеса изделати и воставляти на колеса корабля, и бывппо покосну ветру, въспя парусы съ поля, и идяше къ граду. И видевше греци, и убояшася, и реша. выславше ко Олгови: “Не погубляй града, имемся по дань, якоже хощеши”. И устави Олег воя. И вынесоша ему брашно и вино, и не приа его: бе бо устроено со отравою. И убояшася греци. и реша: “Несть се Олег, но святый Дмитреи. послан на ны от Бога”. И заповеда Олег даяти на 2000 корабль по 12 гривен на человек, а в корабли 40 мужь. И яшася греци по се. и поча-ша греци мира просити, дабы не воевал Грецкые земли. Олег же. мало отступи от града, нача мир творити со царьма грецкима, со Леоном и Александром…».

После заключения договора, как пишет автор «Повести», «рече Олег: "Исшиите парусы паволочиты руси, а словеном кропиньныя”. И бысть тако. И повеси щит свои въ вратех, показуа победу, и поиде от Царяграда. И воспяша парусы паволочиты. а словене кропиньны, и раз-драфих] ветр; и реша словени: “Имемся своим толстинам, не даны суть словеном пре кропинныя”».

Итак, после заключения мира с греками князь якобы приказал сшить «парусы паволочиты» и «кропиньныя», т. е. паруса из ценных шелковых тканей. Мнение А. С. Львова о том, что под «кропиньны-ми» имеются в виду паруса, сшитые из крапивной (сделанных из волокон крапивы) ткани, не получила поддержки у специалистов. А. С. Львов исходил не столько из собственно филологических оснований (как это. скажем, делал А. А. Шахматов, не принявший точку зрения И. И. Срезневского о том, что форма кропииные возникла из коприиные. ‘шелковые’), сколько из буквального понимания текста и собственного здравого смысла: «Едва ли ветер так легко может разодрать шелковую ткань. В самом деле, здесь речь, должно быть, идет о ткани из волокон крапивы — наименее устойчивой, которую ветер легко мог разодрать». При этом, правда, ему приходилось делать одно небольшое допущение: «Обычай ткать из крапивной пряжи холст лгог существовать и в древней Руси». Тем не менее, такое решение не снимало формально-логиче-ского противоречия: «Правда, немного странно то. что после того, как ветер разодрал пря кропиныя, словене взялись за тълстпны, т. е. за парус из простого и грубого холста. Чем лучше холст из крапивы холста из конопли или льна?»

Смысл этого рассказа неясен. Попытки истолковать его как насмешку киевлянина над новгородцами, или как проявление недовольства новгородцев, «подчеркнувших свое невидное положение в войске Олега, простоту и суровость своего походного быта» (Д.С. Лихачев), вряд ли можно принять. Ведь из текста летописи следует, что если руси Олег приказал сшить паруса «паволочптые» (т. е. из ткани, вышитой шелком), то «словеном — кропиньныя», из коприны — шелка. Разница (если она вообще есть) здесь почти неощутимая. Да и разделение руси и словен здесь не носит, скорее всего, принципиального характера.

Практически все исследователи давно уже сошлись во мнении, что все перечисленные детали похода имеют фольклорное происхождение: упоминания о поставлении кораблей Руси на колеса, о парусах из драгоценных материй, сшитых для руси и славен, о том, как на ворота города был повешен щит (или щиты), а Олег прозвали Вещим. Скорее всего, когда-то они составляли цельный рассказ. Правда, единства сюжета в них как будто не прослеживается. Однако обращении к Библии позволяет наметить определенную связь между перечисленными фрагментами.

Столь необычная деталь, как паруса из дорогих тканей, встречается у пророка Иезекииля. Обличая тирян (Иез 27 1-22), он среди прочих излишеств упоминает узорчатые полотна из Египта, которые те используют для изготовления парусов. Совпадают с отдельными моментами в описании похода Олега на Константинополь и некоторые другие детали того же пророчества. В частности, Иезекииль говорит о воинах из Персии, Лидии и Ливии, взявших на себя защиту Тира, в знак чего они повесили на него «щит и шлем». Олег, как мы помним, тоже «повеси щит свои въ вратех». Кстати, объяснить, зачем Олег повесил свой щит на ворота Константинополя, долгое время не удавалось. Отмечалось только, что это «было, по-видимому, в древней Руси знаком победы, при этом связанный с каким-либо ритуалом» (Д. С. Лихачев). Основанием для такого мнения служит разъяснение, приведенное в самой Повести: щит (или щиты) повешен, «показающе победу». Однако, во-первых, слово «победа» в Х-ХП вв. имело гораздо более широкий спектр значений: от ‘поражения’ до ‘победы’. И, во-вторых, по наблюдению А. С. Львова, все слова с основой побед-, встречающиеся в ПВЛ, являются «книжными» и используются в тех случаях, когда летописец стремился «излагать мысль так же. как и в церковных книгах».

В «библейском» же контексте эта деталь приобретает вполне определенное значение: Олег тем самым показывал, что берет город под свою защиту. Такое объяснение тем более вероятно, что в древнерусских источниках встречается слово «победница», что значит ‘защитница’.

С этим вполне согласуется вывод А. Л. Никитина, сделанный на основании «здравого смысла» (очевидно, отличающегося от «здравого смысла» Д. С. Лихачева): «В тексте рассказа можно найти еще одно доказательство мирных намерений Олега, по традиции толкуемое в прямо противоположном смысле: упоминание о его щите и щитах его сподвижников, вывешенных "на воротах” (т. е. на воротных башнях) Константинополя, "показамще победу”. Если использование колес и повозок для перевозки судов, в том числе и при осаде городов, хорошо известно, то в этом случае мы никаких аналогов не находим. Наоборот, различные знаки, изображения и предметы, которые помещали на башнях и воротах крепостей, выполняли роль талисманов и оберегов, служили защитой от врага и злоумышленника, будучи в прямом смысле слова "щитом” городу и его жителям. С той же целью над городскими воротами помещали иконы, кресты и гербы. Кроме того, как показал Я. К. Грот, выражение "поднять щиты” для предводителя одной из воюющих сторон в ту эпоху означало призыв к перемирию и началу переговоров. Поэтому можно утверждать, что. вешая свои щиты на башнях Константинополя, "русы” объявляли о готовности отныне защищать этот город вместе с его обитателями. Если вспомнить, что вскоре в византийской армии появляются отряды “русов” (морская экспедиция на Крит 911–912 гг.), а сами греки наименовали Олега "святым Димитрием”, то подобное утверждение вряд ли покажется слишком смелым».

После эпизода с парусами сообщается: «И прпде Олег к Киеву, неся злато, и паволоки, и овощи, и вина, и всякое узорочье». В пророчестве же Иезекииля говорится, что за товары, вывозимы из Тира, другие страны платили золотом, пурпурными и узорчатыми тканями, пшеницей, оливковым маслом, сластями, медом, вином и выделанным железом. Эти перечни совпадают практически полностью.

Таким образом, мы наблюдаем вполне определенное сближение у летописца деталей в описании похода Олега и в пророчестве Иезекииля.

Зачем же понадобилось такое отождествление языческой Руси и Тира[4]?

В то же время эпизод с парусами, видимо, подчеркивал, что Русь никогда не достигнет мощи и богатства финикийского города («не даны суть словеном пре кропииньныя»). Быть может, основная идея этого летописного рассказа перекликалась с продолжением пророчества Иезекииля, посвященным обличению «начальствующего в Тире» (Иез 28 17)? Тема обличения — гордость и дерзость правителя, поставившего «ум свой наравне с умом Божиим»: «От красоты твоей возгордилось сердце твое, — утверждает Иезекииль, — от тщеславия твоего ты погубил мудрость твою; за то Я повергну тебя на землю, перед царями отдам тебя на позор».

Такое решение, однако, оставляет без ответов целый ряд вопросов. Во-первых, неясно, от кого (или от чего) должен был защищать Олег столицу Византии. Во-вторых, непонятно, почему вид кораблей, поставленных на колеса, заставил греков сдать Константинополь.

Интересную трактовку описанным библейским параллелям дает Д. А. Добровольский. Он предположил, что летописец использовал образ Тира для описания Византии. Смысл такого уподобления «помогал книжникам осмыслить несомненный парадокс: победу слабовооруженного войска полудиких славян над регулярной армией, оснащенной разнообразными техническими новинками. Оправданный пророчеством, этот странный поворот истории приобретал статус божественной воли, и, соответственно, высший религиозный смысл». При этом выстраивались параллели: «Русь — страна Савеев, управляемая известной своей мудростью царицей, а Византия, важнейший центр предпринимательства, культуры и техники, представляет собой новый Тир».

Подробные списки племен-участников военного мероприятия, открывающие статьи 6415 (907) и 6453 (944) гг., по мнению Д. А. Добровольского, связаны с перечислением в пророчестве Иезекииля войск Гога, «князя Роша, Мешеха и Фувала»: «и выведу тебя, и все войско твое, коней и всадников, всех в полном вооружении, большое полчище, в бронях и со щитами, всех вооруженных мечами. Персов, Ефиоплян и Ливийцев с ними, всех со щитами и в шлемах. Гомера со всеми отрядами его, дом Фогарма, от пределов севера, со всеми отрядами его, многие народы с тобою» (Иез 38 4–6). При этом, подобно многолюдным полчищам Гога, отряды русских князей «покрывают» собой огромные пространства:

Судя по такой параллели, именно страна Магог является наиболее перспективным ветхозаветным соответствием к созданному летописцами образу Руси. Византия в данной связи — богоизбранный народ, своего рода Израиль христиан, впавший в грех, за что и наказывает его пришедшая под стены Константинополя Русь.

Повесть временных лет

«се слышавше Корсунци, послаша къ Раману глаголюще: “Се иде Русь — бещиtла корабль: покрыли суть море корабли».

Книга пророка Иезекииля

«И поднимешься, как буря, пойдешь, как туча, чтобы покрыть землю, ты и все полчища твои и многие народы с тобою» (Иез 38 9).

Такой вывод подкрепляется сообщением об использовании захваченных греков в качестве мишеней для стрельбы («иныя растреляху»), позаимствованным летописцем из «Хроники» Георгия Амартола. Эта деталь перекликается с целым рядом библейских образов, связанных с наказанием за грехи, а Русь приобретает в глазах летописца высокий статус Господних слуг.

Показательно и то, что в описании бесчинств, которые творит Русь под стенами Константинополя, образы из «Хроники» Георгия Амартола используются и в рассказе о походе Игоря на Царьград. Здесь же причем они подкрепляются заимствованиями из Жития св. Василия Нового. Так в тексте тема наказания греков за содеянные ими грехи развивается цитатой из Жития Василия Нового, в котором Русь прямо ставится в один ряд с Гогом и Магогом: «Супостатнии языкъ придеть, иже нарекутся Русь и Гогъ. и Магогъ».

Как считает Д. А. Добровольский, «анализ книжных связей начальной летописи позволяет утверждать, что летописцы XI — начала XII в. целенаправленно строил образ Руси, атакующей Константинополь, по модели “Гога в земле Магог, князя Роша, Мешеха и Фувала”. Под названную цель… специально подбирались материалы — выписки из переводных исторических сочинений и фрагменты библейских книг. Однако в Библии князь Гог является важным персонажем мифа о конце света, и может показаться парадоксальным, что “эсхатологический контекст” фактически “обернулся началом истории нового народа” — Руси. Но если вдуматься в особенности иудео-христианской эсхатологии, то ничего странного в подобном ходе мысли нет. Согласно Писанию. появление и разгром народов Гога и Магога должны стать не только знаком гибели нашего мира, но началом новых времен. У Иезекииля вслед за рассказом об истреблении огромного воинства следует подробная… картина восстановленного Храма, поднятого из руин Иерусалима и возрожденного Израильского царства (Иез 40–48). В Откровении Иоанна Богослова обсуждаемый сюжет непосредственно предшествует пророчествам о Страшном Суде, по исполнении которых человечество узрит “новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет” (Откр 21 1). С точки зрения Церкви, конец света есть не прекращение всякой истории, а переход времени и бытия в принципиально новое качество обожения… Видимо, и масштабные военные предприятия руси рассматривались средневековыми книжниками не как вселенская катастрофа, а как начало некоего принципиально нового периода в истории человечества, периода осуществленных пророчеств и Царства Божия на земле».

Вернемся, однако, к обстоятельствам захвата Константинополя Олегом, описанным в летописи. В ней, в частности, упоминается, будто столица Византии сдалась, когда воины Олега поставили корабли на колеса и подошли к Константинополю со стороны суши. Описание это удивительно напоминает обстоятельства взятия Константинополя в 1453 г. войсками Мехмеда II Завоевателя: тот приказал проложить через перешеек, отделявший Золотой Рог от Босфора, деревянный настил и ночью перетащил по нему 18 кораблей своей флотилии. Увидев утром корабли в заливе, греки сдались. Интересно, что и в том, и в другом случае непосредственным поводом к сдаче города становится передвижение вражеских кораблей по суше. Эта деталь оказывается решающей. Видимо, она имела для греков какое-то особое значение. Действительно, согласно сообщению участника взятия Константинополя, турка Коджиа-Еффенди, существовало предание: Византия будет завоевана, когда неприятельский флот «переплывет сушу». Вместе с тем, считалось, что Константинополь недолго пробудет в руках неприятеля. В предсказании, приписываемом византийскому императору Льву VII Мудрому (886–911). имелось упоминание о «роде русых» или «русских» (в оригинальном тексте «flava gens» или ««то солтюг ysvoc»). который придет после завоевания Константинополя безбожными врагами и вместе с прежними правителями освободит Царьград. Ему вторило пророчество, записанное, по преданию, некими мудрецами на крышке гробницы Константина Великого. Это пророчество неоднократно упоминается в различных греческих источниках (например, сенатором Григорием Схоларием, в Видении монаха Даниила, в Записке Лиут-пранда о путешествии в Царьград в 968 г. и в др.). Перевод этого предсказания приводится и во многих древнерусских рукописях.

По всем этим «предвещаниям», люди «от рода русского» должны были освободить христианскую столицу и взять ее под свою защиту'. Упоминание представителей «рода русского» в греческих предсказаниях заставляет вспомнить первые строки договора с греками, заключенного в 6420/911 г. Олегом: «Мы от рода Рускаго…». Судя по всему, именно это предсказание и стало основой для того, чтобы Олег получил. как говорит летописец, знакомое нам прозвище Вещий.

Договор Игоря с греками 6453/945 года начинается теми же самыми словами — при том, что описание бесчинств войск Игоря под стенами Царьграда в 6449/941 году текстуально совпадает с рассмотренными описаниями, связанными с Олегом…

При таком восприятии летописного рассказа проясняется странная — в традиционном прочтении — «защитная функция», которую берется выполнять Олег после падения Константинополя. Она становится более понятной в восстанавливаемом эсхатологическом контексте: христианская столица сдалась, когда неприятельский флот «переплыл сушу», но люди от «рода русского» взяли Город — до «последнего времени» — под свою защиту. Любопытно, что захватчиками-язычниками и защитниками оказываются одни и те же — воины Олега. Впрочем, не исключено, что это — следствие переноса на поход Олега ряда текстов, первоначально связанных с походом Игоря на Константинополь.

Таким образом, есть основания предполагать уже в 30-х годах XI в. на Руси начинает формироваться представление о Киеве как Новом Иерусалиме — центре спасения православного человечества. Мысль о «византийском наследстве» — пусть еще в неразвитом виде — вполне могла возникнуть задолго до падения Константинополя под ударами турок в 1453 г.

* * *

Завершает летописный рассказ об Олеге легенда о его смерти. Пересказывать ее вряд ли имеет смысл: с ней знакомы все. кто читал хотя бы пушкинскую «Песнь о Вещем Олеге». Стоит только добавить, что в основе ее лежит скандинавская сага об Орваре-Одде (Одде-Стреловержце): ««Вещунья предсказала норвежскому герою Орвару-Одду, что ему назначено роком 300 лет счастливой жизни, в продолжение которых он наполнит своею славою отдаленнейшие страны; но по истечении этого срока погибнет от своего коня, цветом пепельного и называющегося, от повислой гривы. Факсом. Орвар-Одд умертвил Факса и свергнул его в глубокий ров, зарыл его и сделал над ним большую насыпь из камней и дерна. Спокойный за свою будущность, Орвар-Одд отправился в далекие путешествия. Ровно через 300 лет воротился он в отечество. Многие места, покрытые прежде зеленью, поблекли и высохли; высохло и болото, в которое брошен был Факс, и не осталось никакого следа от могильной насыпи: лежала только голая и гнилая голова коня. "И это голова Факса!” — сказал Орвар-Одд. ворочая ее копьем. Между тем ящерица выползла из конской головы и уязвила Орвара-Одда в пяту, откуда смертельный яд разлился по всему телу».

Помимо всего прочего, рассказ о смерти Олега должен был напомнить читателю признак, отличающий истинных пророков от самозванцев: «Если пророк скажет именем Господа, но слово то не сбудется и не исполнится, то не Господь говорил сие слово, но говорил сие пророк по дерзости своей, — не бойся его» (Втор 18 20–22). Олег не понял загадку. загаданную ему волхвом, посчитав пророчество того несбыв-шимся, — и поплатился за свою дерзость. При этом сам Олег, несмотря на свое прозвище, не смог предсказать собственное будущее. Это подтверждало мысль летописца, что Вещим его назвали «люди погани и невеигласи».

Сообщение о смерти Вещего Олега под 6420 (912) годом сопровождает упоминание: «И плакашася люде вси плачем великим, и несоша, и погребоша [его] на горе, еже глаголеться Щековица. Есть же могила его и до сего дни». Впрочем, другие летописцы называют местом погребения Олега Ладогу, а третьи утверждают, что он скончался где-то «за морем». Уточнение о том, что его могила «есть и до сего дне» сопровождает сообщения о кончине князей Игоря (под 6453 годом), Олега Святославича (под 6485 годом) и Святополка Окаянного (под 6527 годом).

Смысл столь противоречивых, с точки зрения современного читателя, свидетельств нуждается в специальном анализе и толковании. Очевидно, что значение этого выражения не сводится только к тому, что летописцу известна сама «могила» (т. е. могильный холм). Причем, как справедливо подчеркивал А. И. Попов, вовсе не обязательно, чтобы в могильной насыпи сохранялись останки погребенного князя. И после их «изъятия», за «могилой» сохранялись ее прежнее название, скажем, «Ольгова могила» или «Аскольдова могила». Скорее, это в первую очередь констатация самого факта смерти князя.

Любопытно, что текстологический анализ позволяет говорить о единой литературной основе описаний погребения Аскольда и Дира под 6390/882 г. («несоша на гору и погребоша и на горе»), Олега под 6420/912 г. («и с того разболеся и умре, и плакашася людне вен плачем великим, и несоша и погребоша его на горе») и княгини Ольги под 6477/969 г. («разболелась уже <…> по трех днехъ умре Ольга, и плакася по ней… людье вен плачемъ великомь, [и] несоша и погребоша ю на месте»), а потому и об их трафаретности.

Не исключено, что основой этих сообщений послужил апокрифический рассказ, приведенный в описании смерти Моисея у Иосифа Флавия: «Когда Моисей объявил, что ему пришло время умереть, весь народ еврейский пролил слезы. <…> Со слезами все последовали за ним, когда он пошел на гору, где должен был умереть…». Знакомство русского летописца с «Иудейскими древностями», возможно, опосредованное через греческие хроники подтверждается наименованием в «Повести временных лет» царицы Савской правительницей Эфиопии: «Се же бысть, якоже при Соломане приде царица Ефиопьская к Соло-ману». Источником этой «ошибки» (на которой мы подробнее остановимся чуть ниже) и является упомянутое сочинение Иосифа Флавия.

Такие параллели показывают, что. скорее всего, летописное «есть же могила и до сего дне» является аналогом библейского «точного адреса» погребения патриархов и соответствует по смыслу более раннему обороту, который применяется по отношению к Адаму, Сифу, Еносу. Каинану, Малелеилу. Иареду. Мафусаилу, Ламеху и Ною: «и он умер» (Быт 5 5, 8. 11, 14, 17, 20, 27, 31; 9 29). Это, кстати, вовсе не исключает возможности существования реальной (пусть и легендарной) могилы, которую могли видеть летописец и его современники. Так, скажем, с именем Олега в Киеве, как отмечал М.С. Грушевский, связывали сразу две «могилы»: на Щековице ну Жидовских (Львовских) ворот.

Фразеологизм «есть же могила и до сего дне» встречается исключительно в сочетании с именами князей-язычников. Единственное исключение составляет Святополк Окаянный. Это могло объясняться тем, что он был «беззаконными», и, как считают некоторые исследователи, не являлся христианином. Основанием для такой догадки послужила, в частности, так называемая Эймундова сага. В ней Эймунд говорит о Бурислейфе (который традиционно идентифицируется со Святопол-ком): «И слышал я, что похоже на то, что он отступится от христианства…» К этому можно добавить и точку зрения М. П. Сотниковой и И. Г. Спасского, которые в свое время высказали предположение, что крестильное имя Святополка (Петр) «могло быть для этого князя не просто христианским, но и католическим». «Впрочем, — добавляют эти авторы, — никакими данными о вероисповедании Святополка наука не располагает». К тому же, до разделения церквей в 1054 г. говорить о католическом вероисповедании Святополка вообще вряд ли возможно. Впрочем, судя по всему, данный текст был написан уже после этой даты. Во всяком случае, как мы скоро убедимся, косвенные летописные характеристики Святополка подтверждают его «беззаконность» и вероотступничество…

По-видимому, исторической основой упоминания могилы, которая «есть и до сего дня» явился обычный для IX–X вв. курганный обряд погребения восточнославянских князей, выполнявших, возможно, не только государственные, но и жреческие функции. Вместе с тем такая связь позволяет слышать в этом обороте отголосок заклятия, лежавшего на тех, кто «преступил завет Господень, и сделал беззаконие» (Нав 7 15). Так, когда за нарушение священного запрета Ахан был убитв долине Ахор, на него «набросали… большую груду камней, которая уцелела и до сего дня» (Нав 7 25–26). Во всяком случае, такой оборот вряд ли можно использовать как свидетельство, что летописцу действительно была известна могила того или иного персонажа, либо рассматривать как датирующий признак.

Такой вывод имеет серьезные последствия, ведь именно упоминание того, что могила Олега Святославича «есть и до сего дне у Вручь-его», послужило одним из оснований для датировки «Древнейшего свода» (либо, если речь идет об оппонентах А. А. Шахматова, иного произведения, предшествовавшего «Начальному своду»). А. А. Шахматов писал: «Сопоставляем следующие два места в тексте Повести временных] лет (Начального свода). Под 6485 (977) годом в рассказе о войне Ярополка с Олегом Древлянским, читаем: “И погребоша Ольга на месте у города Вручего, и есть могила его и до сего дне у Вручего”. Под 6552 (1044) находим: “Выгребоше 2 князя, Ярополка и Ольга, сына Свя-тославля, и крестиша кости ею, и положиша я въ церкви святыя Богородица”. Следовательно, с 1044 года могила Олегова уже не существовала близ города Вручего; она была разрыта (если, действительно, Олег был погребен близ этого города), и останки Олега были перенесены в церковь св. Богородицы. Отсюда видим, что статья 6485 года, содержащая приведенную выше фразу, составлена до 1044 года. Этот вывод наш согласуется с тем, что Древн[ейший] свод доходил только до 1039 года; он составлен, очевидно, до 1044 года». Правда, А. Г. Кузьмин считал, что запись о смерти Олега могла существовать «параллельно» с сообщением о перенесении его останков — «в разных традициях»

Предания об Игоре

Рассказ о первом «законном» (и, судя по всему, вполне историческом) киевском князе, Игоре, оказывается гораздо лаконичнее. После весьма краткого упоминания о том, что после смерти Олега Игорю вновь пришлось «примучить» древлян и обложить их данью «болши Олговы». а затем удалось заключить мир с появившимися на восточных границах древнерусских земель печенегами, под 6449 (941) годом следует пространный рассказ о походе Руси на греков.

Многие детали этого похода совпадают с сообщением о походе на Царьград Олега. Как и отряды Олега, игоревы воины «их же емше. овехъ растинаху, другая аки странь поставляюще и стреляху въ ня, изимахуть, опаки руце съвязывахуть, гвозди железный посреди главы въбивахуть имъ. Много же святыхъ церквий огневи предаша, манасты-ре и села пожгоша, и именья немало от обою страну взяша». Но на этот раз удача отвернулась от Руси: греки сожгли вражеский флот. «Русь же видящи пламянь, вметахуся въ воду морьскую, хотяще убрести: и тако прочий възъвратпшася въ свояси». Судя по всему, этот-то рассказ и послужил основой для сообщения о предшествующем походе Олега на столицу Византии. И уже в нем были соединены фрагменты «Хроники» Георгия Амартола и Жития Василия Нового.

Действия Руси здесь соответствуют представлениям о том, как должны себя вести народы, появляющиеся в последние времена и наказывающие христиан за грехи. Это подтверждается использованием этого же текста для описания в Лаврентьевской летописи монгольского нашествия на Рязанскую землю в 1237 г.: «В лето 6745…На зиму при-доша от всточьные страны на Рязаньскую землю лесом безбожний Татари, и почаша воевати Рязаньскую землю, и пленоваху и до Проньска. Попленивше Рязань весь и пожгоша, и князя ихъ оубиша. Ихже емше овы растинахуть, другыя же стрелами растреляху в ня, а инн опакы руце связывахуть. Много же святыхъ церкви огневн предаша, и манастыре и села пожгоша. Именья не мало обою страну взяша…».

То, что такой повтор не случаен, показывает рассказ той же Лаврентьевской летописи о том, как воспринималось нашествие иноплеменников: «Си вся наведе на ны [т. е., на нас] Богъ грех ради наших. Яко пророкъ глаголет: "Несть человеку мудрости, ни е мужства, ни есть думы противу Господеви. Яко Господеви годе бысть, тако и бысть. Буди имя Господне благословенно в векы” [Иов 1 20–21]».

Итак, летописное повествование о походе Игоря на греков невозможно рассматривать в качестве достоверной информации о том. «как это было на самом деле».

Летописец завершает историю князя Игоря знаменитого преданием о том, как тот попытался вторично получить дань с древлян: «В лето 6453. В се же лето рекоша дружина Игореви: "Отроци Свеньлъжи изо-делися суть оружьемъ и порты, а мы нази. Поиди, княже, с нами в дань, да и ты добудеши и мы”. И послуша ихъ Игорь, иде в Дерева в дань, и примышляше къ первой дани, и насиляше имъ и мужи его. Возьемавъ дань, поиде въ градъ свой. Идущу же ему въспять, размысливъ рече дружине своей: “Идете съ данью домови, а я возъврапцося, похожю и еще”. Пусти дружину свою домови, съ малом же дружины возъвратися. желая болыпа именья. Слышавше же деревляне, яко опять идеть, сду-мавше со княземъ своимъ Маломъ: "Аще ся въвадить волкъ в овце, то выносить все стадо, аще не убьють его; тако и се, аще не убьемъ его, то вся ны погубить”. И послаша к нему, глаголюще: “Почто идешп опять? Поималъ еси всю дань”. И не послуша ихъ Игорь, и вышедше изъ града Изъкоръстеня деревлене убиша Игоря и дружину его». Завершается этот печальный рассказ уже рассмотренным нами оборотом: «И погре-бенъ бысть Игорь, и есть могила его у Искоръстеня града въ Деревехъ и до сего дне».

История с убийством Игоря находит подтверждение в греческой «Истории» Льва Диакона. Согласно ей, обращаясь к Святославу, император Иоанн Цимисхий якобы сказал: «Полагаю, что ты не забыл о поражении отца твоего Ингоря, который, презрев клятвенный договор1 приплыл к столице нашей с огромным войском на 10 тысячах судов, а к Киммерийскому Боспору прибыл едва лишь с десятком лодок, сам став вестником своей беды. Не упоминаю я уж о его [дальнейшей] жалкой судьбе, когда, отправившись в поход на германцев[5] [6], он был взят ими в плен, привязан к стволам деревьев и разорван надвое».

Предания о княгине Ольге

Летописные предания о княгине Ольге, по признанию практически всех исследователей, имеют фольклорное происхождение.

Это. прежде всего, легенда о мести Ольги древлянам за смерть своего супруга. Первых послов, предлагавших киевской вдове выйти замуж «за князь свой Маль», она приказала похоронить живьем («засы-пати я живы») в ладье, в которой киевляне принесли их на ольгин двор. Второе посольство было сожжено в бане («деревляне начаша ся мыти; и запроша о нихъ истобъку, и повеле зажечи я оть дверий, ту изгореша вен»). Затем Ольга отправилась в древлянскую землю, чтобы, как она якобы сказала, «иде же убисте мужа моего, да поплачюся надъ гробомъ его, и створю трызну мужю своему». На тризне она напоила хозяев «и повеле дружине своей сечи деревляны; и исекоша ихъ 5000», после чего вернулась в Киев.

По мнению Д. С. Лихачева, «Ольга говорит иносказательно о мести, послы же древлян не понимают иносказательного языка Ольги и воспринимают лишь поверхностный, прямой смысл ее речей, считая их лишь традиционной свадебной обрядностью». Овдовевшая княгиня как бы загадывает древлянам три загадки: о ладье, бане и пире — как элементах погребального обряда. Внешне обещая воздать послам почести. Ольга в прпкровенной форме обрекает их на смерть. «Как это обычно бывает в сказках. — пишет Д. С. Лихачев, — женихи или сваты, не сумевшие разгадать загадки царевны-невесты, должны умереть».

Позднее, уже в «Повесть временных лет» было вставлено предание о четвертой мести древлянам. Под 6454 [946] годом сообщается, что «Ольга съ сыном своимъ Святославомь собра вой много и храбры» и «победита деревляны», но их стольного города Искоростеня взять не смогла. Тогда Ольга прибегла к хитрости. Она сказала якобы древлянам: «Азъ… уже не хощю мъщати, но хощю дань имати помалу, и смирившися с вами пойду опять..: дадите ми от двора по 3 голуби да по 3 воробьи». Обрадованные древляне так и сделали. Ольга же раздала своим воинам по голубю и по воробью и приказала привязать к каждой птице по платку, в который была завернута сера. Когда стемнело, платки подожгли и отпустили птиц. Те полетели в свои гнезда, которые были под стрехами домов, и так подожгли весь город. «И побегоша лю-дье изъ града, и повеле Ольга воемъ своимъ имати а. яко взя градъ и пожьже й; старейшины же града изънима. и прочая люди овыхъ изби, а другия работе предасть мужемъ своимъ, а прокъ их остави платити дань. И възложпша на ня дань тяжьку».

Аналогичное предание содержится в скандинавской саге о Харальде Суровом: «Когда Харальд приплыл на Сикилей. он воевал там и подошел вместе со своим войском к большому городу с многочисленным населением. Он осадил город, потому что там были настолько прочные стены, что он и не помышлял о том, чтобы проломить их. У горожан было довольно продовольствия и всего необходимого для того, чтобы выдержать осаду. Тогда Харальд пошел на хитрость: он велел своим птицеловам ловить птичек, которые вьют гнезда в городе и вылетают днем в лес в поисках пищи. Харальд приказал привязать к птичьим спинкам сосновые стружки, смазанные воском и серой, и поджечь их. Когда птиц отпустили, они все полетели в город к своим птенцам в гнезда, которые были у них в крышах, крытых соломой или тростником. Огонь распространился с птиц на крыши. И хотя каждая птица приносила немного огня, вскоре вспыхнул большой пожар, потому что множество птиц прилетело на крыши по всему городу, и один дом стал загораться от другого, и запылал весь город. Тут весь народ вышел из города просить пощады, те самые люди, которые до этого в течение многих дней вызывающе и с издевкой поносили войско греков и их предводителя. Харальд даровал пощаду всем людям, кто просил о ней, а город поставил под свою власть».

В данном случае очень трудно определить, кто у кого позаимствовал сюжет. С одной стороны, в скандинавской саге речь идет о зяте Ярослава Мудрого, супруге его дочери Елизаветы, и, следовательно, все описанное в ней происходит значительно позднее осады Искоростеня. С другой, — легенда о четвертой мести Ольги появился в летописи только в начале XII в., причем еще в 90-х гг. XI в. его еще не было. Правда, и Снорри Стурлусон записал сагу о Харальде Суровом еще позже, на рубеже ХП-ХШ вв. Так что. возможно и «обратное» заимствование.

Следует, однако, учитывать, что обычай присваивать землю, обнося ее огнем (а можно заподозрить, что именно он стоит за этим сюжетом), относится еще ко времени заселения Исландии, т. е. к 60-м годам IX в. А. Я. Гуревич подчеркивает: «О случаях насильственного захвата земли в период, когда в Исландии было очень легко приобрести владение у первопоселенцев, "Книга о заселении Исландии” сообщает неоднократно. В то время как Семунд нес огонь вокруг своего владения (таков был способ присвоения земли в период заселения Исландии), Скефиль без его разрешения взял себе часть этой земли, совершив соответствующий обряд, и Семунду пришлось примириться с захватом. Пока Эйрик собирался обойти всю долину, чтобы установить над ней свои права, его опередил Онунд: он послал из лука зажженную стрелу и тем самым присвоил расположенную за рекой землю».

Впрочем, сюжет о взятии города при помощи подожженных воробьев был довольно широко распространен в средневековой литературе. Как отмечала Е. А. Рыдзевская. он, скажем, присутствует в уэльском романе «Brut Tysilio». восходящем к «Истории бриттов» Гальфрида Монмутского, а также у Саксона Грамматика, который приводит два рассказа «о взятии города по искоростенскому способу». «Из них первый, о датском эпическом герое Хаддинге (Haddingus) локализован в Восточной Европе, по-видимому на Западной Двине (Hellespontus, Duna urbs), а второй — в Ирландии, причем Саксон ссылается здесь на военную хитрость, приписываемую им выше Хаддингу». В. Г. Васильевский же предложил в качестве дополнительной параллели к летописному рассказу о четвертой мести Ольги ближневосточное предание об Александре Македонском и об эмире багдадском ибн Хосрове, о которых повествует армянский историк XI в. Стефан Таронский (Асо-хик). Причем, по мнению В. Г. Васильевского, «все это рассказывалось в Армении современно с пребыванием там и вблизи русского корпуса, почти современно с зимовками Варягов в Халдии, и тогда мы будем, по всей вероятности, гораздо ближе к родословной Гаральдовых птиц и Ольгиных воробьев и голубей».

Во всяком случае, до настоящего времени смысл легенды о четвертой мести Ольги не разгадан.

* * *

Однако центральное место среди летописных преданий об Ольге, несомненно, является история о ее крещении. Ольга стала первой древнерусской правительницей-христианкой.

Летописная история крещения прославленной древнерусской княгини носит явно легендарный характер. Согласно ей. Ольга в 955 (летописном 6463) году приехала в Константинополь, где в это время, как считал летописец, правил Иоанн Цимисхий[7]. Потрясенный ее красотой и мудростью император предложил киевской княгине, как говорится, руку и сердце. Та. однако, отказалась, сославшись на свое язычество: «Азъ погана семь, да аще мя хощеши крестити, то крести мя самъ». И тогда император и патриарх крестили ее. дав ей крестильное имя матери Константина Великого — Елена. «И поучи ю патреархъ о вере, — добавляет летописец. — и рече ей: "Благословена ты в женах руских. яко возлюби светъ, а тьму остави. Благословити тя хотять сынове рустии и в последний родъ. внукъ твоих”. И заповеда ей о церковномь уставе. о молитве и о посте, о милостыни и о въздержаньи тела чиста». После этого император вновь предложил Ольге-Елене стать его женой. Но и на этот раз он получил отказ: «Она же рече: "Како хочеши мя пояти, крестивъ мя самъ и нарекъ мя дщерею? А въ хрестеянехъ того несть закона. а ты самъ веси”». И тогда якобы император произнес: «Переклю-кала мя еси, Ольга», и «дасть ей… злато и сребро, паволоки и съсуды различныя», с которыми Ольга вернулась в Киев.

О том, что Ольга действительно нанесла визит византийскому императору. есть подтверждения в греческих источниках. Правда, приезжала она не Иоанну Цимисхию, как пишет летописец, а Константину VII Багрянородному (945–959).

Сам Константин рассказывает об этом так: «Девятого сентября, в среду[8] состоялся прием… по случаю прибытия Русской княгини Ольги. Княгиня вошла со своими родственницами княгинями и избраннейши-ми прислужницами, причем она шла впереди всех других женщин, а они в порядке следовали одна за другою… Позади ее вошли апокрисиарии Русских князей и торговые люди и стали внизу у завес…. Выйдя снова чрез сад. триклин кандидатов и тот триклин, в котором стоит балдахин и производятся магистры, княгиня прошла чрез онопод и Золотую руку, т. е. портик Августея, и села там. Когда царь по обычному чину вошел в дворец, состоялся второй прием следующим образом. В триклине Юстиниана было поставлено возвышение, покрытое багряными шелковыми тканями, а на нем поставлен большой трон царя Феофила и сбоку царское золотое кресло. Два серебряных органа двух частей были поставлены внизу за двумя завесами, духовые инструменты были поставлены вне завес. Княгиня, приглашенная из Августея, прошла чрез апсиду, ипподром и внутренние переходы того же Августея и, вошедши. села в Скилах. Государыня воссела на вышеупомянутый трон, а невестка ее на кресло. Вошел весь кувуклий и препозитом и остиариями были введены ранги… Затем вошла княгиня (введенная) препозитом и двумя остиариями, причем она шла впереди, а за нею следовали, как сказано выше, ее родственницы-княгини п избраннейшие из ее прислужниц. Ей был предложен препозитом вопрос от имени Августы, и затем она вошла и села в Скилах. Государыня, вставши с трона, прошла чрез лавси-ак и трипетон, вошла в кенургий и чрез него в свою опочивальню. Затем княгиня со своими родственницами и прислужницами вошла чрез триклин Юстиниана, лавсиак и трипегон в кенургий и здесь остановилась для отдыха. Когда царь воссел с Августою и своими багрянородными детьми, княгиня была приглашена из триклина кенургия и, сев по приглашению царя, высказала ему то, что желала. В тот же день состоялся званый обед в том же триклине Юстиниана. Государыня и невестка ее сели на вышеупомянутом троне, а княгиня стала сбоку. Когда стольником были введены по обычному чину княгини и сделали земной поклон, княгиня, немного наклонив голову на том месте, где стояла, села за отдельный стол с зостами по чину. На обеде присутствовали певчие церквей св. апостолов и св. Софии и пели царские славословия. Были также всякие сценические представления. В Золотой палате состоялся другой званый обед; там кушали все апокрисиарии Русских князей, люди и родственники княгини и торговые люди и получили: племянник ее 30 милиарисиев, 8 приближенных людей по 20 мил… 20 апокрисиариев по 12 мил… 43 торговых человека по 12 мил., священник Григорий 8 мил., люди Святослава по 5 мил… 6 людей (из свиты) апокрисиариев по 3 мил., переводчик княгини 15 мил. После того как царь встал из-за стола. был подан десерт в ариститирии, где был поставлен малый золотой стол, стоящий (обыкновенно) в пектапиргии, и на нем был поставлен десерт на блюдах, украшенных эмалью и дорогими камнями. И сели царь, царь Роман Багрянородный, багрянородные дети их, невестка и княгиня, и дано было княгине на золотом блюде с дорогими камнями 500 мил., шести приближенным женщинам ее по 20 мил. и 18-прислуж-ницам по 8 мил. Октября 18-го. в воскресенье, состоялся званый обед в Золотой палате, и сел царь с Руссами, и опять был дан другой обед в пентакувуклии св. Павла, и села государыня с багрянородными детьми ее, невесткою и княгинею, и дано было княгине 200 мил., племяннику ее 20 мил., священнику Григорию 8 мил… 16 приближенным женщинам ее по 12 мил… 18 рабыням ее по 6 мил… 22 апокрисиариям по 12 мил… 44 купцам по 6 мил. и двум переводчикам по 12 мил.».

Как видим, Константин нигде не упоминает о крещении Ольги. Мало того, в ее свите упомянут священник Григорий. Из этого, как будто, следует, что Ольга посетила Константинополь уже крещённой. Впрочем, греческий хронист Иоанн Скилица (к. XI — и. XII в.) писал: «И жена некогда отправившегося в плаванье против ромеев русского архонта, по имени Эльга, когда умер её муж, прибыла в Константинополь. Крещеная и открыто сделавшая выбор в пользу истинной веры, она, удостоившись великой чести по этому выбору, вернулась домой».

О том, что Ольга крестилась в Константинополе, говорит и так называемый Продолжатель Регинона (считают, что автором был Адальберт, епископ Магдебургский, приезжавший в Киев в 961 г.). При этом он упоминает сына и соправителя Константина, императора Романа II Младшего (959–963), который, скорее всего, и стал крестным отцом княгини.

Дата посольства Ольги в Константинополь заслуживает особого внимания. Если верить летописным датирующим указаниям, в момент визита в Византию княгине должно было быть около 70 лет. Однако, как мы помним, все ранние летописные даты были получены искусственным путем и не заслуживают доверия. Кстати, видимо, как раз путаница в датировках и привела летописца к ошибочному выводу, будто Ольга приезжала к Иоанну Цимисхию.

По мнению Д. С. Лихачева, летописный рассказ построен из двух составляющих: церковной основы, повествующей о крещении Ольги, а также включающей благочестивые рассуждения на этот счет, и дополнивших ее впоследствии светских, анекдотических элементов, фольклорных по происхождению. Самое неожиданное состоит в том, что как раз те фрагменты, которые, как казалось Д. С. Лихачеву, должны быть «диаметрально противоположными по духу этой церковной основе», оказываются переложением библейского рассказа о приезде царицы Савской к Соломону.

В Третьей книге Царств повествуется о том, как царица Савская, услышав о «славе Соломона во имя Господа» и его мудрости, «пришла испытать его загадками». Она приехала в Иерусалим «с весьма большим богатством». В беседе царица убедилась в мудрости Соломона, который «объяснил ей <…> все слова ее, и не было ничего незнакомого царю, чего бы он не изъяснил ей». Пораженная царица дарит Соломону золото, благовония и драгоценные камни, которые привезла с собой, и заявляет ему: «Мудрости и богатства у тебя больше, нежели как я слышала». Затем следует перечень того, что Соломон ежегодно получал в дар от соседних правителей, в том числе «сосуды серебряные и сосуды золотые, и одежды, и оружие, и благовония, коней и мулов» (3 Цар 10 1-25).

Этот рассказ о визите царицы Савеи в Иерусалим отдаленно напоминает летописную статью о поездке Ольги в Константинополь. Ольга отправляется в Константинополь, чтобы испытать его правителя загадками (как царица Савская Соломона). Однако константинопольский император, в отличие от легендарного правителя Иерусалима, оказывается не в состоянии объяснить приехавшей «царице» (да и себе самому) ее вопросы. Не разгадав истинный смысл предложений Ольги, он вынужден против своей воли выполнить все ее желания и признать ее мудрость («переклюкала мя еси», т. е., «обманула меня»), В результате византийский император и древнерусская княгиня меняются «ролями». Теперь он. пораженный мудростью Ольги (как царит Савская, пораженная ответами Соломона), одаривает ее золотом, серебром, дорогими тканями и различными сосудами — всем тем, что Соломон получал ежегодно в дар от соседних правителей.

Такое сопоставление может показаться неубедительным. Но в данном случае мы имеем редкое — и тем более ценное — прямое подтверждение своих наблюдений. Завершив рассказ о поездке Ольги, летописец уточняет: «Се же бысть, яко же и при Соломане приде царица Ефиопь-ская к Соломану… тако же к си блаженная Ольга искаше доброе мудрости Божьи». Без него доказать близость образов летописной Ольги и библейской царицы Савской было бы невозможно.

Прямое же сопоставление княгини Ольги с «царицей Эфиопской» заставляет признать в, казалось бы. фольклорном по происхождению рассказе скрытый библейский мотив — хотя и в карнавальном, «перевернутом» виде.

Такой вариант вполне соответствует смыслу пророчества из Евангелия от Матфея: «Царица южная восстанет на суд с родом сим и осудит его, ибо она приходила от пределов земли послушать мудрости Соломоновой; и вот, здесь больше Соломона» (Матф 12 42). Кстати, именно к этому стиху отсылается читатель и в «Хронике» Георгия Амартола: «о ней же Господь глагола: "цесарица Ужска приде от конець земли, да видить премудрость Соломоню"».

Повторим еще раз: подобная интерпретация летописного текста могла выглядеть спорной, если бы летописец на закрепил ее прямым указанием на семантическое тождество Ольги и царицы Савской. Так что, «фольклорные», казалось бы, сюжеты в летописи оказываются сплошь и рядом книжными, наполненными вполне христианским содержанием.

Отождествление Ольги с царицей «южной», «эфиопской» заслуживает особого внимания. По сути, в данном рассказе речь идет о том, что Русь перенимает у Византии пальму первенства в христианском мире — буквально с момента крещения первой княгини-христианки.

* * *

Не обошлось без недоразумений и при истолковании летописного рассказа о погребении княгини-христианки. Там не указывается, где именно похоронена Ольга, летописец отмечает лишь: «погребоша ю [т. е. её] на месте». А. А. Шахматов, а вслед за ним М. Н. Тихомиров усмотрели в том «какую-то неточность, вернее оборванность фразы». Но в древнем проложном сказании (под 11 июля) объясняется, что Ольга завещала себя «погрести с землею равно, а могылы не сыпати». По мнению Д.С. Лихачева, «могила Ольги поэтому могла быть плохо известна в народе». Однако о незнании или забвении места погребения знаменитой княгини вряд ли можно вести речь, поскольку позднее ее останки были перезахоронены в Десятинной церкви (хотя летопись об этом и молчит). А чтобы совершить перенесение мощей, очевидно, необходимо знать, где они были первоначально погребены.

Легенды о Святославе

Особое место в летописных легендах занимают предания о сыне