История Украины

История Украины

ВТОРОЕ ИЗДАНИЕ

От редактора

«История Украины», написанная известными российскими историками И. Н. Данилевским, Т. Г.Таировой-Яковлевой, А. В. Шубиным и В. И. Мироненко, увидела свет в 2015 г., в очень сложный период для российско-украинских отношений. Книга вызвала большой интерес. В Институте Всеобщей истории РАН состоялась ее презентация с участием ряда украинских историков, была опубликована рецензия М. В. Швыдкого {Швыдкой М. Трудный путь к диалогу // Российская газета.2016, 17 февраля. № 6901). Работа номинировалась на премию Правительства РФ.

Одновременно по горячим следам вышло несколько рецензий украинских специалистов, которые были размещены на популярной платформе www.historians.in.ua. Среди указанных рецензий одна относилась к первым двум частям книги, написанным И. Н. Данилевским и Т. Г. Таировой-Яковлевой и посвященным Раннему периоду и Новому времени в истории Украины (Рецензия от 30 декабря 2015 г.: Вирський Д. http://www.historians.in.ua/index.php/en/dyskusiya/ 1740-dmitro-virs-kij-retsenziya-istoriya-ukrainy-spb-aletejya-2015-508-s). Отдельной оценке был удостоен раздел книги, вышедший из-под пера И. Н. Данилевского (Рецензия от 10 марта 2016 г.: Филипчук О. «Історія України» та світ уявлень літописця: різні історії? http://www.historians. in.ua/index.php/en/dyskusiya/1824-oleksandr-filipchuk-istoriya-ukrajini-ta-svit-uyavlen-litopistsya-rizni-istoriji-rets-na-danilevskij-i-n-predystoriya-ukrainy-istoriya-ukrainy-spb-aletejya-2015-s-6-101.

Более всего откликов вызвали разделы, которые были написаны А. В. Шубиным и В. И. Мироненко и содержали анализ событий XX века Такая ситуация понятна, потому что именно оценки ключевых вопросов Новейшей истории (революция на Украине, Голодомор, деятельность ОУН-УПА и др.) вызывают наибольшие споры и противоречия. (Рецензии от: 11 марта 2016 г. Зайцев О. Історія України очима російських істориків, http://www.historians.in.ua/index.php/en/ dyskusiya/1825-oleksandr-zaitsev-istoriia-ukrainy-ochyma-rosiiskykh-istorykiv; 13 марта 2016 г. Кульчицыаш С. Історія України XX століття у висвітленні російських істориків, http://www.historians.in.ua/index.php/ en/dyskusiya/1828-stanislav-kul-chits-kij-istoriya-ukrajmi-khkh-stolittya-u-visvitlenni-rosijs-kikh-istorikiv-rets-na-istoriya-ukrainy-i-n-danilevskij-t-g-tairova-yakovleva-a-v-shubin-v-i-mironenko-spb-aletejya-2015-508-s; 25 марта 2016 г. Єфіменко Г. Історія України без України http://www. historians.in.ua/index.php/en/dyskusiya/1849-hennadii-yefimenko-istoriia-ukrainy-bez-ukrainy-retsenziia-na-a-v-shubyn-a-ukrayna-v-khkh-veke-do-1945-ystoryia-ukrayny-aleteiia-2015-s-260-376; 28 марта 2016 г. Примаченко Я. В полоні дихотомії радянського дискурсу. http://www. historians.in.ua/index.php/en/dyskusiya/1852-yana-priinachenko-v-poloni-dikhotoniiji-radyans-kogo-diskursu-retsenziya-na-kn-istoriya-ukrainy-spb-aletejya-2015-508-s; 31 марта 2016 г. Гірік С. Історія нашвидкуруч. Замість рецензії, http://www.historians.in.ua/index.php/en/dyskusiya/1857-sergij-girik-istoriya-nashvidkuruch-zamist-retsenziji-shubin-a-ukraina-v-khkh-veke-do-1945-g-danilevskij-i-tairova-yakovleva-t-shubin-a-mironenko-v-istoriya-ukrainy-spb-aletejya-2015-s-262-435; от ЗО августа 2016 г. В. Крупина. «Маємо те. що маємо» http://www.historians.in.ua/ index.php/en/dyskusiya/1984-viktor-krupyna-maiemo-te-shcho-maiemo).

Учитывая большой интерес к произведению (в частности, книга легла в основу курса по истории Украины, который в 2019 г. читался в МГУ), авторы решили подготовить второе издание. Была проделана большая работа по расширению и переработке текста с учетом высказанных замечаний, дискуссий и вышедшей новейшей литературы. Особенно большие изменения коснулись разделов по истории XX века, где были расширены хронологические рамки. Теперь изложение событий доводится здесь до правления президента В. Ющенко. Дополнения и уточнения были внесены и в первые две части книги.

Мы надеемся, что данная работа поможет российскому читателю лучше узнать историю Украины, а также будет способствовать развитию научного российско-украинского диалога историков.

В. В. Ищенко

Введение

В настоящей книге представлена история украинских земель с древности до современности. Авторы книги входят в состав российской части Совместной российско-украинской комиссии историков. Каждый из них является специалистом в своей области украинистики, в отдельном ее хронологическом периоде, история которого им и написана. В совокупности представленная «История Украины» является выражением одной из различных имеющихся в историографии концепций. От появляющихся в последнее время попыток «новаторского» толкования истории украинского народа и украинских земель авторов данного произведения отличает, прежде всего, приверженность к академическому подходу в исследованиях.

Этот подход подразумевает внимательное отношение к фактам, мнениям коллег, знание современной историграфии вопроса, а также отказ от политизации и политиканства. История украинских земель всегда была тесно связана с историей России, Польши, Турции и тех стран, которые в разные исторические периоды существовали на их территории. В различные периоды украинские земли входили в Киевскую Русь, в Великое княжество Литовское, в Речь Посполитую, в Российскую империю, в Австро-Венгерскую империю, в Советский Союз и т. д. Борьба за украинскую идентичность, за свободу и государственность была драматичной и непростой.

Эта книга не является выражением какой-то официальной позиции, а приглашением группы авторов к диалогу по весьма актуальной и непростой исторической проблеме.

Мы полагаем, что знание прошлого, достижений и ошибок наших предков крайне важно для нашего будущего.

Сопредседатель Совместной Российско-украинской комиссии историков

Академик РАН

А.О. ЧУБАРЬЯН

Часть 1.

И. Н. Данилевский

ПРЕДЫСТОРИЯ УКРАИНЫ

Наш разговор придется начать с нескольких общих положений, без которых дальнейшее изложение будет не вполне понятно.

Во-первых, ни одно из ныне существующих государств не является прямым наследником тех государственных (или догосударственных) объединений, которые существовали в далеком прошлом.

Во-вторых, большинство из ныне существующих этносов не имеет единого племени-прародителя, народа-предка. Все современные народы возникли в результате сложного взаимодействия носителей различных антропологических черт, языков и культур.

В-третьих, ни одна из ныне существующих культур не имеет единого истока. Все они — результат взаимодействия и видоизменения нескольких культурных традиций.

Наконец, в-четвертых, формирование народов, которые ныне населяют территорию Восточной Европы, началось сравнительно поздно: не ранее конца XV в. До этого представлений о собственно этническом единстве у их предков не существовало.

Все это касается как современных Республики Украины, украинцев и украинской культуры, так и Российской Федерации, русских и русской культуры — или любого другого государства, народа, культуры.

Тем не менее, наши народы считают себя, так сказать, правопреемниками определенных этнических, государственных и культурных сообществ, существовавших в прошлом (хотя в большинстве случаев это мифические представления, которые лишь отчасти соответствуют действительности). При этом начало нашей истории было общим: до определенного момента наши предки не подозревали, что от того, на какой территории они обосновались, будет зависеть национальность их потомков. Попробуем разобраться в том, какие именно этносы, культурные традиции и государственные образования дали жизнь современным украинскому народу, украинской культуре и государству Украине.

Чтобы не пересказывать в очередной раз хорошо известные факты, изложенные, кажется, во всех более или менее популярных очерках истории Украины, постараемся выяснить, что лежит в основе этих представлений, откуда известно о том, «как это было на самом деле». -и было ли «это» именно так. При этом остановимся только на ключевых событиях и явлениях, предваряющих собственную историю Украины, которая начнется гораздо позже: в XV–XVI вв.

Русь легендарная

Традиционно — к чему имеются все основания — считается, что единственным общим предком украинского, русского и белорусского народов являются восточные славяне. Помимо них каждый из этих народов имеет среди своих прародителей другие этносы, которые на том или ином этапе развития общества населяли территорию Восточной Европы. Но именно восточные славяне стали ядром того объединения, которое условно принято называть Древнерусским (Киевской или Древней Русью). И именно это объединение стало общим «предком» последующих государственных образований, продолживших те или иные его традиции.

Не останавливаясь на весьма спорной проблеме происхождения и первоначального расселения славянских племен[1], обратимся к тому времени, память о котором сохранилась в письменных источниках.

Первым и самым важным из них является «Повесть временных лет», которая охватывает период с древнейших времен до второго десятилетия XII в. Она сохранилась в составе позднейших летописей XIV–XVI вв. Еще в 30-х годах XIX в. стало ясно, что сама «Повесть» является продолжением более ранних летописных произведений. Большинство исследователей считает, что в ее основе лежат так называемые «Начальный свод» (1096–1099), «Свод Никона» (1073) и, наконец, предшествовавший им «Древнейший свод» (1037–1039), или появившееся тогда же некое сюжетное повествование о начальной истории («Повесть о начале Русской земли», или «Сказание о первоначальном распространении христианства на Руси», или какое-то другое произведение). Следует учитывать, что даты ранних событий были проставлены «задним числом» только в 70-х гг. XI в. Основания, на которых была проделана эта работа, нам не известны (как, впрочем, точно не известны и системы счета времени, которыми пользовались первые летописцы). Другими словами, большинство дат древнерусской истории до середины XI в. носит условный характер, и без специальной проверки они не могут считаться точными.

Очевидно также, что самые ранние летописные записи могли опираться только на какие-то устные предания, которые впоследствии были переработаны древнерусскими летописцами в своих целях. Правда. неоднократно высказывались догадки и о том, что до 30-х гг. XI в. могли вестись какие-то спорадические записи (например, на полях пасхальных таблиц). Однако никаких источников, которые бы подкрепили эти предположения, пока найти не удалось. Так что. самый ранний период древнерусской истории носит явно легендарный характер. К числу таких легенд относятся, очевидно, и предания о происхождении и расселении восточных славян.

Итак, что же знает автор «Повести» о восточнославянских «племенах» и их ранней истории?

Представления летописца о восточнославянских племенах

После рассказа о разделении после Потопа земли между сыновьями Ноя и расселении славян летописец сообщает: «…словене пришедше и седоша по Днепру и нарекошася поляне, а друзии древляне, зане седоша в лесех; а друзии седоша межю Припетью и Двиною и нарекошася дреговичи; инии седоша на Двине и нарекошася полочане, речьки ради, яже втечеть в Двину, имянемъ Полота, от сея прозвашася полочане. Словене же седоша около езера Илмеря, и прозвашася своимъ имянемъ, и сделаша градъ и нарекоша и Новъгородъ. А друзии седоша по Десне, и по Семи, по Суле, и нарекошася северъ».

Традиционно это сообщение рассматривается как точное указание на то. где обосновались те или иные «племена» восточных славян. Так, в фундаментальном труде украинских историков «История Украины», в полном соответствии с летописным текстом, указывается: «Племя полян заселяло Киевщину и Каневщину на Днепровском Правобережье, древлян — Восточную Волынь, северян — Днепровское Левобережье. Кроме них на территории современной Украины проживали уличи (южное Поднепровье и Побужье). хорваты (Прикарпатье и Закарпатье), а также волыняне или, каких еще называли, бужане (Западная Волынь)». Другими словами, автор приведенного текста полагает, что непосредственными предками будущих украинцев были представители летописных полян, древлян, северян, уличей, хорватов и волынян (бужан).

Гораздо осторожнее подходит к использованию летописного сообщения П. П. Толочко. Он совершенно справедливо отмечает: «Если бы мы попытались представить этническую картину восточного славянства накануне образования в них государства как сформированную основу трех нынешних народов — украинского, русского и белорусского (как это имеет место в некоторых новейших работах, преимущественно украинских авторов), ничего реалистического мы бы не получили. На территории, где сформировался украинский народ, в VII–IX вв. было фактически три группы племен, разных по своим субстратным этническим компонентам, и какую из них следует считать праукраинской, сказать сложно. К тому же. ни одно летописное “племя” не вписывается в более позднюю этнотерриториальную структуру». При этом специально подчеркивается, что перечисленные «племена» занимали территорию не только современной Украины, но также России (северяне, кривичи) и Беларуси (дреговичи, древляне, волыняне и кривичи). Польши, Словакии и Венгрии (хорваты). Причем, судя по антропологическим и археологическим материалам, «кроме восточных славян, участниками этногенетических процессов здесь были ирано- и тюркоязычные племена в южном и юго-западном регионах, западные славяне, баллы и финны — в западном и северо-западном».

Представляется весьма опасным доверяться уникальному известию. К тому же. по мнению А. А. Шахматова, оно появилось только в самой «Повести временных лет», но отсутствовало как в Древнейшем. так и в Начальном сводах. Очевидно, что записано это предание было после нескольких столетий устного бытования. Сведения об этих «племенах» вообще прерываются на событиях, происшедших задолго до того, как появилась первая древнерусская летопись. Так, последнее упоминание полян датировано 6452 (944) годом, древлян — 6485 (979), северян-6532 (1024), уличей — 6393 (885), хорватов -6500 (992) годом, а волыняне (бужане) вообще отсутствуют в датированной части «Повести временных лет». Очевидно, все сообщения об этих «племенах» носят легендарный характер. Насколько точна информация об их локализации на карте Восточной Европы вряд ли возможно установить.

Столь же сомнительны рассказы о происхождении и обычаях восточнославянских «племен». Автор «Повести временных лет» считал, что поляне и древляне были «от рода Словеньска». а радимичи — «от Ля-ховъ». Территорию по течению Буга, которую позднее заняли волыняне, якобы первоначально заселяли дулебы, а уличи и тиверцы обитали вдоль Днестра вплоть до нижнего течения Дуная. Рядом с ними обитали белые хорваты. Северян же летописец локализует восточнее полян.

Как пишет автор летописи, каждая из этих групп восточных славян имела свои обычаи, «законы» и предания — «кождо свои нрав». Так поляне якобы были «кроткими и тихими», и, имея «брачный обычай», уважительно относились к ближайшим родственникам и свойственникам. В отличие от них, древляне, радимичи, вятичи и северяне жили «зверинским образом»: убивали друг друга, ели нечистую пишу, срамословили и могли иметь по несколько жен, поскольку «брака у них не бываше».

Однако здесь внимание летописца сконцентрировано на противопоставлении не столько полян и их соседей (как обычно отмечается комментаторами), сколько языческих («поганых») традиций восточных славян (имеющих «обычаи свои, и закон отец своих»), с одной стороны, и веры в Христа, христианских норм, — с другой. Отсюда, видимо, здесь такое обилие рассказов о тех, кто «имяху бо обычаи свои, и закон отец своих и преданья, кождо свои нравъ», «своих отець обычаи имуть кротокъ и тихъ», «закон имуть отець своих обычаи», «закон же… от прадед показаньемъ и благочестьемъ», «безаконьная яко законъ отець творять независтьно ни въздержаньно». «якоже се и при нас ныне… закон держать отець своих». Им противопоставляются «хрестияне, елико земль, иже верують въ святую Троицю. и въ едино крещенье, в єдину веру» «мы», которые «законъ имамъ единъ, елико во Христа крестихомся и во Христа облекохомся».

Трудно сказать, насколько точен летописец в описании языческих обычаев восточных славян и их соседей. Тем более что в «Начальном своде», как считал А. А. Шахматов, дело вообще ограничивалось лаконичным упоминанием, будто поляне «бяху… погани, "жьруще озеромъ и кладяземъ и рощениемъ”, якоже прочий погани», то есть вообще никакие обычаи не описывались.

Так что. летописные свидетельства о расселении и обычаях племен, живших на территории современной Украины, крайне приблизительны. Единственным надежным источником по этим вопросам являются археологические материалы. К собственно восточнославянским относят находки, связанные в V–VII вв. с так называемыми корчакской (Житомирская область) и пеньковской (лесостепная зона от Северского Донца до Правобережья Днестра, включая Среднее Поднепровье. бассейн Южного Буга и Среднее Поднестровье) археологическими культурами, а в более поздний период (VIII–IX вв.) — с лука-райковецкой (Среднее Поднепровье. Правобережье Днепра; традиционно идентифицируется с культурой предков волынян, дреговичей, древлян и полян) и волынцевско-роменской (Днепровское Левобережье; обычно связывается с северянами) археологическими культурами.

Между тем, ареалы распространения археологических культур не соответствуют летописным сведениям о территориях расселения тех или иных восточнославянских «племен». Из этого должно следовать. что летописные упоминания о более или менее компактно проживающих «полянах», «северянах», «древлянах» и прочих «племенах» — скорее, летописная легенда, нежели описание реальных восточнославянских сообществ.

Попытки же связать археологический материал и летописные свидетельства пока вряд ли можно признать удачными. Дело в том, что археологические культуры, которые в рамках существующей традиции должны принадлежать одному и тому же «племени», на самом деле неодинаковы. Так, археологические находки, приписываемые дреговичам, перемежаются «древлянскими» (на юге) и «Полянскими» (в междуречье Днепра и Припяти) древностями. В то же время «дреговичские» материалы оказываются на «древлянской» территории. «Волынские» земли были населены носителями сразу двух археологических культур: корчакской и луки-райковецкой, а «северянские» — носителями ромейской, боршевской и волынцевской археологических культур.

Показательны в этом отношении попытки выделить типичные «Полянские» погребения в курганных могильниках. А. А. Спицын, изучавший находки на территории, которую, по данным «Повести временных лет», занимали поляне, заключил, что обряд погребения и вещи, найденные там, «указывают на полную аналогию Полянских курганов с одновременными волынскими и древлянскими». Ю. В. Готье приписывал полянам исключительно погребения с трупосожжением, Б. А. Рыбаков, Е. И. Тимофеев и И. П. Русанова, напротив, — с трупоположением в подкурганных ямах, тогда как В. В. Седов полагал, что «курганы с захоронениями в ямах» «нельзя считать… этноопределяющим признаком полян». «Для определения границ ареала полян необходимо использовать иные особенности их курганов, — отмечает исследователь. — Такой деталью, свойственно исключительно Полянским погребальным насыпям, является глиняная подмазка, на которой разжигали костер и помещали остатки трупосожжения». И тут же неожиданно добавляет: «Курганные захоронения VI–VIII вв. в ареале полян полностью отсутствуют. По-видимому, в то время славянское население Киевского правобережья хоронило умерших в бескурганных могильниках по обряду трупосожжения». Последнее предположение, впрочем, ничем не подкрепляется, поскольку «подобные могильники здесь до настоящего времени не найдены». Остается только догадываться, как можно выделить Полянские курганы по глиняной подмазки для костра, если Полянские погребения были, по мнению В. В. Седова, грунтовыми. Что же касается последующего периода, то, оказывается, для полян IX–X вв. вообще характерны были как кремация, так и ингумация.

Поэтому весьма убедительно выглядит заключение П. П. Толоч-ко: «Ни на региональном, ни на общевосточнославянском уровне этно-консолидационные процессы этого времени не обрели четких и завершенных форм. Летописные "племена” не представляли собой вполне определившихся этнотерриториальных и социальных образований. Этого нельзя сказать даже о группах племен, культурные особенности которых были едва различимы, а границы достаточно размыты и подвижны… Практически ни одно "племя” не вписывается в позднейшую этнотерриториальную структуру».

Первые исторические предания

Не менее легендарный характер носят и первые рассказы о событиях, связанных с ранней историей народов Восточной Европы. Судя по всему, все эти рассказы попали в летопись не просто потому, что помнили только эти предания. Они, видимо, так или иначе соответствовали основной цели, которую преследовали древнерусские летописцы, — отвечали на вопрос: «како избьра Богъ страну нашю на последьнее время», к которому примыкала тема «о статин Кыева. како въименовася Кыевъ». При этом, естественно, не приходится надеяться на то. что летописец стремился описывать события, которые интересуют нас (как, скажем, зарождается государство у восточных славян, или когда и как на самом деле был основан Киев, и т. п.), стараясь как можно более точно зафиксировать важные для нас звенья исторического процесса. Исходя из задачи, которую он ставил перед собой, создатель летописи отбирал те события, которые, по его мнению, были существенными в процессе выбора Богом Русской земли как избранной «на последнее время». При этом автор стремился объяснить своим читателям, почему именно эти события важны, каков их «истинный» смысл. В ходе такого объяснения, естественно, некоторые детали народного предания должны были претерпевать некоторые изменения. Их надо было привести в соответствие с безусловно авторитетными для древнерусского человека текстами, отсылка к которым и придавала событию особый смысл: прежде всего, к текстам Священного Писания. Именно поэтому столь часты прямые и косвенные библейские цитаты в древнерусских текстах. Это не просто «церковная риторика», от которой следует «очистить» текст летописи. Летописец не «только внешне присоединял свои религиозные толкования тех или иных событий к деловому и в общем довольно реалистическому рассказу», в чем просто «сказывался… средневековый “этикет” писательского ремесла», как считал Д. С. Лихачев. Для книжника Древней Руси это — естественный способ дать оценку, характеристику событию, явлению, историческому деятелю. Разобравшись с такими оценками, мы лучше поймем смысл летописных рассказов о начальных этапах становления древнерусского общества и государства.

Легенда об апостоле Андрее

Великое будущее древнерусской столицы предсказывается в «Легенде об апостоле Андрее», помещенной в недатированной части «Повести»: «Оньдрею учащю в Синопии и пришедшю ему в Корсунь, уведе, яко ис Корсуня близь устье Днепрьское, [и] въсхоте поити в Римъ, и проиде въ вустье Днепрьское, [и] оттоле поиде по Днепру горе. И по приключаю приде и ста под горами на березе. [И] заутра въставъ и рече к сущим с нимъ ученикомъ: «Видите ли горы сия? – яко на сихъ горах восияеть благодать Божья: имать градъ великъ [быти] и церкви многи Богъ въздвигнути имать». [И] въшедъ на горы сия, благослови я, [и] постави крестъ, и помоливъся Богу и сълезъ съ горы сея, идеже послеже бысть Киевъ, и поиде по Днепру горе».

В приведенной цитате обращает на себя внимание текст вставки (выделен курсивом). Из 100 слов, составляющих его. 7 — слово «гора» (в разных значениях). И это при том. что в «Повести временных лет» оно употреблено всего 56 раз. причем почти половина из этих упоминаний непосредственно связана с Киевом.

Для летописцев гора — понятие, имеющее хорошо различимую ценностную (собственно, сакральную) окраску. Поэтому вряд ли чрезвычайно частое упоминание «гор» в рассказе об Апостоле Андрее можно объяснить простой случайностью или небрежностью летописца. Скорее. в столь частом употреблении слова «гора» прослеживается определенная тенденция. Летописец явно считает этот пространственный ориентир принципиально важным. Недаром образ горы занимает существенное место и в описании погребения библейских патриархов. Гора как обозначение места захоронения в библейских текстах тесно связана с пещерой. Не случайно и Киево-Печерский монастырь начинается с символической могилы — пещеры, выкопанной будущим митрополитом Иларионом в правом (крутом) берегу Днепра: в старославянском языке брегь означало не только «крутой берег», но также «холм, склон, гора».

Смысл, который автор вставки мог вкладывать в заинтересовавшее нас слово, может быть понят при обращении к тексту Библии. В пророчестве Иезекииля предсказывается, что Господь соберет избранный Им народ «из среды народов, между которыми они находятся», и приведет их «в землю их». Здесь, «на горах Израиля» они станут «одним народом, и один Царь будет царем у всех их». Здесь они «очистятся» «и не будут уже осквернять себя идолами своими и мерзостями своими и всякими пороками своими» и станут народом Божиим» (Иез 37 19–28).

У Иезекииля речь идет об основании Иерусалима. Можно предположить. что описание миссии Апостола Андрея, остановившегося «под горами Днепрьскими» и пророчествующего о «граде великом», который появится «на сих горах» по истечении некоторого времени, понадобилось летописцу — помимо всех прочих целей — для обоснования пока еще не до конца оформившегося представления, что именно Киеву суждено стать новым центром христианского мира — Новым Иерусалимом.

Легенда об основании Киева и его первых правителях

Такое впечатление усиливается при чтении рассказа о знаменитых братьях-основателях новой столицы: «[И] быша 3 братья: единому имя Кии, а другому Щекъ, а третьему Хоривъ, [и] сестра ихъ Лыбедь. Седяще Кии на горе, гдеже ныне увозь Боричевъ, а Щекъ седяше на горе, гдеже ныне зовется Щековица, а Хоривъ на третьей горе, от негоже прозвася Хоревица. И створиша градь во имя брата своего стареишаго. и нарекоша имя ему Киевъ».

Дело здесь даже не столько в том, что текст вновь насыщается упоминанием «гор», сколько в имени одного из братьев, Хорива. Еще Г. М. Барац в 1924 г. отметил совпадение его имени с названием библейской горы Хорив (буквально — сухой, пустой, разоренный), расположенной в Аравийской пустыне. Именно на ней Моисею было явление Божие в купине горящей и несгораемой; здесь Моисей ударом жезла источил воду из скалы; здесь из среды огня Господь изрекал Закон Израилю. Восточный хребет Хорива называется Синаем, в связи с чем в Св. Писании эти два топонима смешиваются. Так. дарование Богом Закона Моисею связывается то с Синаем, то с Хоривом. Во всяком случае, под Хоривом в Библии разумеется вся центральная группа гор Синайского полуострова, а под Синаем — только одна из гор этой группы. Так что, уже само упоминание имени третьего из легендарных братьев, построивших Киев, вполне может рассматриваться как намек на библейский Синай.

Впрочем, по мнению В.Я. Петрухина, «русские книжники не обратили внимания на это совпадение (в "Речи философа" в ПВЛ приводится мотив "непалимой купины” без упоминания горы Хорив). по-видимо-му, потому что в древнерусской книжности мотив купины приурочивается к горе Синай». Из этого следует предположение, «что имя "Хоре-вица” закрепилось за киевской горой в дохристианский период и было заимствовано славянскими жителями Киева у еврейско-хазарской общины, которая приурочивала легендарные топонимы к киевским реалиям». Между тем, в Толковой Палее (Толковом Ветхом Завете), текстом которой, судя по всему, пользовался создатель «Повести временных лет», Хорив упоминается неоднократно. Впрочем, исходный смысл такой библейской параллели мог быть легко утрачен последующими поколениями летописцев. Все зависело от того, насколько образован был компилятор, редактор или переписчик текста.

В любом случае приходится признать, что имя одного из легендарных основателей Киева, скорее всего, не было собственно славянским.

Между тем, принято считать, что основатели Киева — поляне, т. е. представители восточных славян, населявших Киевское Поднепровье. Согласно мнению Б. А. Рыбакова, «легендарный Кий приобретает реальные черты крупной исторической фигуры. Это — славянский князь Среднего Поднепровья, родоначальник династии киевских князей; он известен самому императору Византии, который пригласил Кия в Константинополь и оказал ему “великую честь”. Речь шла. очевидно, о размещении войск Кия на дунайской границе империи, где поляне построили укрепление, но затем оставили его и во главе со своим князем возвратились на Днепр».

В основе таких рассуждений лежит еще один летописный текст, который, правда, не столько свидетельствует об историчности основателей Киева, сколько о том, что уже во времена первых летописцев рассказ о Кие и его братьях воспринимался как легенда. Об этом вполне четко говорит разъяснение, которое было включено кем-то из киевлян — создателей летописей, полемизировавших со своими новгородскими «коллегами»: «Ини же, не сведуще, рекоша яко Кий есть перевозник был, у Киева бо бяше перевоз тогда с оноя стороны Днепра, темь глаголаху: на перевоз на Киев. Аще бо бы перевозник Кий, то не бы ходил Царюгороду; но се Кий княжаше в роде своемь, приходившю ему ко царю, якоже сказають, яко велику честь приял от царя, при которомь приходив цари. Идущю же ему вспять, приде къ Дунаеви, и возлюби место, и сруби городок мал, и хотяше сести с родом своим, и не даша ему ту близь живущии; еже и доныне наречють дунайци городище Киевець. Киеви же пришедшю в свой град Киев, ту живот свой сконча; и брат его Щек и Хорив и сестра их Лыбедь ту скончашася».

Заметим, что рассуждения Б. А. Рыбакова об «историчности» Кия существенно «дополняют» летописное сообщение. В «Повести временных лет» упоминается лишь о том, что Кий приходил в Константинополь. Б. А. Рыбаков «уточняет» сведения летописца: Кий был приглашен императором, договорился с ним о размещении войск на границе Византийской империи. Появляется здесь и некая династия «Киевичей».

Как бы то ни было, принадлежность Кия, Щека и Хорива к местной Полянской знати считается почти безусловно доказанной. Некоторые сомнения в бесспорности такой точки зрения вселяют несколько странные для славян имена первых киевских князей.

Приемлемая славянская этимология предлагается только для имени старшего из братьев: «Возможно, имя Кия происходит от *kuj-, обозначения божественного кузнеца, соратника громовержца в его поединке со змеем. Украинское предание связывает происхождение Днепра с божьим ковалем: кузнец победил змея, обложившего страну поборами, впряг его в плуг и вспахал землю; из борозд возникли Днепр, днепровские пороги и валы вдоль Днепра (Змиевы валы)» (В. В. Иванов, В. Н. Топоров). С такой точкой зрения согласен и Б. А. Рыбаков: «Имя Кия хорошо осмысливается по-русски: “кий” обозначает палку, палицу, молот, и в этом смысле имя основателя Киева напоминает имя императора Карла Мартелла — Карл “Молот”».

Если имя Кия хоть как-то поддается «славянизации», то более или менее приемлемой основы для признания славянского происхождения его братьев — Щека и Хорива — найдено не было (лучшей этимологической параллелью для второго из них, пожалуй, было упоминание литовского названия церковного жреца — krive). В связи с этим иногда отрицается их присутствие в первоначальной версии сказания об основании Киева. Так, Б. А. Рыбаков полагает: «мы должны быть осторожны по отношению к братьям Кия. Правда, летописец стремится связать их имена с местной топонимикой XI в., указывая на Щековицу и Хорнвицу, но нам очень трудно сказать, действительно ли имена реальных братьев перенесены на эти горы, или же, подчиняясь требованиям эпической тройственности, автор сказания от названий этих гор произвел имена двух мифических братьев?».

Не будем останавливаться на весьма спорном тезисе о «реальности» Кия и его братьев. Безусловно, прав В. Я. Петрухин: «Очевидно, что киевская легенда о трех братьях — основателях города имеет книжный характер… Это делает малоперспективными попытки искать исторические прототипы для основателя Киева».

Речь здесь, конечно, должна идти о другом: присутствовали ли имена братьев в исходном предании, которое летописец использовал в рассказе о начале Киева? Ответ на это вопрос, видимо, содержится в легенде, попавшей в армянскую «Историю Тарона», которую приписывают сирийцу, епископу Зенобу Глаку (VI–VII вв.). Среди прочих преданий он записал историю о братьях Ку аре, Мелтее и Хореане: Ку ар якобы построил город Куары, Мелтей — свой город Мелтей, а Хореан — город Хореан.

По крайней мере, имена двух из трех братьев напоминают имена братьев — основателей Киева (Кий — Куар и Хорив — Хореан). Кроме того, в обеих легендах совпадают некоторые детали повествования: каждый из братьев сначала живет на своем месте, позднее братья строят городок на горе и т. и. Все это позволило рассматривать обе легенды — летописной и Зеноба Глака — как имеющие общую основу.

Славянская этимология имен основателей Полянской столицы, как видим, вызывает серьезные затруднения. Зато отказ от их признания славянами значительно упрощает ситуацию. Расширение круга поисков дает довольно любопытные (хотя и вовсе не бесспорные) результаты.

Например, О. Прицак прямо связывает летописного Кия с отцом хазарского вазира (главы вооруженных сил Хазарского каганата) Ахмеда беи Куйа. упомянутого ал-Масуди в рассказе о постоянной наемной армии хазарских правителей. По мнению исследователя, предшественником Ахмада в должности вазира Хазарии занимал Куйа. и именно он укрепил крепость в Берестове и разместил там оногурский гарнизон. Конечно, это только гипотеза. Однако само признание возможности иранского происхождения имени основателя Киева довольно любопытно. Не менее интересно и мнение о возможной тюркской этимологии имени Щек. высказанное В. К. Былининым: «Имя Щек, Щека, возможно, — славянизированное произношение тюркской лексемы “che-ka”, “chekan” (боевой топор, секира), при котором твердое — Ч перешло в смягченное — ШТ (-Щ болгарского типа)».

В этот ряд попадает и мадьярское, по предположению О. Прица-ка, происхождение имени Лыбедъ'. «Тут вспоминаются будущие венгры. которые под предводительством Леведии контролировали хазарскую “Белую крепость” в бассейне Северского Донца. В честь Леведии территория названа Леведия». Такая догадка тем более вероятна, что в летописи упоминается урочище «Угорское», которое, как отмечает П. П. Толочко. располагалось на правом берегу Днепра, между Киевом и загородной княжеской резиденцией Берестово.

В таком окружении оказывается «родным» и иранское или еврейско-хазарское происхождение имени Хорив.

Так что, легендарные основатели Киева имеют, скорее всего, неславянские имена и вряд ли их читатели «Повести временных лет» представляли себе полянами.

Такой вывод хорошо согласуется с рассказом о приезде Аскольда и Дира в Киев, который сохранился в Лаврентьевской летописи: «И придоста [Аскольд и Дир] по Днепру, и йдуче мимо и узреста на горе градок. И упрошаста и реста: "Чий се градок?”. Они же реша: "Была суть 3 братья: Кий. Щек, Хорив. иже сделаша градоко-сь, и изгибоша, и мы седим, платяче дань родом их, козаром”». Правда, многие исследователи считают, что в данном случае имеет место искажение первоначального чтения. В качестве такового они принимают текст Ипатьевской летописи, в котором выделенная часть фразы выглядит так: «и мы седим, род их, платяче дань козаром».

Заметим, однако, что и при таком чтении понимание текста во многом будет зависеть от того, как понять выражение: «род их». Речь здесь может идти и о том, что летописец считал полян потомками («родом») Кия и его братьев, и о том, что поляне платили дань потомкам Кия — хазарам. Во всяком случае, уже одно то, что в наиболее ранних списках «Повести временных лет» в данном тексте встречаются разночтения, служит свидетельством того, что летописцы второй половины XIV в. по-разному понимали этническую принадлежность основателей Киева.

То. что первые упомянутые в летописи Полянские князья могли быть иноплеменниками, судя по всему, вполне спокойно воспринималось как авторами, так и читателями «Повести временных лет». Дело в том, что иноземные правители в ранних государственных объединениях — скорее закономерность, нежели исключение. Необходимость призвания иноплеменника в качестве правителя — насущная необходимость, возникающая прежде всего в условиях межплеменного общения, доросшего до осознания общих интересов. Приглашенные правители играли роль своеобразного третейского судьи, снимая межэтническую напряженность в новом союзе. Тем самым они как бы защищали членов этого союза от самих себя, не давая им принимать решения, которые могли бы привести к непоправимым — для существования самого сообщества — последствиям.

Легенда о хазарской дани

Недатированную часть «Повести временных лет» завершает несколько странная легенда, породившая множество различных, порой взаимоисключающих, интерпретаций. Якобы после смерти Кия. Щека и Хорива полян подчинили хазары. Когда те потребовали выплатить им дань, поляне «съдумавше… и вдаша от дыма мечь». Эта дань не понравилась хазарским старейшинам. «Не добра дань, княже», — сказали они кагану. — «Мы ся доискахом оружьемь одиною стороною, рекше саблями, а сих оружье обоюду остро, рекше мечь. Си имуть имати дань на нас и на инех странах» («яко же и бысть», — добавляет летописец: — «володеють бо козары русьскии князи и до днешнего дне»).

Это предание Н. М. Карамзин назвал «басней, изобретенной уже в счастливые времена оружия Российского, в X или XI веке». Историки оружия при этом подчеркивали, что меч был своего рода военной эмблемой Руси. Сообщение же о хазарской дани воспринималось как довольно точное описание более или менее реального события, а «противоположение однолезвийной сабли и двухлезвийного меча» подтверждалось множеством археологических примеров. В то же время авторы подобных рассуждений вынуждены были признавать, что «настоящая» сабля, появившаяся в ІХ-Х вв., все-таки составляла серьезную конкуренцию мечу. Тот обладал рядом преимуществ в пешем бою. однако заметно уступал сабле в конных столкновениях. В южных регионах Киевской Руси княжеским дружинам чаще всего приходилось сражаться с отрядами кочевников. Поэтому здесь наряду с мечами, все больше приспосабливавшимися к кавалерийскому бою, стали широко использоваться сабли, заимствованные из арсенала противника.

Кроме того, оказалось, что до конца X в. большинство мечей в землях восточных славян были привозными, изготовленными в мастерских Рейнской области. Это подтверждается не только археологическим материалом. но и письменными источниками. Так, арабоязычные авторы отмечают, что русы (в отличие от вооруженных преимущественно копьями, дротиками и стрелами славян) не расстаются с франкскими мечами (ср. у Ибн-Русте: «Мечи у них [славян] Сулеймановы»).

К тому же. меч был вовсе не чужд хазарским воинам. Достаточно вспомнить упоминание именно меча в отрывке из письма неизвестного хазарского еврея X в. (так называемый Кембриджский документ), в частности рассказ о том, как некий Бул-ш-ци (он же «досточтимый Песах») «…спас казар от руки RWSW [Руси]. Он поразил всех, кого он нашел из них…мечом», а также свидетельство, что «один еврей одержал победу своим мечом и обратил в бегство врагов, выступивших против хазар», и упоминание «об уцелевших от меча» (имеются в виду враги хазар) в письме еврейского сановника Хасдая ибн-Шафрута к хазарскому царю Иосифу.

Вряд ли летописец не знал об этом. Легендарные опасения, вложенные им в уста хазарских старцев, видимо, относились вовсе не к «тактико-техническим данным» различных видов холодного оружия. Наверное, поэтому в последние годы исследователи древнерусского оружия все реже вспоминают о «хазарской дани».

Буквальное понимание рассказа о выплате полянами хазарской дани мечами затрудняется и сообщением «Повести временных лет» под 6367/859 годом. Там утверждается, что в качестве таковой каганат получал «по беле и веверице от дыма». То, что дань хазарам выплачивалась славянами в денежной, а не в натуральной форме подтверждает и летописная статья 6393/885 года. Здесь рассказывается о том, как радимичи начали платить дань Олегу «по щьлягу, якоже [и] Козаромъ да[я]ху». Возможно, поэтому многие историки и литературоведы рассматривают эту легенду лишь как образ, метафорически или аллегорически передающий субъективную оценку каких-то реальных событий или отношений. Так, В. О. Ключевский полагал, что предание о мечах, данных в качестве дани, передавало субъективное впечатление, которое произвели на днепровских славян захватившие их хазары («впечатление народа невоинственного и нежестокого, мягкого»), В. Г. Мирзоев же видел в этой истории просто иллюстрацию к представлению летописца об изменчивости «судьбы истории». Г. М. Барац же полагал, что «этот вымысел» сложился «под влиянием еврейских понятий» об обоюдоостром мече «как эмблеме и орудии правосудной кары и отмщения за содеянное зло» (неясно, правда, какое).

Несколько иное толкование легенда о хазарской дани получила в комментариях Д. С. Лихачева. По его мнению, это — народное историческое предание, которое подобно другим преданиям, записанным летописцем, «политически осмысляет события прошлого». В данном случае, считал Д. С. Лихачев, летопись «не столько стремится передать исторический факт, сколько его осмыслить, соотнести с современностью». С такой трактовкой сюжета о дани вполне можно согласиться. Остается неясным лишь, как мудрые «старцы хазарские» сумели разгадать в необычной дани «великую историческую судьбу» полян?

Близкую точку зрения высказал Б. А. Рыбаков. Он назвал рассматриваемое сообщение «записью эпического сказания». Дань в виде меча «от дыма» трактуется им как символическое выражение полной независимости полян от хазар и «возможность силой оружия отстоять ее». С такой трактовкой легенды о хазарской дани соглашается и С. А. Плетнева. В данном случае, полагает она, мы имеем рассказ о последнем «полюдье» хазар в Полянскую землю. Получив вместо дани символический вызов («не мир, но меч!»), хазары якобы «отступились от сильного и далекого народа». Однако сами поляне, видимо, такого взгляда не придерживались, поскольку на протяжении многих лет все-таки платили хазарам дань — и не символическую. Об этом, в частности, они говорят (под 6370 годом) Аскольду и Диру, когда те пришли в Киев: «и мы седимъ, платяче дань… Козаром».

В несколько ином освещении упоминает легенду о хазарской дани А. С. Демин. Он толкует это предание как один из примеров использования летописцем загадок для отделения «не своего», «околного» этноса (хазар) в переходной области, населенной не абсолютно «чужими», но и не совсем «своими» народами.

Ни одно из приведенных объяснений не дает, однако, ответа на вопрос: какой все-таки смысл вкладывал летописец в образы меча и сабли, противопоставляемые в легенде о хазарской дани? Видимо, автора летописи в данном случае интересовали не буквальное противопоставление конкретных видов холодного оружия, не символическая декларация полянами собственной независимости, подкрепленная «превосходством» вооружения, и не политическое противопоставление полян Хазарскому каганату, получающие аллегорическое воплощение в оппозиции «меч — сабля».

Возможно, в данном случае имеется в виду оружие как святыня. Известно, что мечи на Руси выполняли — помимо основной — определенные сакральные функции. Так, в договорах с греками 6415, 6420 и 6453 гг. нехристианская Русь подтверждает выполнение достигнутых соглашений клятвой на мечах и другом оружии. К тому же меч был объектом культового поклонения не только у восточных славян, но и у народов Западной и Центральной Европы (в том числе христиан). Христианство, по выражению Ф. Кардини, лишь «окрестило» древний священный обычай, именем Христа изгнало дьявольские силы, гнездившиеся в оружии, очистило от них «последнее прибежище старых языческих богов». Правда, как отмечает исследователь, «в христианскую эпоху главное значение имел не клинок меча, а рукоять». В нашем же случае внимание фокусируется именно на лезвии оружия.

Известно, однако, что клинки большинства мечей IX–XIV вв., найденных на территории Руси, имели надписи-клейма. Они инкрустировались металлической проволокой (железной или дамаскированной) в верхнюю треть дола меча во время ковки. Клинковые надписи представляют собой, как правило, довольно сложные сокращения и связаны преимущественно с именами Иисуса или Богоматери. Это дает основания предполагать, что упоминание количества лезвий у меча и у сабли в легенде о хазарской дани могло иметь какой-то сакральный смысл, до последнего времени ускользавший от внимания исследователей.

Поскольку этот рассказ входил в состав уже самых ранних древнерусских летописей, возможно, рассматриваемое сообщение было связано с задачей, которая стояла перед их составителями, и соответствовало контексту, в который оно было вплетено. В этом семантическом ряду, видимо, и следует искать место легенде о хазарской дани.

Идея, которой проникнут текст «Повести», предшествующий рассказу о хазарской дани, вполне соответствует центральной мысли Послания ап. Павла к Римлянам. В нем дается ответ на вопрос об условиях спасения римских христиан из иудеев и язычников. Лишь вера в Иисуса Христа, утверждает ап. Павел, дает человеку оправдание Божие. Ни соблюдение иудеями закона Моисея, ни мудрость «еллинов» не могут выполнить этой задачи. «Ибо. когда язычники, не имеющие закона, по природе законное делают, то. не имея закона, они сами себе закон: Они показывают, что дело закона у них написано в сердцах, о чем свидетельствует совесть их и мысли их, то обвиняющие, то оправдывающие одна другую». Эта мысль, как мы помним, является «стержневой» и в рассказе о полянах и их соседях.

Логично было бы ожидать, что вслед за описанием «законов без-законьных» язычников должно последовать обличение формально исполняющих Закон, но не признающих Христа иудеев. Вместо этого мы читаем посторонний, как будто, для данного контекста рассказ о хазарской дани. Правда, хазары (прежде всего, их верхушка) были иудеями, но. пожалуй, такой параллели недостаточно, чтобы попытаться увязать по смыслу оба интересующих нас текста. Во всяком случае, на первый взгляд.

Анализ образной системы Послания к Римлянам позволяет, однако, более оптимистично смотреть на возможность его использования в качестве «ключа» к раскрытию семантики легенды о хазарской дани. Среди прочих обязанностей христианина ап. Павел называет покорность верующего высшим властям: «ибо нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены». «Хочешь ли не бояться власти? — продолжает апостол. — Делай добро, и получишь похвалу от нея: Ибо начальник есть Божий слуга, тебе на добро. Если же делаешь зло. бойся: ибо он не напрасно носит меч; он Божий слуга, отмститель в наказание делающему зло. И потому надобно повиноваться не только из страха, но и по совести. Для сего вы и подати платите: ибо они Божии служители, сим самым постоянно занятые» (Рим 13 1, 3–6). Как видим, здесь присутствуют одновременно образы и меча как символа власти от Бога, и подати (дани) как знака веры (исполнения закона). Кстати, по мнению А. А. Шахматова, комментированная цитата именно из 13 главы послания к Римлянам предваряла рассказ о полянах в «Начальном своде».

В свете приведенных текстов, поляне в легенде о хазарской дани выступают, с одной стороны, как истинно верующие (в отличие от хазар)[2], а потому подчиняющиеся власти хазарского «князя» и платящие ему дань. С другой же. — как избранные Богом, сами потенциальные «Божии служители», которые «не без ума» носят мечи — символ власти. Отсюда — и заключение хазарских старцев: «Си имуть имати дань на нас и на инех странах». Противопоставление полян с их мечами иудеям-хазарам в такой трактовке вполне объяснимо.

Остается, однако, вопрос: какую роль в развитии данного сюжета и идеи играет сабля, почему именно она рассматривается летописцем в оппозиции мечу?

Обратим внимание на то. что такое противопоставление основано на количестве лезвий. «Мы ся доискахомъ оружьемь единою стороною… а сихъ оружье обоюду остро». — говорят в «Повести» старейшины хазарам. Причем, эти слова они «рекоша… от Божья повеленья». Очевидно, данный признак был весьма существенным в глазах авторов «Начального свода» и «Повести временных лет».

Прежде всего, «меч обоюдуострый» — один из атрибутов богоизбранного народа (Пс 149 4–9). Кроме того, в Откровении Иоанна Богослова из уст Христа «выходил острый с обеих сторон меч» (Откр 1 16), поэтому послание Ангелу Пергамской церкви начинается со слов: «Так говорит Имеющий острый с обеих сторон меч» (Откр 2 12). Богословская трактовка образа обоюдоострого меча основывается на послании ап. Павла к Ефесянам, в котором упоминается «меч духовный, который есть слово Божие» (Еф 6 17)[3]. Андрей Кесарийский (экзегетические труды которого были хорошо известны в Древней Руси) в толковании на Апокалипсис определяет этот образ как «Евангельское учение, обре-зующее сердце и отделяющее верных от нечестивых».

При таком понимании образа меча, имеющего два лезвия, допустимо следующее понимание легенды о хазарской дани.

Старцы по-своему разгадывают загадку, заданную полянами хазарам. Противопоставляя Полянский меч своей сабле, они «не отъ сво-ея воля» признают превосходство христианства над иудаизмом, «двух лезвий» нового меча духовного (Ветхий и Новый заветы) над «одним лезвием» Ветхого завета. Рассказ о дани занимает тогда вполне ясное место в повествовании о том, «како избьра Богъ стран}' наппо на по-следьнее время». Понятнее становится и библейская параллель, приведенная летописцем в заключение этой легенды: «Яко и при Фаравоне, цари Еюпетьстемь, егда приведоша Моисея предъ Фаравона, и реша старейшина Фараоня: се хочеть смирити область Еюпетьскую, якоже и бысть: погибоша еюптяне от Моисея, а первое быша работающе имъ. Тако и си — владеша, а послеже самемъ владеють; якоже и бысть: во-лодеють бо Козары Русьскип князи и до днешнего дьне». Обретение Слова Божьего, по мнению летописца. — залог освобождения народа и лучшее знамение его избранности Богом.

Таким образом, противопоставление меча и сабли в легенде о хазарской дани, скорее всего, рассматривалось авторами «Древнейшего» и «Начального» сводов, а также «Повести временных лет» как символическое доказательство преимущества христианства над иудаизмом.