Несломленная

Никто из них не здоровается со мной, когда я встаю в очередь. Наоборот, они делают вид, что не замечают меня.

Когда мы приземляемся в Токио, я уже со всей ясностью понимаю, что я там изгой. Когда мы перед ужином собираемся всей командой в лобби отеля, сразу видно, что я не такая, как они все. Они все одеты очень хорошо: джинсы, классные футболки, модная обувь. У меня нет даже джинсов, не говоря обо всем остальном. Мы не можем их себе позволить, да и к тому же, по мнению папы, мне не нужно ничего, кроме теннисной одежды. Так что пока все одеты по последней моде, на мне мой спортивный костюм. На меня косо смотрят. Мне неловко, и я выдумываю оправдание:

– Я не знала, что мы в джинсах идем.

– Ну так иди наверх, переоденься, – отвечает кто-то.

Тогда мне приходится выдумывать, почему я не могу.

Остальные игроки тусуются друг у друга в комнатах, играют в карты, дурачатся – проводят время, как и все тинейджеры, – но меня не приглашают. Однажды вечером я собираюсь с духом. Моего отца нет в этой поездке, и он не диктует каждое мое движение, поэтому я очень хочу воспользоваться этой свободой, чтобы влиться в коллектив. Хотя бы попытаться. Я завожу себя: попрошусь поиграть в карты с ними.

Я подхожу к двери номера, где все собрались. Меня пробирает волнение. Я стучусь. Мне открывают. Они встречают меня отсутствующими взглядами. Я сразу понимаю, что мне не рады.

– Вали откуда пришла, – говорит мне один из игроков и захлопывает дверь у меня перед носом. Комната взрывается общим хохотом – будто этот человек рассказал самый смешной анекдот на свете.

Эти слова потрясают меня до глубины души. Я забиваюсь в свою комнату, залезаю на кровать и рыдаю. Я так отчаянно хочу, чтобы меня приняли, но не остается никаких иллюзий: никто не собирается меня принимать. И откуда этот расизм? Почему один подросток говорит другому, чтобы тот проваливал откуда приехал? Их что, родители этому учат?

На следующий день ко мне настроены так же враждебно и говорят даже не пытать свое счастье с ними снова.

– Можешь не приходить, – говорят они мне. – Мы не хотим с тобой общаться.

Вот так просто.

Так что я больше не пытаюсь ни с кем подружиться. Остаток поездки я провожу либо в одиночестве у себя в комнате, либо с игроками из других стран, либо с тренерами, которые нас сопровождают.

Несмотря на то что в Японии меня не достают побои и унижения отца, я все равно чувствую давление от необходимости побеждать. Я могу быть в тысячах километров от отца, но он все равно отслеживает каждый мой результат. Если я не выиграю или хотя бы не сыграю более-менее успешно, если по возвращении домой моя техника будет хуже, чем была, я больше никогда в жизни не поеду никуда без него, как сказал он мне по телефону.

Я выигрываю все свои одиночные матчи. Наша команда становится чемпионом.

Поездка увенчалась успехом. Теннисное руководство довольно моим выступлением в Японии, и в мае 1997-го меня и нескольких других игроков на шесть недель отправляют в Европу играть в турнирах до 16 лет. Папа снова остается дома.

Я еду вместе с Алисией Молик. Мы с ней нормально ладим, но я больше дружу с девочками из других стран. С ними мне легче быть собой – например, с Энсли Каргилл, восходящей звездой американского тенниса, которую все хотят обыграть. С ней мы очень подружились. Этим девочкам все равно, откуда я приехала, и я начинаю думать, что, может, со мной все нормально, что я вполне могу понравиться. Потом я размышляю: может, это чисто австралийская особенность, обусловленная консервативностью теннисных кругов и их неприятием чужаков? Понятно, что мой отец сеет хаос на австралийских кортах, но мне кажется, что ко мне настроены враждебно не только из-за него. Я чувствую предубеждение из-за того, что правительственную стипендию получает беженка, пусть я и лучшая сразу в трех возрастных группах.

Я возвращаюсь из поездки, и через несколько недель меня отправляют еще в одну – на этот раз в Северную Америку на август и сентябрь. Я беру с собой учебники и много времени провожу за ними.

В этой поездке, как и в Японии, наш главный тренер – Лесли Боури. Лесли играла в 1960–1970-х. В 1964-м она была второй ракеткой мира и минимум по разу побеждала на всех турнирах Большого шлема, а одиночный титул на «Ролан Гаррос» брала дважды. С самой первой нашей встречи я проникаюсь к ней симпатией. Это стройная, как гончая, женщина, которая говорит редко, но метко. Тренер из нее прямой, умный и сильный, и она умеет меня раскрыть. Подход у нее одновременно твердый и деликатный, и она нас всех настраивает очень хорошо. Я очень быстро ей доверяюсь и чувствую с ней тесный контакт. Мне кажется, ей не все равно.

В Америку снова едет Алисия и еще одна талантливая юниорка примерно моего возраста – Рошель Розенфилд. Алисия и Рошель всегда селятся вместе, и я оказываюсь третьей лишней. Но я привыкаю, что мое дело – играть и выигрывать матчи. В Филадельфии я обыгрываю мою подругу Энсли Каргилл в тяжелом матче – 7:5, 4:6, 6:4, а потом в финале – Алисию. Матч упорный, и я побеждаю в трех сетах. Я чувствую облегчение и удовлетворение – выиграть такой титул в 14 лет дорогого стоит.

Мы едем в Вашингтон, где я дохожу до четвертьфинала, а потом – в Нью-Йорк, где мы живем в отеле «Гранд Хайатт», зажатом между знаменитым Центральным вокзалом и Крайслер-билдинг. Я влюбляюсь в ритм и бесконечное движение этого города. Для меня, девочки из провинциального Осиека и дважды беженки, такие роскошные нью-йоркские гастроли – большое событие. Ради этого я вкалывала как проклятая, и я не удивлена, что пробилась – другого выбора у меня не было. В этот раз Алисия, Рошель и я живем в одной комнате, и между нами все нормально. На юниорском US Open я в первом круге проигрываю теннисистке из Словении.

Из Штатов мы едем в Ванкувер на Молодежный кубок мира NEC. Несмотря на то что в команде меня не приняли и в этой поездке мне бывало так же одиноко, как в Японии, я в восторге от возможности играть за сборную и представлять свою страну. Я очень люблю играть за Австралию и всегда с гордостью надеваю национальные цвета. Каждый спортивный костюм, который мне выдают в сборной, для меня сокровище.

* * *

К концу 1997-го мама находит работу на конвейере хлебозавода Tip Top на западе Сиднея. Ее зарплата кормит нас и покрывает мои теннисные расходы. Саво уже ходит в школу, а воспитывает его, по сути, моя бабушка, потому что никого из нас почти никогда не бывает дома. Мама работает очень много – мы ее почти не видим. На мои турниры она больше не ездит, потому что крутится как белка в колесе, работая то ночные, то двойные смены. Но даже с ее безумным рабочим графиком наша финансовая ситуация не улучшается, потому что теннис очень дорогой. Моя стипендия NSWIS покрывает только групповые и индивидуальные тренировки, больше никаких денег мы не получаем, и ездить по стране – а это необходимо для прогресса – приходится за свой счет. Теннисная экипировка, струны и все остальное тоже влетает нам в копеечку, а свободных денег у нас нет и без этого.

В январе 1998 года мы собираемся на Открытый юни-орский чемпионат штата Виктория в Траралгоне, небольшом городе в нескольких часах езды от Мельбурна. Папа подумывает купить палатку, потому что денег на проживание нет вообще. Чтобы мы смогли поехать, мама берет дополнительные смены в Tip Top и какое-то время работает по 16 часов в сутки. Я прекрасно понимаю, что у нее нечеловеческий график, и мне очень ее жаль.

Благодаря маме у нас появляются деньги на гостиницу, хоть и самую дешевую в городе, – мотель «Траралгон».

Траралгон – сонное место, но оно оживляется к нашему турниру, крупнейшему в преддверии Большого шлема. У меня все получается, и я в шикарном стиле прохожу всех своих соперниц, пока отец гаркает указания с трибуны. По пути в финал я проигрываю всего два сета.

В финале я играю с Ревой Хадсон – талантливой новозеландкой на три года старше. Меня снова мотивирует страх, но не перед Ревой.

Большинство зрителей, пришедших на наш матч на девятом корте, сидят на трибунах, и только мой отец стоит немного в стороне, опираясь на старую кирпичную стену. Как обычно, он немного в тени, но все и так знают, где он, потому что своим раскатистым голосом он отдает мне приказы. Он делает это на сербском, но и так понятно, что это указания, причем временами – совсем не благожелательные. Но, что бы кто ни думал, подобные реплики кого-то из команды игрока считаются тренерскими подсказками, а они запрещены правилами. Местный стрингер[4] и тренер Грэм Чарлтон по ходу матча делает отцу замечание:

– Хорош уже жульничать, дружище, – говорит он. – Это нечестно.

Отец бросает на него злой взгляд и возвращается в тень трибун. Я продолжаю делать свое дело и легко выигрываю финал – 6:3, 6:3. Моя победа ненадолго обезвреживает отца – некоторое время он будет доволен. Мне 14, и я одна из самых молодых чемпионок этого турнира. Сегодня он меня не изобьет, хоть его самого и пристыдили за его поведение. Последнее время я стала замечать, что он становится особенно несдержан на решающих стадиях турниров. Несмотря на то что я исправно до них дохожу, он страшно нервничает и – как следствие – пьет, а потом скандалит.

Следующий турнир, на который мы едем перед Australian Open, – хардовый чемпионат Австралии в теннисном клубе Ноттинг-Хилла между Мельбурном и Данденонгом. Туда с нами едет Саво – у него каникулы, и папа решает взять его с собой. Мы заселяемся в гостиницу «Брюс Каунти» в Маунт Уэверли по соседству с клубом, и вот там-то все и выходит из-под контроля.

Вечером накануне старта этого международного турнира организаторы совмещают жеребьевку с барбекю на территории клуба. На улице смеркается, и теплый воздух над кортами наполнен запахом горячих сосисок. Местные и приезжие игроки со своими родителями и тренерами собираются все вместе, чтобы поесть и немного развлечься.

Но кое-кто на этой вечеринке настроен совсем не миролюбиво. Это мой отец – он напился. От него несет вином.

Все спокойно, пока не объявляют мою соперницу: это Рева Хадсон. Отец взбешен. Он решает, что против меня какой-то заговор, раз мне в первом круге выпала Рева, с которой я на прошлой неделе разыграла титул. В знак протеста он начинает громко хлопать. В тихом вечернем воздухе раздается его громкий иностранный выкрик:

– Это мухляж, мухляж.

Дети перестают играть и болтать. Все замолкают. Я съеживаюсь и опускаю глаза, отчаянно желая исчезнуть. Саво тоже насторожился. Мне так стыдно.

Отец называет директора турнира лесбиянкой. Он кричит на нее, надувая свою огромную грудь, нетвердо стоя на ногах и повторяя, что турнир нечестный. Никто уже не ест сосиски, вечеринка вконец испорчена. Ситуация выходит из-под контроля, пока я безуспешно прошу его успокоиться. Другие родители тоже пытаются угомонить его, но никто не может вывести его из этого состояния, и вот некоторым уже становится страшно. Только какое-то время спустя удается его утихомирить.

Это только цветочки.

На следующий день я обыгрываю Реву 6:2, 1:6, 6:2. Несмотря на положительный результат, проигрыш второго сета приводит отца в ярость, и, когда я выхожу с корта, он кипит.

На бесплатном автобусе, который везет нас в гостиницу, на меня выливается поток брани и унижений – мы единственные пассажиры. Оказывается, я бездарность. Жалкая. Безнадежная. Ничего из меня не выйдет. К тому времени, когда нас высаживают на парковке отеля, он уже не может держать себя в руках. Удар. Еще один. Ему будто уже все равно, видит его кто-то или нет. Я вздрагиваю от боли и пячусь в попытке увернуться от пощечины, после которой моя щека покраснеет. Но он продолжает бить меня снова и снова. Я же выиграла – за что это?

Наконец он прекращает и резко уходит. Он залетает в фойе, пока мы с Саво идем за ним. В номере он продолжает ругаться на меня и порет меня ремнем – что самое непростительное – на глазах у Саво. Мой бедный братик вынужден грустно сидеть в углу и смотреть, как отец вымещает свою ярость на мне. Он останавливается, только когда раздается стук в дверь. Это Морин с Тайрой.

– Ваш малыш не хочет поиграть с Тайрой? – спрашивает она ласково.

– Саво сегодня нельзя гулять, – огрызается он и хлопает дверью ей в лицо.

В следующие часы он избивает меня все сильнее. Боль ужасная, и я чувствую, как моя спина и руки покрываются синяками. Он бьет меня даже в живот, что особенно невыносимо. Когда он прекратит?

Он прекращает, когда в дверь снова стучат. Отец открывает, а там стоят несколько мужчин в синей форме. Полиция штата Виктория. Мы в шоке. Кто-то вызвал полицию из-за криков, доносившихся из нашего номера. Полицейские слышали, как он меня избивал. Но их приезд для меня не облегчение – я знаю, что от этого будет еще больше неприятностей, а мне все равно придется все отрицать.

Офицеры говорят отцу, что он должен поехать с ними в участок на допрос. Начинается хаос: он отказывается и утверждает, что у нас все в порядке. Мужчин сопровождает хорошо одетая спокойная женщина-соцработник. Она пытается разрядить обстановку для нас с Саво, но люди в форме нас слишком напугали.

Когда полицейские забирают отца, мой братик начинает плакать и истошно кричать: «Папа, папа!» на весь гостиничный коридор. Его плач превращается в стенания, когда папа пропадает из виду. Я никогда не видела брата таким испуганным. Как же я ненавижу отца за то, через что нам из-за него приходится проходить. Родители других игроков выходят из соседних номеров и становятся свидетелями этой тяжелой сцены: я плачу, Саво вне себя от ужаса, а полицейские уволакивают отца, обезумевшего от ярости.

Нас всех привозят в полицейский участок Маунт Уэверли и допрашивают до глубокой ночи.

– Он бил тебя, Елена?

– Нет.

– Хоть раз было такое, чтобы он тебя ударил?

– Нет.

Я не расколюсь. Я уже даже не плачу. На моем лице никаких эмоций. Я веду себя с полицией Виктории так же, как с соперницами на корте: я ничего им не отдаю. Им меня не сломать. Как и моего брата.

Папу задерживают до утра, а мы с Саво всю ночь проводим на пластиковых стульях. Мы не можем уйти, пока он не протрезвеет, потому что с нами нет другого взрослого, к которому мы в свои 14 и 6 лет можем пойти.

Наутро нас везут прямо на корты Университета Монаша на тренировку. Пока я работаю с мячом, краем глаза я замечаю, что вокруг корта собираются родители. Наверное, они сплетничают об адской разборке, произошедшей накануне. На корт выходит Крэйг и идет поговорить со мной. Он обеспокоен, но я не придаю его словам значения. «Я в порядке», – говорю. Ему ничего не остается, как принять мои безапелляционные слова. На самом же деле у меня болит все тело. Руки. Все болит. Но, помимо физической боли, я ощущаю еще и эмоциональную. Сердцем и рассудком я тоже страдаю.

Тем не менее я делаю все на автомате и тренируюсь, как будто ничего не произошло. Я играю с Энсли Каргилл, делаю это жестко, без эмоций и побеждаю – 6:4, 5:7, 6:4. Учитывая, что произошло накануне, это большая победа. Крэйг ошеломлен – в его глазах это не победа, а теннисное убийство. Он говорит мне, что мое выступление за гранью разумного с учетом тех физических и психологических нагрузок, которые мне пришлось вынести. Как и всегда, страх – залог моего теннисного превосходства.

После матча Морин отводит меня в сторону. Синяки, шишки, следы ударов на моих руках не заметить невозможно.

– Ты в порядке? – спрашивает она мягко.

У Морин получается достучаться до меня так, как полиции не удалось. Я хочу все ей рассказать. Хочу разреветься и поведать ей о том аде, через который я прошла. Но он же меня убьет. Поэтому я как обычно говорю:

– Все нормально.

Вскоре вопросы повторяются – на этот раз в суде. Несколько предыдущих дней отец тренировал меня в ответах и продолжает даже в автобусе уже по пути в суд. Он хочет быть уверен, что я не расколюсь перед судьей.

– Скажешь, что я просто на тебя кричал. Мы просто разговаривали, Елена, – велит он.

Мы первые в очереди. Я захожу в зал все с тем же каменным лицом.

Я вру судье. Говорю, что ничего не было. Что он меня не бил. На меня пытаются надавить, но я кремень. Меня не запугать.

Я защищаю папу, потому что боюсь его. Он внушил нам, что без него мы не выживем. Что он наша единственная путевка в жизнь и что, скажи мы хоть слово против него, мы будем предателями. В его глазах это непростительно, потому что есть «мы», а есть «все остальные».

Все обвинения сняты.

Через день я уже в «Мельбурн-Парке», где начинается юниорский Australian Open-1998. Стоит обычная для Виктории адская январская жара, и на зеленом корте Rebound Ace можно жарить яичницу. Я в третий раз выступаю на юниорском «Шлеме» и уверенно обыгрываю соперниц, по пути в полуфинал уступая всего несколько геймов. Отец недоволен, когда я не выхожу в финал, но в этот раз он меня не избивает. Он раскаивается в том, что произошло в «Брюс Каунти».

На мой полуфинал приходят люди из спортивного агентства Advantage International. Один из них, Иван Брикси, обращается ко мне после матча, и мы с отцом соглашаемся на встречу с Advantage в Сиднее. Через несколько дней их агенты Роб Айватоглу и Лиза Шэффи приезжают в Фэрфилд. В нашей крохотной гостиной они подробно рассказывают, как будут меня представлять. У них при себе кипа документов, описывающих разные возможности, которые откроются передо мной, если я соглашусь с ними работать: там есть контракты с производителями ракеток и одежды. По ходу наших переговоров я опять выступаю переводчиком между ними и отцом.

Advantage International предлагает то, что не предложили IMG: денежный аванс. Еще у них есть агент, который говорит на нашем языке: Иван Брикси родом из Чехословакии, и хотя, строго говоря, его и наш языки разные, они достаточно похожи, чтобы мы могли понимать друг друга. Папе это нравится, а деньги становятся решающим фактором. Мы уже на таком финансовом дне, что дальше наскребать по пять центов на автобус до «Уайт Сити» просто невозможно.

Advantage International предлагает мне трехлетний договор с гарантированным шестизначным годовым доходом – это не считая выплат по спонсорским контрактам. Мы подписываем документы, и Иван Брикси становится моим менеджером. В 14 лет я получаю контракты на ракетки Prince и одежду Nike. У нас наконец появились деньги, но мы не празднуем. Отец вообще редко что-либо празднует, и на этот сорванный куш он тоже едва реагирует. И все же я чувствую его облегчение, потому что на наше пособие и мамину зарплату с хлебозавода жить очень тяжело. Но сам он никак свою радость не выражает.

Я выбрасываю свою старую выцветшую теннисную сумку. В то же ведро летят и мои убогие тряпки. И дырявые кроссовки им вдогонку. Наш восторг не знает предела, когда мы можем позволить себе машину – больше не придется часами трястись в общественном транспорте. Благодаря этому время на дорогу сильно сокращается, а значит, я могу больше времени проводить на корте. Маме теперь не нужно работать на Tip Top, и мы можем больше ездить по турнирам. Но мы продолжаем жить в нашей скромной квартире в Фэрфилде.

* * *

Одним дождливым февральским утром несколько недель спустя отец делает заявление, которое всех нас застает врасплох. Как и все его важнейшие жизненные решения, это принято быстро и, судя по всему, без особых размышлений. Он говорит мне, что я бросаю школу, чтобы полностью сосредоточиться на теннисе. Я все равно должна закончить учебу, но аттестат я получу дистанционно в школе «Довер Хайтс», с которой сотрудничает Теннисная ассоциация Нового Южного Уэльса. Это значит, что мне больше не нужно будет терпеть школьные издевательства, которых не стало меньше. Я точно не буду скучать по тому дерьму, которым меня кормят в школе, но буду скучать по урокам.

Я начинаю учиться дистанционно, и оказывается, что мне это даже нравится. Учеба всегда давалась мне просто. Я люблю учиться, и каждый раз, когда в нее вмешивается теннис, я потом с легкостью все наверстываю.

Но это еще не все, что решил папа. В придачу к тому, что я больше не буду ходить в школу, я должна уволить Крэйга Миллера. Он не объясняет причин – просто говорит, что наше с Крэйгом время вышло. И почему-то сделать это нужно сию минуту. Он уже решил, что дальше я буду сотрудничать с Лесли Боури – капитаном сборной в Кубке Федерации. Он видел, как она тренирует в «Уайт Сити», и знает, что у нее репутация фантастического игрока и специалиста. Он считает, что мне будет очень полезно поработать с бывшей спортсменкой такого уровня. Он знает, что я знакома с Лесли по нашим командным поездкам и что она мне нравится. Но сначала я должна распрощаться с Крэйгом. И да, уволить его должна именно я.

В течение нескольких следующих ужасно неловких дней я избегаю Крэйга, которому нужно, чтобы я посетила ежегодную линейку стипендиатов NSWIS, сдала нормативы, да и элементарно приходила на наши обычные тренировки. Я как могу отлыниваю и отмазываюсь.

Выполнить указание отца для меня очень сложно. Я не уверена, что поступаю правильно, но мне всего 14: я не могу ни прямо сказать все Крэйгу, ни возразить папе. Доходит до того, что я по телефону рассказываю Крэйгу сказки, чтобы только откосить от его планов. Когда ему надоедает, что я не могу точно сказать, приду ли на линейку, он говорит, что будет вынужден сообщить об этом руководству NSWIS и главе тенниса штата Барри Мастерсу. У меня начинается паника. Я не хочу никого подводить и говорю ему:

– Постараюсь завтра быть на тренировке.

В результате я делаю, как мне велел папа, – на тренировке не появляюсь – и это конец. С Крэйгом я больше не работаю.

Что бы я обо всем этом ни думала и чувствовала – это только мои трудности. Я живу по правилам моего отца. Я никогда ему не перечу, потому что прекрасно знаю, каким адом это чревато. Интересно, кто-нибудь из 14-летних игроков в «Уайт Сити» находится в такой же ситуации? Кто-нибудь играет в теннис в таком же страхе, как я?

4. Лесли, 1998

Лето 1998 года. Я ношусь по пешеходной дорожке у шоссе, вдыхая полные легкие углекислого газа от проезжающих мимо машин. На автостраде Хум грохочут тракторные прицепы. В плотном воздухе западного Сиднея стоит удушливая жара. На моей загорелой коже блестит пот. Я бегаю на пределе возможностей: руки у меня болят, ноги забиты, – так что я снова начинаю говорить сама с собой:

– Все в порядке. Все будет хорошо.

Я бормочу эти слова снова и снова, пока бегу десять километров до дома сквозь смог и ядовитые испарения.

Эта пробежка от станции Бэнкстаун вдоль забитых дорог западного Сиднея полюбилась моему отцу как наказание для меня за недостаточно трудовые тренировки. Которые, на его взгляд, случаются часто.

Он следует за мной в нашей новой машине – я под постоянным наблюдением. Иногда он притормаживает посреди плотного движения, опускает стекло и рявкает, чтобы я не останавливалась. Я тем временем уже еле держусь на ногах от усталости и не уверена, что смогу добраться до дома. Но если я остановлюсь, он изобьет меня так, что я не останавливаюсь.

Это беспощадное наказание следует за тремя часами тренировки на корте, проведенными на адской жаре с Лесли Боури. После неловкой ситуации с Крэйгом я больше не тренируюсь с командой штата, и она стала моим личным тренером, оплачиваемым из моей стипендии NSWIS. Тренировки с ней изнурительные, но для меня они своего рода отдушина. Как я и почувствовала в нашу первую встречу в Штатах, она меня понимает. Я чувствую, что мы с ней похожи и по-человечески, и профессионально. Лесли превосходно организована и невероятно тверда. В ней есть стержень, и я думаю, она видит его и во мне. Я ей поклоняюсь и чувствую, что она на моей стороне.

Сначала мы тренируемся как минимум три часа в день шесть дней в неделю. Потом она удваивает это время: три часа утром, потом обед и еще два-три часа после. Для Лесли очень важна дисциплина. Перерывов мы почти не делаем. Разговорами она тоже не увлекается. Самое важное для нее – это рабочий процесс. «Смотри, не опускайся в учебе», – предупреждает она меня.

Как и в «Уайт Сити», отец по-прежнему незримо присутствует на моих тренировках. Бывает, что он уходит прогуляться, но обычно он наблюдает. Следит, чтобы на корте я все делала правильно. Если ему кажется, что я недорабатываю, в перерыве он подзывает меня к себе и шепчет: «Ты у меня дома получишь. Я из тебя все дерьмо выпорю».

После такого меня накрывает паника, и я с трудом могу продолжать тренировку. Обычно после его предупреждения у меня еще около часа занятия с Лесли. Как правило, если он разозлился, только чудо может спасти меня от избиения, так что я уже в ужасе предвкушаю, что меня ждет. Мне сжимает грудь, становится трудно дышать. Но мне нельзя подавать вид перед Лесли – нужно вести себя нормально и продолжать тренировочную свистопляску без каких-либо эмоций. Но в голове я уже прокручиваю обратный путь домой и ад, который мне предстоит. Думаю, как он врежет мне со всей силы, как только мы окажемся в машине. Очень трудно в таком состоянии нормально закончить тренировку.

Иногда Лесли организует мне совместную тренировку с Кэтрин Барклэй. Кэтрин старше меня на десять лет и стоит в топ-200 одиночного и топ-50 парного рейтингов. Она заставляет меня играть на пределе, но я знаю, что, стоит мне проиграть, папа взбесится, поэтому я опять жульничаю. Я говорю, что мячи, которые были в корте, ушли в аут. Кэтрин жалуется Лесли – говорит, что так играть невозможно. Но я знаю, что Лесли говорит ей не обращать на это внимания. Однажды она сказала ей: «Я тебе скажу, почему она так делает. Потому что у нее такой отец, что она не может позволить себе проиграть».

Лесли всегда за меня.

На тренировках Лесли понемногу меняет мне игру – шаг за шагом. Я всегда уверенно играла на задней линии, но она выводит меня в этом на новый уровень. Благодаря ей я начинаю использовать свои удары полностью. Она привносит в мой теннис новые элементы, делает его более разнообразным. Учит меня извлекать пользу из моей стабильности на задней линии и выходить вперед для завершения розыгрышей. Под ее руководством я подтягиваю свою игру у сетки. Отец одобряет. Он начинает безоговорочно доверять Лесли, так что в моих тренировках появляется еще один новый аспект: свобода. Папа немного снижает давление. Чуть-чуть. Огромное количество часов, проведенных на корте, делает мою игру заметно лучше, а месяцы убийственных пробежек из Бэнкстауна приводят меня в фантастическую форму. Я могу пробежать шесть километров после шестичасовой тренировки и едва это почувствовать. Все становится практически идеально. Я никогда не ощущала себя сильнее. Лесли говорит, что я натренирована как «теннисный киллер». Это именно то, чего хочет мой отец, и уже даже он, как ни поразительно, считает, что я тренируюсь достаточно. Его корзина с мячами переезжает в кладовку, и мы больше не ходим на дополнительные тренировки на фэрфилдских кортах. Эти корты повидали очень много слез.

В теннисном плане я, кажется, готова ко всему. Мне 15 лет, я вхожу в десятку лучших юниоров мира и, мы надеемся, близка к победе на турнире Большого шлема. Осенью Лесли говорит, что нам нужно ехать играть турниры за рубежом и проверять свои силы против соперниц со всего мира, в том числе на «Шлемах». Она закидывает удочку отцу, и он с энтузиазмом разделяет эту идею. Он рад отпустить меня с ней вдвоем – сам он никогда не любил летать, а последнее время этот страх перерос в настоящую фобию. Так что следующие несколько месяцев я проведу только с Лесли. Это большое облегчение.

* * *

Каждый теннисист, мечтающий о профессиональной карьере, должен уметь жить в постоянных разъездах. Лучшего наставника, чем Лесли Боури, для этого не найти. Она учит меня стирать белье в гостиничной раковине; показывает, как обернуть мокрые вещи в полотенце и отжать их так, чтобы они высохли к утру. Говорит, когда ложиться спать и когда вставать. «Дисциплина – всему голова», – любит говорить она. Ну уж про это-то я все знаю, думаю я, но дисциплина Лесли совсем не такая, как папина, – она добра и очень обо мне заботится. Она заменяет мне маму, когда моя собственная в тысячах километров.

С Лесли я могу быть собой. В наших разъездах она помогает мне войти в рабочий режим, и все становится прекрасно. Я на время забываю о своей домашней жизни, но в то же время играть продолжаю так же, как если бы за мной, как обычно, наблюдал отец. Я стараюсь разговаривать с ним как можно меньше, но все равно знаю, что он внимательно следит за моими результатами. По нашим разговорам я слышу, что он доволен моим прогрессом.

Это понятно, потому что я выигрываю все. За время нашего путешествия я выиграла три больших турнира – 20 матчей подряд, включая Международный юниорский чемпионат в бельгийском Шарлеруа, где я обыграла местную звезду Ким Кляйстерс – 7:6, 6:2. Мы с Ким немного общаемся, потому что часто играем на одних и тех же турнирах. Она отличный игрок, очень одаренная и цепкая, и я горжусь тем, что я обыграла ее в таком хорошем матче.

Перед Открытым чемпионатом Франции я стою в пятерке лучших юниоров мира. В Париже я в полуфинале обыгрываю русскую девочку Елену Дементьеву, но в финале проигрываю Наде Петровой – другой умной русской теннисистке – 3:6, 3:6. С Ким мы за последние недели подружились и на «Ролан Гаррос» решили сыграть вместе с парном разряде. У нас получается отличная команда: мы уверенно проходим всех соперниц по пути в финал и там тоже в отличном стиле обыгрываем Дементьеву и Петрову. После победы мы с Ким обнимаемся. Наша фотография появляется на большом экране на территории «Ролан Гаррос». Это высшая точка моей карьеры на то время. Мгновения настоящего счастья для нас с Ким.