Несломленная

Одиночный финал – мое лучшее выступление в этом году, и, учитывая полуфинал Australian Open в начале года, я становлюсь первой ракеткой мира в одиночном юниор-ском рейтинге. Иван Брикси в честь этого отводит нас с Лесли в модный парижский ресторан. Перед ужином я звоню отцу: он уже в курсе моего нового рейтинга и доволен, но говорит, что я должна выиграть юниорский «Шлем». В те дни, впрочем, ничто не способно омрачить мое ликование, и я даже могу показать его, потому что отца со мной нет.

Мои удары выверены и точны как никогда, мои ноги быстры и проворны. В преддверии юниорского Уимблдона я выигрываю два турнира подряд и на самом Уимблдоне дохожу до полуфинала. В Австралии я с детства много играла на траве, так что мне на этом покрытии комфортно. Моя игра хорошо ложится на газон, потому что я много атакую и могу бить по восходящему мячу. Так что хоть я и люблю хард больше, трава мне тоже вполне подходит.

Где-то в середине турнира Лесли после матча отводит меня в сторону и сообщает чудесную новость.

– Ты в Кубке Федерации, – говорит она просто. – Я беру тебя пятым игроком.

Кубок Федерации – крупнейший командный турнир во взрослом женском теннисе, и у Австралии богатая история выступлений в нем. Лесли – капитан нашей сборной последние четыре года.

Оказывается, вызов в сборную должен произвести фурор, потому что мне всего 15 лет и три месяца, и я самый молодой игрок, когда-либо выступавший в Кубке Федерации. Но Лесли из-за этого не волнуется: она выбрала меня не потому, что я ее ученица. Просто она видит, в какой я форме.

Эта новость так меня воодушевляет, что я не могу не поделиться своей радостью, хоть для меня это и нехарактерно. Одним утром за завтраком я рассказываю про вызов в сборную другой австралийской юниорке. Она на три года старше меня, и мы с ней конкурентки, но в этой поездке хорошо общались. Но я ошибалась, когда решила, что она должна за меня порадоваться.

– Меня вызывают в сборную, – говорю я ей за завтраком в гостинице.

– Тебя? – переспрашивает она. – Но играть же ты не будешь, да?

– Нет, я запасная, – говорю я, немного смутившись. Я уже жалею, что сказала ей.

Она спрашивает, как я собираюсь играть со взрослыми, если придется.

– Да вряд ли придется, так что ладно… Просто потренируюсь неделю с командой.

Но про себя я решаю не обращать внимания на ее реакцию: меня официально вызвали в команду, и этого достаточно. В команду также вошли Николь Пратт, Рэйчел Маккуиллан, Ренне Стаббс и Керри-Энн Гас. Через несколько дней после возвращения с Уимблдона я еду в Канберру готовиться к матчу с Аргентиной. Там я шесть дней тренируюсь с девочками и спаррингую с ними.

Команда находится под давлением, потому что в последние годы она играла неудачно. Годом ранее группа недовольных игроков даже пыталась сместить Лесли, называя ее одной из причин кризиса. Она тогда пообещала привлечь в команду свежую кровь, и вот я здесь. Но теннисисткам не нравится, что Лесли – мой личный тренер. Про себя они думают, что это конфликт интересов для Лесли – привлекать в команду собственную ученицу под предлогом обновления состава.

Как бы я ни пыталась игнорировать скептическое отношение коллег по команде, в их компании я смущаюсь. Все игроки этой сборной старше меня как минимум на десять лет и стоят в топ-150 рейтинга. Они ничего не уступают просто так и всегда борются до последнего.

За несколько дней до матча Лесли собирает нас и как ни в чем не бывало объявляет отдельное соревнование за право играть одиночки. Нам нужно будет сыграть друг с другом, чтобы определить, кто выйдет играть с Аргентиной. Взрослые теннисистки в ярости от такого решения и страшно бесятся. Некоторые начинают спорить с Лесли, но она непреклонна.

В нашем внутрикомандном турнире побеждаю я. Так из запаса я перебираюсь в основной состав.

Президент Tennis Australia Джефф Поллард присутствует на наших матчах и потом выражает Лесли изумление моими способностями. И Лесли убеждается, что была права, когда вызвала меня в сборную. Она снова собирает нас в конференц-зале нашей гостиницы в Канберре и говорит, что на одиночные матчи с Аргентиной выйду я и Пратти, которая тоже в приличной форме. Я полна решимости показать свою лучшую игру и доказать, что Лесли не ошиблась и что сделать ставку на 15-летнего ребенка на самом деле было умным ходом. Я не хочу подвести ее, я должна победить для нее – а также для команды и для Австралии.

Моя первая соперница старше меня на семь лет. Мариана Диас-Олива – теннисистка топ-100, бейслайнер с мощным форхендом[5]. Местные канберрские болельщики в экстазе – в каждом розыгрыше они со мной. Их поддержка заряжает меня уверенностью, и я выигрываю матч в двух сетах. Я становлюсь самой молодой теннисисткой, когда-либо выигрывавшей одиночку в Кубке Федерации. После матча Лесли меня обнимает – я оправдала ее доверие. Следующую соперницу я тоже обыгрываю в двух сетах. Пратти в своих матчах тоже побеждает.

Лесли в восторге. Я провела два лучших матча в своей жизни и вне себя от счастья – тем более это был отбор в Мировую группу – высший дивизион Кубка, куда попадают только 16 сборных. Но главным образом я рада потому, что не подвела Лесли, как и обещала. Мы обе ощущали большое давление, особенно она. Это одна из лучших недель моей карьеры, и у журналистов я нарасхват. Газеты меня превозносят, пишут, что я та звезда, которую ждал австралийский женский теннис.

Доходит до того, что меня называют самой талантливой теннисисткой из Австралии с 1970-го, когда о себе заявила Ивонн Гулагонг, позднее дважды выигравшая Уимблдон.

По возвращении в Фэрфилд мой кубковый успех спасает меня от рукоприкладства отца. Он в меру доволен. Ни о каком праздновании, конечно, речи не идет. В Канберре я провела такую прекрасную, радостную неделю. Дома я осознаю, что радостные недели случаются в моей жизни только тогда, когда рядом нет отца.

Вторая половина 1998-го – более-менее позитивный период. Я много выигрываю, но эйфория от побед постоянно омрачается страхом перед папой и беспокойством о том, когда он в следующий раз изобьет меня за ошибки на корте и за его пределами.

В августе мы с Лесли летим в Монреаль. Там я дохожу до финала большого юниорского турнира, а потом мы едем в Нью-Йорк. На юниорском US Open я прорываюсь в финал, где обыгрываю Катарину Среботник 6:4, 6:2. Я впервые побеждаю на турнире Большого шлема и возвращаюсь на вершину мирового рейтинга. Это чудесные мгновения. Наша с Лесли работа дает результат, и я играю в лучший теннис в своей жизни.

Лесли приводит меня к телефону-автомату на стадионе Артура Эша и дает мне свою карточку позвонить родителям. Когда я дозваниваюсь и говорю, что победила, они оба очень рады – особенно папа.

Потом Лесли дарит нам с Эви Доминикович – другой ее ученицей – билеты на мужской финал US Open. Для нашего тенниса это невероятный год – титул разыграют два австралийца: третий сеяный Пэт Рафтер и Марк Филиппуссис, который даже не в посеве. Пэт проводит восхитительный матч и побеждает в четырех сетах – 6:3, 3:6, 6:2, 6:0. Но это еще не все: Лесли организовала для нас встречу с обоими игроками после финала. Это вишенка на торте моей собственной победы. Пэт – просто душка: мегазвезда, но при этом скромный. Он поздравляет меня с моим титулом. Марк еще более стеснительный, но и он мне очень нравится. Весь тот вечер – как сон наяву.

* * *

Следующее важное событие в этом году – мой переход в профессионалы. Это, естественно, решение моего отца. Несмотря на то что наше положение заметно улучшилось после того, как меня подписали Advantage International (я больше не играю в дырявых кроссовках), он по-прежнему одержим деньгами и маниакально подсчитывает, сколько я привожу с каждого турнира. Но профессиональный теннис – это и моя мечта, именно этим я хочу заниматься. Меня в мои 15 лет смущает только то, что все мои соперницы будут гораздо старше меня, но я держу свои сомнения при себе, потому что иначе папа изобьет меня так, что я костей не соберу. Да и в любом случае я привыкла бороться. Мое восхождение к вершинам не останавливается после US Open, и в сентябре я в двух сетах обыгрываю Даниэлу Гантухову в финале юниорского чемпионата мира в Осаке. После этого мы решаем пропустить оставшиеся юниорские турниры сезона, включая знаменитый Orange Bowl, потому что в рейтинге меня уже никто не догонит. Мы переходим в профессионалы.

В октябре я заявляюсь на турнир Международной федерации тенниса (ITF) с призовым фондом 25 000 долларов в Саге, городе на острове Кюсю на юге Японии. Я прохожу четыре круга квалификации и попадаю в основную сетку. Там я дохожу до финала, по пути обыгрывая первую ракетку турнира. Это многообещающее начало моей профессиональной карьеры.

Мой следующий турнир – Thailand Open, который проводится Ассоциацией теннисисток-профессионалок (WTA), в рейтинге которой я иду 362-й. Я снова выхожу в основу после трех раундов квалификации. Там мне попадается сложный жребий, и я в первом круге уступаю француженке Жюли Алар-Декюжи, 23-й ракетке мира – 6:7, 6:4, 4:6. Все очень впечатлены моим выступлением, особенно когда Жюли в итоге выигрывает турнир. Я действительно провела очень приличный матч – тем более что мне только исполнилось 15. Я и сама страшно собой довольна.

Когда мы в аэропорту Бангкока собираемся лететь домой, мне на мобильный звонит папа:

– Сколько ты заработала?

– Я не знаю, – отвечаю я.

Он говорит, чтобы я сосчитала деньги, так что посреди забитого людьми терминала я выкладываю на полу доллары и начинаю их считать.

Ошеломленная Лесли спрашивает, что я делаю.

– Отцу нужно узнать, сколько я заработала, – отвечаю я ей в панике.

– Прекрати, здесь для этого не место, – говорит она. – Убери деньги.

Ослушаться папу? Я должна досчитать их, чтобы быстро сообщить ему, сколько получила. Оказалось, ровно 700 долларов.

В Сиднее я все деньги отдаю отцу. Ни разу я не оставила себе ни цента из своих призовых. У нас так не принято. Мягко говоря.

* * *

Под конец 1998-го мы узнаем еще одну обалденную новость: меня заявили на Кубок Хопмана за сборную Австралии и моим партнером будет Марк Филиппуссис. Кубок Хопмана – это неофициальный чемпионат мира среди смешанных пар, который каждый год проходит в Перте.

Лесли очень рада, что меня выбрали; отец, как обычно, реагирует без энтузиазма. Иногда бывает трудно понять, что у него на уме, потому что даже в такие важные периоды моей карьеры он почти ничего не говорит. В постоянной погоне за моим прогрессом и лучшей жизнью для нас он становится все более амбициозен, и его уже не удовлетворяют никакие мои успехи. О снижении давления с его стороны речи вообще не идет.

Мы с Лесли летим в Перт, обе страшно воодушевленные и немного обескураженные перспективой гарантированно сыграть с тремя теннисистками мировой десятки, с которыми я попала в одну группу. Моя первая соперница – южноафриканка Аманда Кетцер. Я знаю, что она в потрясающей форме и обыграть ее будет сложно.

Игроков и тренеров заселяют в гостиницу при казино в Берсвуде. Роскошное место, где у меня есть отдельный номер с видом на бассейн и поле для гольфа, – это лучший отель, в котором я когда-либо останавливалась. Все там шикарное. В Перте я чувствую себя уверенно, на тренировках бью по мячу чисто. И все же я немного нервничаю перед встречей с топ-теннисисткой.

Когда я занимаю свое место на задней линии, у меня кровь бурлит от волнения. Кетцер оказывается ровно такой сильной, как я ожидала. Она выигрывает все важные очки и практически размазывает меня по корту – 6:1, 6:0. Но счет не отражает весь ход матча: по нему не видно, как отчаянно я боролась. Именно мой бойцовский дух приносит мне множество похвал – ведь я, новичок, впервые играла против опытной соперницы экстра-класса, и вся эта обстановка была для меня новой и ошеломительной. Энергетика, которая исходила от болельщиков, была невероятной. Я в нее влюбилась.

Остальные одиночки я выигрываю: у рейтинговой француженки Сандрин Тестю и потрясающе упорной Аранты Санчес-Викарио, которая незадолго до того привела Испанию к победе в Кубке Федерации. Я очень воодушевлена своими результатами, потому что они обе стоят в мировой десятке.

Затем мы с Марком Филиппуссисом объединяемся в пару и выигрываем свой матч. Я впервые играю микст, но мы оказываемся хорошей командой. У Марка шикарная подача, и я восторженно наблюдаю, как надо мной пролетают бомбы с его ракетки. Он выиграл свои одиночки, так что мы пробиваемся в финал. Все сходят с ума в предвкушении победы австралийцев на Кубке Хопмана. Это большое событие – пресса слетает с катушек. Но жизнь с жестоким отцом научила меня подавлять эмоции и прятать их подальше. Впрочем, я все равно очень взволнована, выходя на самый важный матч своей жизни. Это действительно огромное событие, потому что Австралия никогда еще не выигрывала Кубок Хопмана.

Я спокойно беру первый сет у шведки Осы Карлссон, однако во втором меня преждевременно накрывает волна эмоций: обстановка на корте наэлектризована болельщиками, и их поддержка так меня окрыляет, что я невольно забегаю вперед и уже вижу себя победительницей. Но, вовремя себя одернув, я успокаиваюсь, выигрываю тай-брейк и чувствую мощный прилив уверенности в себе.

Интересно, это из-за того, что я обыграла нескольких подряд теннисисток топ-10 или благодаря пертским болельщикам? Вот я уже реализую матчбол и привожу трибуны в экстаз.

Затем я сама занимаю место на трибуне и смотрю, как Марк побеждает Йонаса Бьоркмана в матче, второй сет которого тоже получается очень упорным и решается только на тай-брейке. Кубок Хопмана выигрывает Австралия! Я получаю теннисный мяч, инкрустированный бриллиантами, и чек на 100 000 долларов – неплохо для 15-летнего подростка. Это вызывает во мне особенные эмоции, отчасти потому, что мне трудно осознать, что я заработала столько денег одним-единственным турниром.

После нашего триумфа Лесли дает интервью газете The Age, в котором рассказывает о моем драйве. «Елена очень голодна до успеха. Она готова много работать, в ней есть целеустремленность, и ей нравится соревноваться. Чтобы стать топ-игроком, необходимо любить соревноваться – я видела много теннисистов, карьеры которых не сложились именно потому, что им не так уж нравилось бороться. Но ей нравится. Это отличает ее от остальных. У нее есть цель. Она точно знает, чего хочет».

Дома в Фэрфилде папа в восторге. Наступает мирный период: спокойствие и никаких упреков. Как обычно, я очень рада вернуться к своему братику. К маме – тоже. И все же я ловлю себя на мысли, что хотела бы быть с Лесли. Я очень по ней скучаю. После нашей сказочной поездки в Перт возвращение в реальность дается мне с трудом.

* * *

Выступление в Кубке Хопмана открывает передо мной новые двери. Директор Australian Open Пол Макнами дает мне wild card на турнир. У Лесли и ее чудесного мужа Билла есть друг с квартирой в Саут-Ярра, пригороде Мельбурна, – он пускает нас туда пожить, и там мы готовимся к турниру.

Место очень красивое, и я быстро нахожу ту игру, которую показывала в Перте. Каждое утро мы с Лесли выходим на пробежку на берег Ярры. Мы вместе готовим. Я представляю, что это мой дом, моя счастливая жизнь, разделенная с уравновешенными и спокойными людьми. Никто не швыряет еду об стену. Никто меня не избивает. Не поливает меня грязью часами. Просто спокойная, умиротворенная жизнь.

Пять дней я провожу в этом оазисе безмятежности с семьей Боури, но потом моя собственная семья приезжает в Мельбурн, и моему счастливому мирку приходит конец. Я переезжаю к своим в гостиницу.

В «Мельбурн-Парке» организуют показательный матч, и, к моему огромному удовольствию, на него ставят меня против Моники Селеш – той самой теннисистки, которая вдохновила отца, когда мне было всего шесть, и которая до сих пор вдохновляет меня. Моника – четвертая ракетка мира, и неудивительно, что я проигрываю ей 3:6. Тем не менее я довольна, что сыграла на достаточно хорошем уровне. Шестью годами ранее на Монику посреди турнира с ножом напал сумасшедший болельщик, но она уже восстановилась и перезапустила свою карьеру. Мы с ней обе застенчивые. В раздевалке она почти ни с кем не разговаривает, но мне удается с ней сфотографироваться. Этот снимок станет моим сокровищем. Папа тоже с ней знакомится и не помнит себя от радости, что перекинулся с ней несколькими фразами.

Накануне турнира мы с Лесли даем интервью The Age. Я как попугай повторяю взгляды моего отца. По правилам женского тенниса 15-летнему игроку разрешается в год сыграть только десять турниров WTA и четыре «Шлема». Я говорю, что эти возрастные ограничения смешны, и, возможно, я буду их оспаривать: я лучше буду проигрывать профессионалам, чем обыгрывать юниоров, потому что твой теннис прогрессирует только тогда, когда ты играешь с сильными соперниками.

Лесли считает иначе: на ее взгляд, я должна играть юни-орские «Шлемы», пока все их не выиграю. Да, в прошлом году я на них всех дошла как минимум до полуфинала, но победила-то только на одном – в Нью-Йорке. Ее мнение прямо противоположно папиному. Лично я согласна с ней, но, когда журналист спрашивает про планы на 1999 год, публично я озвучиваю взгляд отца.

Лесли: «Я считаю, что для Елены важно играть юниор-ские «Большие шлемы», пока она не наберет нормальный профессиональный рейтинг…»

Я: «Да, но…»

Лесли: «Подожди минуту. Пока она подпадает под возрастные ограничения WTA, играть только десять турниров бессмысленно, а иметь опыт «Больших шлемов» очень важно».

Я: «Я против юниорских «Шлемов», потому что профессиональные матчи против Кетцер и Санчес-Викарио – это хорошая тренировка независимо от результата, в то время как юниоры – это движение назад, а не вперед».

Лесли: «Рейтинг покажет, на какие турниры она будет попадать. С этим вопросом нам еще предстоит разобраться».

В этом интервью я говорила словами отца. Он всегда натаскивает меня перед интервью, проговаривает, что я должна отвечать. Естественно, если потом он прочитает в газете, что я сказала что-то из другой оперы, у меня будут неприятности. Поэтому я придерживаюсь папиной линии. Снаружи я могу выглядеть уверенной в себе, но на самом деле я просто испуганная девочка, которая не может допустить, чтобы кто-либо – особенно пресса – узнал, что происходит за закрытыми дверями. Поэтому я делаю то, что мне говорят.

В личных разговорах с отцом Лесли пытается убедить его, что незачем бежать впереди паровоза и мне нужно еще поиграть в юниорах. Он грубо отмахивается от нее со словами: «Елене нужно двигаться вперед». У него развилась навязчивая идея, что все вокруг вставляют мне палки в колеса.

Почти каждую утреннюю тренировку на Australian Open я провожу с Моникой – это огромная честь. Она яростная, никогда не халтурит, почти не разговаривает. Мой отец от нее в восторге.

Перед первым матчем я места себе не нахожу от волнения. Трибуны забиты до отказа. Когда я выхожу на корт, болельщики приветствуют меня криками и аплодисментами. Как и в Перте, эти люди любят теннис и разбираются в нем. В первом круге я играю со 123-й ракеткой мира Еленой Макаровой из России и каким-то образом вырываю у нее победу – 6:3, 5:7, 6:4. Это заряжает меня уверенностью, я успокаиваюсь и обыгрываю пуэрториканку Кристину Гранде, 67-ю в рейтинге – 6:4, 7:5. Я отлично сыграла, и болельщики на «Арене Маргарет Корт» потрясающие. Эмоции непередаваемые.

За пределами корта тоже кое-что меняется: на территории турнира меня начинают узнавать. Люди останавливают меня на улице и просят автограф. Сначала я в недоумении, но потом осознаю, что становлюсь известной – и это в 15 лет. Это большая нагрузка на психику, но я не ропщу. Такое новое внимание меня не напрягает.

Что мне дается труднее, так это присутствие отца на турнире. За последние месяцы я подзабыла, как он на меня действует. Я привыкла быть только с Лесли – у нас налажен отличный контакт, и нет ни давления, ни ругани. С отцом же все наоборот: я в постоянном напряжении и мечтаю, чтобы его не было рядом, и я чувствовала себя так же, как в Перте или в наших с Лесли поездках в 1998-м.

Моя следующая соперница – без пяти минут лучшая теннисистка планеты Мартина Хингис. Она вторая ракетка мира, и я нервничаю, когда выхожу играть с ней на «Арене Рода Лэйвера». За последние семь-восемь месяцев моя жизнь очень изменилась и привела меня сюда.

Хингис гораздо опытнее и легко разделывается со мной – 6:1, 6:2. Во многих геймах была борьба, и я не считаю, что провела плохой матч. Но отец, конечно, недоволен. Он не бьет меня и не орет, но, как обычно, думает, что я могла сыграть лучше и пройти дальше. В 15 лет я дошла до третьего круга турнира Большого шлема, но его это не впечатляет.

После матча папа, Лесли и я встречаемся в подтрибунном помещении центрального корта у раздевалок, чтобы обсудить дальнейшие планы. Лесли говорит, что мне нужно сыграть юниорский Australian Open, и это выводит отца из себя. Он непреклонен: я не буду играть по юниорам, потому что это «движение назад».

Лесли смотрит на участие в юниорском турнире как на взвешенный подход к моему развитию: «Это не важно, она просто проведет еще одну неделю играя матчи», – говорит она. Мне полезна игровая практика, и я с ней согласна.

Отец не желает ничего слушать. Его «нет» – окончательное.

После Australian Open Лесли решает отправиться играть дальше. Я выступаю на турнирах WTA в Колумбии, США и Дубае. Отец с нами не едет – для него это слишком много перелетов.

Мои результаты не плохие, но и не хорошие. Отец недоволен, и, когда я возвращаюсь домой и слышу, что теперь он будет ездить по турнирам с нами, у меня сердце уходит в пятки. Он считает, что только в его присутствии я добьюсь успехов. Кроме того, он по-прежнему раздражен тем, что Лесли хочет продолжения моего участия в юниорских турнирах.

Как обычно, он все решает, а я выступаю посредником: я иду к Лесли и сообщаю ей, что он снова будет путешествовать с нами. Она реагирует сдержанно, но я вижу, что она этого не хочет. И разве ее можно в этом упрекнуть? Она знает, что он пьет – от него часто несет алкоголем. Что мы гораздо лучше работаем вдвоем. Но даже если Лесли собиралась отговорить отца от этой затеи, попытаться сделать это она не успевает – он решает ее уволить. По его мнению, я ее «переросла».

И расстаться с ней опять нужно мне, потому что он, конечно, делать это не станет. Его приказ повергает меня в шок и апатию. Мы с Лесли провели столько времени вместе, и я считаю ее единственным человеком, который понимает меня и то давление, под которым я живу. Она все видит. Я в ужасе от мысли, что мне нужно от нее отказаться.

Когда мы в следующий раз приезжаем в «Уайт Сити», папа напоминает мне, что Лесли больше меня не тренирует и я должна ей об этом сообщить. Я не понимаю, почему он так решил – мы же с ней отлично сработались. Я несчастна, совершенно опустошена. Я лишаюсь своего единственного убежища – наших с Лесли путешествий по турнирам.

Без Лесли я остаюсь одна. Запутавшаяся и испуганная.

5. Бирмингем, 1999

Мартина Хингис приглашает нас с мамой в свой роскошный дом на окраине Цюриха. За последние несколько месяцев мы с ней пересекались в туре и обменивались приветствиями, но так близко нас свело наше общее агентство – Advantage International. Мартине нужен сильный спарринг для подготовки к грунтовому сезону, и это я. Она великодушно настояла, чтобы мы пожили у нее, а не заморачивались с гостиницей.

Отец остался дома с братом. За Саво я не боюсь – на него папа никогда не поднимает руку и вообще ведет себя с ним совершенно по-другому. Слава богу.

Мы с Мартиной много тренируемся и постоянно болтаем. Довольно быстро мы становимся подругами – ну, насколько это возможно в теннисе. Может, никто из австралийских игроков не хочет меня знать, но лучшей теннисистке мира я очень даже нравлюсь.

Мы много разговариваем. У нас много общего.

Как и меня, Мартину с детства воспитывали как будущую теннисистку. Мама Мартины Мелани тренирует ее с тех пор, как она только начала ходить.

В качестве еще одного спарринга для Мартины к нам присоединяется Надя Петрова – еще одна перспективная юниорка. Наши тренировки ведет Мелани, и я восхищена всем, что они с Мартиной говорят и делают. Я бы сказала, что Мартина очень умна. Пожалуй, даже гениальна. На корте она всегда сосредоточена и играет в первую очередь головой. В 1997-м, когда ей было 16, она стала самой молодой первой ракеткой мира и чемпионкой Уимблдона. В 1998-м она выиграла одиночный Australian Open и стала лишь третьей теннисисткой, одновременно возглавлявшей одиночный и парный рейтинги. Но при всех своих «Шлемах» и званиях за пределами корта она очень простая и искренняя, что впечатляет еще больше. К нам с мамой она исключительно добра.

Впрочем, как бы я ни восхищалась Мартиной и ее достижениями, я перед ней не благоговею. Отчасти потому, что у меня в голове звучат папины слова: «Не думай о том, с кем играешь, – говорил он мне тысячу раз. – Не смотри, кто с другой стороны корта, не думай о том, какой у нее рейтинг. Уважение к сопернице не должно перерастать в страх перед ней». При этом, запрещая мне трепетать перед соперницами, отец запрещает мне и недооценивать их.

С Мартиной очень легко. К концу нашего пребывания в Цюрихе мне кажется, что мы стали хорошими подругами. Но я уже знаю, что произойдет, когда мы разъедемся и будем пересекаться на турнирах: в действие опять вступят законы моего отца, и я не смогу продолжить дружить с Мартиной. Так что я наслаждаюсь ее компанией, пока могу.

В свободное время она катает нас по Цюриху и показывает достопримечательности – например, магазин макарунов.

– Ты должна их попробовать, – говорит она. – Лучше них ничего не бывает.

Когда я пробую этот сладкий воздушный бисквит, я понимаю, что она имеет в виду.

Еще мы гуляем, катаемся на велосипедах, ходим в кино и рестораны, а иногда просто ничего не делаем. Завтракаем, обедаем и ужинаем мы все вшестером: Мартина, мама, Мелани, отчим Мартины, Надя и я. За столом мы разговариваем о теннисе и жизни. Родители Мартины – очень добрые и радушные хозяева. Моя мама чувствует себя в этой компании на удивление комфортно. Как и я, она расслабляется, когда рядом нет отца. Вдвоем с мамой нам всегда отлично.

Тренировки с Мартиной и Надей были для меня очень полезны, но возвращение в тур оказывается сложной задачей. Переезжая между турнирами и меняя один крошечный номер на другой, мы с мамой будто движемся на ощупь. Особенно тяжело без тренера. Мама не очень разбирается в теннисе. Она почти не видела, как я играла в Австралии, потому что либо работала, либо сидела с Саво. Иногда, по указаниям отца она направляет меня и говорит, сколько и как мне тренироваться. В таком режиме я дохожу до нескольких четвертьфиналов WTA, что для 16 лет очень даже хорошо. Отец, впрочем, благополучно убеждает меня, что радоваться нечему. Вскоре я снова погружаюсь в тоску и одиночество.

Мое следующее выступление – Кубок Федерации-1999, где я провожу две одиночки и одну из них выигрываю – у австрийки Барбары Шетт. В этот раз атмосфера в сборной Австралии не такая прохладная, я нахожу общий язык с другими девочками. Еще я снова вижу Лесли – она по-прежнему капитан команды. К моему облегчению, между нами все отлично. Никакой неловкости нет, несмотря на то что мы больше не работаем вместе.

Отец постоянно названивает – не дает вздохнуть спокойно и нагнетает давление. Он дает указания, советы, инструкции, но на корте мне все равно очень одиноко. Когда я смотрю на трибуны, я не вижу там никого, кто мог бы меня направлять. Мама мне в теннисе не помощница. Мне остается только делать то, что я знаю, и в целом я справляюсь, но не феерю.

Я получаю wild card на свой второй Большой шлем – Открытый чемпионат Франции. В первом круге мне выпадает играть с француженкой Эммануэлль Куруше. Естественно, трибуны поддерживают ее неистово, а когда навылет пробиваю я, слышны только редкие вежливые хлопки. Моя соперница выигрывает первый сет на тай-брейке, но я беру второй – 6:3.

Третий сет получается настоящей зарубой. Мы играем до вечера, и никто из нас не отступает ни на дюйм. Сет заканчивается в ее пользу – 11:9. Я смотрю на табло, и все погружается во мрак. «Я и правда дерьмо, – говорю я себе. – И правда безнадежна».

Матч продолжался больше трех часов и вроде бы стал одним из самых продолжительных в истории «Ролан Гаррос». Я необычно эмоциональна, раздавлена поражением, занимаюсь самобичеванием. Я растеряла всю уверенность, которую набрала своими успехами в 1998-м и на Кубке Хопмана с Australian Open в начале 1999-го. На корте я потеряна, будто разучилась играть. Мой теннис куда-то от меня ускользает, и я не знаю, как его вернуть.