Несломленная

Дома бывают и хорошие периоды: например, несколько часов семейного ужина, когда папа готовит наше любимое блюдо. Но это всегда быстро кончается, и мы снова погружаемся в беспросветность. Я все меньше времени провожу с мамой – теперь вся моя жизнь вращается вокруг тенниса. Папа плотно занимается мной, чтобы из меня вышел толк.

Время идет, и радовать его все труднее. Даже когда тренировка проходит хорошо, он придирается к мелочам. Устраивает разнос из-за одного технического нюанса, орет, что я плохо работаю ногами. Он распекает меня на чем свет стоит, если у меня недостаточно энтузиазма. И он становится жестоким.

* * *

Его ремень коричневый, грубой твердой кожи и режет, как нож, когда он хлещет меня им. Посредственная тренировка, поражение, плохое настроение – поводом может стать что угодно. Особенно – поражение. Я редко проигрываю, но, когда это происходит, отец свирепеет. После проигранных матчей он стабильно меня выпарывает. Видимо, он решил, что пощечин и обычных побоев уже недостаточно.

Когда матч складывается не в мою пользу, он начинает ходить туда-сюда вдоль корта. Если он понимает, что я уже не выиграю – еще до «Гейм, сет, матч», – он резко уходит. И потом, после того как я пожму руку сопернице и судье и соберу сумку, мне нужно его найти. Это ужасная игра.

По ее правилам я должна найти его, несмотря на невыносимый страх перед тем, что он со мной сделает.

Каждый раз он там, где никто его не видит: за деревьями, дальними кортами или на парковке, – и зло смотрит на меня, когда я наконец его нахожу. Если вокруг никого нет, он осыпает меня оскорблениями, которые тоже стали грязнее, и дает несколько затрещин. Часто он плюет мне в лицо, таскает за уши. Но на этом наказание никогда не заканчивается. Дома он продолжает орать, что я безнадежная и жалкая. Снова и снова. Что я «тупая корова», «идиотка», «позор» и «шлюха». И там-то, когда это видят только мама и Саво, он уже может приложить меня со всей силы.

Мама никогда не пытается его остановить – только иногда так грустно, тихо и вежливо говорит:

– Ну хватит, пожалуйста.

Он всегда поворачивается к ней и орет:

– Заткнись и отвали, – и продолжает.

Она остается поблизости, наблюдая, как разверзаются врата ада. Саво иногда тоже это видит, но обычно его отправляют в его комнату.

Я начинаю понимать, что для моей мамы побои – это обычное дело. Я домысливаю, что и ее он годами не только унижал и изводил словесно, но и бил.

Дальше наступает выход коричневого ремня. Перед этим этапом наказания он иногда выставляет маму и брата из квартиры. Я уже очень хорошо знаю этот ремень. Он все время на папе, и, когда он вытаскивает его из брюк, меня уже начинает трясти. Он велит мне замолчать и не реветь – не показывать эмоции. Потом говорит снять рубашку. Когда тебя порют через одежду, это совсем не так больно – поэтому-то он и говорит мне раздеться. Я стою спиной к нему, в одном бюстгальтере, и он велит мне не двигаться, пока бьет. Периодически ремень почти разрезает мне кожу. Иногда боль такая сильная, что я убегаю и забиваюсь в угол – он меня догоняет, хватает, снова разворачивает спиной к себе и продолжает бить. Боль как в аду. Это и есть ад.

Он издевается надо мной по-разному: то эмоционально, то физически. Стоит мне пережить порку, начинается бесконечная брань. Смысл – «Елена, ты безнадежна».

Он никогда потом не раскаивается. Будто считает, что поступает правильно. Либо винит меня. «Ты сама виновата, ты вынудила меня», – говорит он иногда.

Каким-то образом на следующий день я иду в школу и на тренировку и веду себя будто ничего не было. Я заставляю свое сознание блокировать эти воспоминания и боль. Я трачу адски много сил на то, чтобы вытолкать отцовское насилие из головы.

Отец заставляет меня носить кофты с длинными рукавами в школу и на корты, чтобы не было видно следов от побоев, этих темно-синих и фиолетовых синяков у меня на плечах и по всей спине, напоминаний о его гневе. Я и сама не хочу их видеть, но иногда все же смотрю на себя в зеркало – и у меня на теле нет живого места. Вся спина у меня в синих, красных, пурпурных ссадинах и кровоподтеках. Иногда еще они кровоточат и постоянно болят. Прикоснуться к ним невозможно.

Никто меня о синяках не спрашивает. Не знаю, замечает ли их кто-то. Знаю только, что никто не спрашивает. Но иногда скрыть его побои невозможно. Однажды он хочет ударить меня по голове, но промахивается и попадает в левый глаз. Сразу появляется фингал. В результате я три дня пропускаю тренировки, не хожу в школу. Отец прячет меня, чтобы не начались вопросы.

Во время тренировок, если ему не нравится то, что я делаю, но на корте тренер или вокруг есть люди, он отзывает меня в сторону и делает вид, что дает мне полотенце. На самом деле под полотенцем он зло сжимает мою руку, так что его ногти впиваются мне в кожу.

– Ты тренируешься как говно, – говорит он и ухмыляется. – Подожди, увидишь, что тебя ждет.

После тренировок – и без того продолжительных – он еще заставляет меня бегать на длинные дистанции, в особенно плохие дни – до десяти километров. Тогда я ухожу в себя и веду с собой мысленный диалог. Убеждаю себя, что все будет хорошо, что я могу это вынести. Что я выживу.

Еще я говорю с собой потому, что однажды поняла: я почти совсем не разговариваю. Я никому никогда не расскажу, что со мной происходит, – я слишком боюсь отца. У меня не возникает даже мысли сказать хоть слово хоть одной живой душе, потому что моя расплата за это будет адской.

* * *

Бабушка тоже приехала в Австралию и теперь живет с нами. Дядя Павле пока что в Сербии, но и он подумывает о переезде. Родители, конечно, знают о зверствах войны, которые переживают наши близкие, оставшиеся на родине. Но мне уже нет дела ни до чего, кроме тенниса.

По мере того как меня узнают в австралийских юниор-ских кругах, папино поведение ухудшается. Это странно, но чем лучше я играю, тем злее становится он. Он продолжает пить на турнирах. В тех редких случаях, когда я дохожу до финала, но не выигрываю, он забирает у меня «приз неудачницы» и разбивает его.

Однажды я проигрываю финал турнира в «Уайт Сити». В глазах моего отца это провал. Он зол и по пути на станцию уже сложил на меня горы ругательств. Теперь мы стоим на платформе Эджклиффа. Вдруг он выхватывает мой хрустальный «приз неудачницы» и швыряет его о кирпичную стену поблизости. Звук бьющегося стекла привлекает внимание людей на перроне – они оборачиваются. Я ползаю по платформе, собирая осколки, чтобы выбросить их в урну, пока люди печально за мной наблюдают. Мне стыдно, я несчастна. У меня по щекам текут слезы. Иногда на корте он начинает один за другим швырять мячи из корзины, чтобы я их собирала, и я боюсь, что то же самое начнется сейчас. Он уже заставил меня нести все наши вещи на станцию – тоже в наказание.

Как-то утром на групповом турнире в пригороде Сиднея он снова обезумел от алкоголя. После упорного матча против соперницы старше меня я получаю новую порцию проклятий, как только мы уходим из виду других родителей и тренеров. Мама и Саво беспомощно стоят рядом. Он думает, что я выиграла, потому что не видел итоговый счет, и злится потому, что я играла плохо. Продолжает обливать меня грязью.

Слава богу, он не знает, что я проиграла.

Мы всей семьей идем на станцию, и он злится все больше. Он плюет в меня, и я уворачиваюсь в тщетной надежде, что это меня каким-то чудом спасет. Мне очень стыдно, что это все видят люди. А потом по какой-то не доступной моему пониманию причине мама вдруг решает сказать ему: «Так она проиграла». Я в ужасе от того, что она это сделала. Просто в ужасе.

Он оглядывается по сторонам, чтобы проверить, не смотрит ли кто-нибудь, и надвигается на меня. Он возвышается надо мной всем своим телом, пока я собираюсь с духом. «Ты проиграла?» – гремит и брызжет слюной мне в лицо. Он снимает ботинок и несколько раз бьет им меня по голове. У него строгие туфли с жесткой подошвой, так что мне будто дали по голове крикетной битой. Боль пронизывающая.

Пытаясь увернуться от ударов, я сползаю вниз. Он продолжает бить меня, пока его гнев немного не утихает. Дальше мы идем на станцию в тишине. Дома он достает ремень и осыпает меня проклятиями. У меня звенит в ушах после его туфли, спина разрывается от ударов ремня, мое сердце разбито.

3. Аутсайдер, 1995–1998

– Возвращались бы они туда, откуда приехали, – шипит строгая блондинка у меня из-за спины в сторону моего отца.

Это мама кого-то из теннисисток, и она бросает эти слова практически нам в лицо. Отец уже немного говорит по-английски, но вовсе необязательно знать язык, чтобы понимать, что нам, Докичам, тут не рады. В воздухе висит совершенно отчетливое раздражение от того, что беженке из Сербии дали государственную стипендию. Я выиграла все, что можно, обыграла всех, кого можно, я первая ракетка страны в нескольких возрастах – и тем не менее очевидно: некоторые родители считают несправедливым, что институт помогает иностранному ребенку с неуравновешенным отцом, который гремит металлической решеткой, чтобы сбить соперниц своей дочери, когда они подают.

– Она пять минут назад приехала в Австралию и уже получила все это, – слышу я, когда один из отцов жалуется ведущему тренеру. – Это нечестно.

Я очень расстраиваюсь из-за такой неприкрытой враждебности ко мне – ребенку, который за свою жизнь уже дважды спасался бегством и еле-еле может позволить себе ездить на тренировки. Почему они не могут просто заботиться о себе и своих детях? Я не могу понять, расизм это или обычная зависть.

Папе трудно даются новый язык и культура, и он с самого начала ощущает нас жертвами дискриминации. Он понимает, что другие теннисные родители считают, что мы заняли место их детей. Это становится еще очевиднее, когда некоторые из них не разрешают своим детям тренироваться со мной в «Уайт Сити».

Но среди этих враждебно настроенных родителей есть Дэвид и Морин Колдервуд – родители Бри. Морин Колдервуд воспитала своих детей в христианском духе: «Будьте к окружающим добры и не завидуйте», – говорит она им. И она делает то, чего не делает никто из родителей в «Уайт Сити»: организует нам с Бри совместную тренировку каждое воскресное утро. Так Бри, моя самая принципиальная соперница, становится моей соратницей. Она очень добра ко мне, и я стараюсь отвечать взаимностью, но мне нужно следовать папиным правилам, а значит, дружить мы не можем. Я хотела бы, но мне нельзя. Когда мы выбираемся в небольшую командную поездку, мы с Бри болтаем и проводим время вместе, но по возвращении в Сидней под наблюдением отца мне снова приходится закрываться. А ведь мне так хочется завести настоящего друга. Я понимаю, что ей, должно быть, трудно тренироваться в такой обстановке, но она стоит на своем. Ее доброта сильнее соревновательного инстинкта.

Двухлетняя сестра Бри, Тайра, подружилась с моим шаловливым четырехлетним братом Саво. Они с мамой по выходным иногда ездят на тренировки вместе с нами. В такие субботы, пока мы тренируемся, дети веселятся и валяются на сочных газонах, высаженных вдоль реки. Я иногда замечаю их при смене сторон, но в основном я сосредоточена на теннисе.

Когда нам с Бри надо ехать в «Теннис Уорлд» в Эппинге – на вторую базу нашей команды, – Морин забирает нас с папой на станции Стратфилд. Добираться туда на общественном транспорте очень тяжело, к тому же нужно ехать на такси, что для нас слишком дорого. Если Морин видит, что мы с папой обратно идем под дождем, она всегда окликает нас и подвозит до вокзала. Она очень добрая и понимает, что мы еле сводим концы с концами. Когда мы играем в Сиднее, иногда она просит у папы разрешения сводить меня на ужин.

– Ладно, иди с ними, иди, – разрешает он мне.

Он очень хорошо относится с Колдервудам и доверяет им, чего не скажешь о большинстве людей из «Уайт Сити» – к ним он относится с опаской. На ужинах с ними я на несколько часов притворяюсь членом их счастливой семьи. Мы шутим, а я съедаю большую порцию спагетти болоньезе, которым они угощают меня в загородных итальянских ресторанах. Для меня это глоток свежего воздуха после домашних ужинов, во время которых никто ничего не говорит, лишь бы отец не взбесился и не начал швыряться едой, а то и самим кухонным столом.

На Рождество 1995 года Морин дарит Саво раскраску, которой он очень радуется. Дома мы с трудом наскребаем деньги на рождественскую елку и подарки. Но я к тому времени уже постоянно выигрываю мелкие турниры в Сиднее и округе, так что скопила немного призовых и купила Саво подарок сама.

* * *

К началу 1996-го я уже играю в теннис так, как никто в моем возрасте не играет: жестче и увереннее кого-либо. И хотя мои тренеры говорят, что я нереально талантлива, периодически я не справляюсь с давлением, которое испытываю от необходимости постоянно угождать отцу. Первый гадкий признак этого – на корте я перестаю играть честно.

Испытывая это чудовищное давление и связанный с ним страх, я начинаю делать ужасные вещи – жульничать на тренировках. Я делаю это, только когда он не видит, а ситуация на корте критическая. Я понимаю, что, если он меня поймает, он осатанеет и мне влетит так, как и не снилось. Он изобьет меня так, что у меня зубов не останется. В этом вопросе он тверд: на корте я всегда должна бороться честно. Но мой страх перед ним так велик, что, когда его нет поблизости, я говорю, что мячи моих соперниц, приземлившиеся близко к линии, ушли в аут[1]. Я делаю это потому, что, если он вернется и увидит, что я не выигрываю, я буду в полном дерьме.

Мне стыдно за эту новую привычку. Я не такая, я ненавижу свое вранье. Ненавижу человека, в которого превращаюсь. Я понимаю, что поступаю плохо, но в конечном счете я готова на что угодно, лишь бы не встречаться с его коричневым ремнем.

Мои приемчики, конечно, приводят моих соперниц в ярость. Они чувствуют себя обворованными. Обманутыми. И они правы. Я вообще на корте держусь совсем не дружелюбно. Я нагнетаю давление. Ни одного очка просто так не отдаю. Если я расслаблюсь хоть на мгновение и позволю сопернице выиграть очко, как они делают это друг с другом, меня изобьют. Отец продолжает меня бить, унижать и плевать мне в лицо, когда не видят другие игроки, а мать – присутствовать при этом и молча наблюдать. Какие бы гадости он мне ни говорил, она никогда – никогда! – не вмешивается. Ни разу она не сказала ему перестать втаптывать меня в грязь. Иногда его слова так же болезненны для меня, как и его удары.

«Ты сука».

«Ты шлюха».

«Ты проститутка».

«Ты тупица».

«Ты безнадежна».

Мне всего 12 лет, и такое обращение травмирует меня не меньше, чем его зверские пощечины или удары его ремня. И мне кажется, что с каждым днем он становится все более жестоким.

Никто из моих соперниц не знает, с чем мне приходится мириться. Они не знают, что за каждый неудачный розыгрыш меня могут избить или плюнуть в лицо, так что они видят меня просто как безжалостную соперницу. Но я такая и есть. Под наблюдением отца я просто не могу позволить себе играть иначе. Кому-то из детей я кажусь надменной и грубой. На самом деле я совсем не такая, просто я оградила себя от них стеной. Для меня это единственный способ справиться со своей жизнью.

* * *

В феврале 1996-го, через полтора года после нашей эпической битвы при Канберре, мы с Бри снова играем друг против друга – на этот раз в чемпионате страны до 16 лет. Бри – пятнадцать, и она на три года старше меня. Она легко берет первый сет; я цепляюсь и в борьбе выигрываю второй. В решающем я тоже побеждаю и выигрываю титул. Бри, как всегда, великодушна, несмотря на поражение. Она поздравляет меня и обнимает.

После турнира мы с Бри едем на сбор в Институт спорта Австралии (AIS) в Канберре. С нами едет еще одна теннисистка – Алисия Молик. Мы трое – лучшие юниорки страны.

В день отъезда папа дает мне десятидолларовую купюру. Я знаю, что это его последние десять долларов. «Это на еду и воду в случае необходимости», – говорит он. Отдав эти деньги мне, моя семья осталась без ничего на неделю. Я твердо знаю, что даже не разменяю банкноту, и сделаю все, чтобы привезти деньги обратно. Я понимаю, как много это будет значить для отца. Но, разумеется, я очень рада уехать из дома. Для меня это отдушина.

В AIS очень круто. Это роскошный комплекс, и я очарована спортсменами из других видов, которые там занимаются, особенно миниатюрными мускулистыми гимнастами. Мне так любопытно, что я даже иду посмотреть их тренировки. Они потрясающе атлетичны и нереально талантливы. Еще мы ходим смотреть на гандболистов и пловцов. Вокруг бассейна, где готовят олимпийцев, мы бегаем на своих тренировках. Наш сбор длится две недели: мы много тренируемся и хорошо едим.

Мне нравится общаться с девочками, особенно с Бри. Мы хорошо ладим. Свободное время мы проводим вместе и иногда ходим к торговым автоматам. У девочек полно карманных денег, и они покупают леденцы, чипсы и лимонад, но мои десять долларов остаются у меня в кармане. Я не трачу ни цента и по возвращении домой с гордостью возвращаю деньги папе. Он убирает их в бумажник, а потом спрашивает, чему я научилась в AIS.

Вернуться домой было тяжело, потому что там меня ждал мой обычный ад – жизнь, полная боли, давления и бесконечного напряжения. Я спрашиваю себя: «Я ужасный человек, раз не хочу возвращаться к родному отцу?»

* * *

Обо мне узнают важные теннисные люди. Крэйг Миллер звонит Уолли Масуру и приглашает его в «Уайт Сити» посмотреть на меня. Когда я знакомлюсь с Уолли, он только завершил карьеру профессионального игрока, двумя годами ранее побывав 15-й ракеткой мира.

Масур проводит тренировку с нашей командой, и он, как рассказал мне Крэйг позднее, ошеломлен моим талантом. Он говорит, что я развита не по годам и по игре, и по психологии. Конечно, Уолли узнает и о моем отце – он, как и всегда, снует поблизости, накручивает круги вокруг корта. После тренировки Уолли ждет его, чтобы познакомиться. Отец с сердитым видом остается где-то в укрытии.

Я начинаю заниматься отдельно с Масуром. Он чудесный и очень спокойный. Я прекрасно знаю, как он талантлив и чего добился[2]. На одной тренировке он поднимает сетку повыше, чтобы научить меня придавать моим плоским ударам больше верхнего вращения. Через две недели нашей работы отец его за это увольняет.

– Иди скажи Уолли, что ты с ним все, – говорит он мне сразу после очередной тренировки.

Я в таком шоке, что практически отказываюсь. Но, конечно, приходится послушаться. Потом я чувствую себя ужасно. Масур отреагировал спокойно, но я вижу, что он удивлен. Я очень расстроена – он так мне нравился.

Потом теннисный босс Нового Южного Уэльса Барри Мастерс звонит агенту из IMG Брайану Клуни и говорит, что он должен приехать посмотреть на феноменально одаренного ребенка, «которого ждут великие дела», как он любит выражаться. Но для меня не имеет значения, что думают другие, важно только то, что думает мой папа.

Брайан приезжает и приходит на мою тренировку. После нее мы с папой встречаемся с ним в офисе Барри. Брайан – крупный доброжелательный парень с мягким голосом. Он доходчиво объясняет, почему хочет меня представлять. IMG, говорит он, – всемирное спортивное агентство, которое работает с лучшими игроками планеты.

– Дженнифер Каприати – наш клиент, – замечает он с гордостью. – Неспроста все топ-игроки приходят к нам и остаются с нами. Мы представляли Крис Эверт, Мартину Навратилову и Билли Джин Кинг на всем протяжении их карьер.

В пользу Брайана говорит то, что приоритет IMG – благополучие их клиентов.

– Мы гордимся тем, какой заботой окружаем наших клиентов: предоставляем им лучших тренеров, составляем персональные планы развития и сбалансированные графики для наших юниоров.

Когда Брайан заканчивает свою презентацию, отец выглядит совершенно безразлично. Мы сидим в тишине не меньше минуты – слышен только стук теннисных мячей, раздающийся снаружи. Брайан смотрит на отца в ожидании ответа, какого-то сигнала.

Но мой отец еще до начала встречи все объяснил мне: я должна попросить денег. Сказать, что мы подпишемся с IMG только при условии, что они сразу нам заплатят, потому что мы на небывалой мели. Я заговариваю первой. Объясняю, что переговоры будут идти через меня, и перевожу все, что говорил мне отец. Как он и велел, я не хожу вокруг да около и сразу обозначаю нашу позицию.

– Какие у вас финансовые гарантии? – спрашиваю я Брайана. – Вы же заплатите за то, чтобы представлять меня?

Брайан обескуражен.

– Мы не предоставляем финансовых гарантий, – отвечает он. – У нас нет такой практики. Мы – ведущее агентство мира в области спортивного маркетинга. Мы обещаем нашим клиентам лучшие из возможных условий при заключении контрактов в будущем, но на данный момент я не могу дать никаких денежных гарантий. Что я могу гарантировать – это то, что в перспективе мы поможем вам заработать больше, чем какое-либо другое агентство.

На это я отвечаю ему то, что мне велел ответить отец:

– Без финансовых гарантий ваше предложение нас не интересует.

Встреча закончена. Мы с папой быстро встаем и уходим. Я расстроена, что не буду в IMG. Брайан мне очень понравился и показался человеком, который хорошо бы о нас позаботился. Но, как и всегда, мое мнение ничего не значит.

* * *

Руководство Института спорта Нового Южного Уэльса назначает совет, посвященный мне и моему отцу. Из-за него они не могут рассчитывать на меня. Он заставляет меня в последнюю минуту отказаться от командной поездки в Дарвин, так что я просто не приезжаю в аэропорт. Иногда он ни с того ни с сего решает не отпускать меня на другие региональные соревнования, иногда – на аттестацию по физподготовке. И я просто не приезжаю. Так, сначала я пропускаю соревнования Женской спортивной лиги, а потом – даже тренировки с Крэйгом. И все это – по указаниям отца.

Позднее я узнаю, что на этих совещаниях в «Уайт Сити» меня называют трудной и говорят, что я отказываюсь сотрудничать. Я понимаю, что этих людей раздражает поведение и моего отца тоже. Некоторые говорят, что мы с ним подрываем теннисный кодекс чести. Припоминают сомнительные ауты, которые я фиксирую на тренировках, а также то, как он отвлекает моих соперниц, дребезжа металлическим ограждением у них за спинами. И это не говоря о его привычке выпивать на турнирах и хаосе, который он постоянно вызывает своим присутствием.

Тренеры, боссы программ развития игроков да и вообще весь теннисный истеблишмент обеспокоены. У меня невероятный талант, но с моим отцом не оберешься мороки.

Отстранить ее? Или его? Что делать?

Но ничего не происходит. У них много лет не было такого таланта, как я, так что они оставляют все как есть.

* * *

В начале 1997-го мне 13 лет, и мне дают wild card на юниорский Australian Open в Мельбурне[3]. К тому времени я уже знаю, что отец плохо реагирует на мою эмоциональность, так что встречаю эту новость без энтузиазма, подобающего такому событию. Его насилие надо мной не только физическое и эмоциональное – еще он высасывает из меня жизнь. Из-за его ежедневных тирад я напрочь истощена эмоционально. Так что это приглашение я воспринимаю просто как очередной шаг в нужном направлении, как то, что и должно было произойти, как галочку, которая и должна была появиться напротив моего имени. Что бы я ни выиграла и какого бы впечатляющего результата ни добилась, он всегда говорит: «Ничего особенного не произошло. Нужно двигаться дальше».

Я проигрываю во втором круге девочке из посева. Отец недоволен результатом и напивается до беспамятства. Он продолжает пить, пока мы в гостиничном номере собираем вещи. К тому времени, когда мы добираемся до автобусной станции на Спенсер-стрит, он уже цепляется к прохожим и кричит. Он выглядит как сумасшедший. Я даже начинаю держать от него дистанцию – пересаживаюсь подальше и делаю вид, что я не с ним. Он ведет себя просто безобразно. Мне еще никогда не было так стыдно за него. Я горю от стыда.

Но я не плачу. Я еле сдерживаю слезы, но не плачу, потому что знаю, что тогда ему точно сорвет крышу. Он скажет, что своими слезами я его «предаю», что я жалкая. Назовет меня соской. Так что я держусь из последних сил, пока он вопит, а все вокруг нас оборачиваются на орущего психа, который еле стоит на ногах. Вскоре приходят сотрудники вокзала и решают, что Дамир Докич не сядет в автобус в Сидней.

Непонятно, что нам делать теперь. Отец зол и наматывает круги, разговаривая по телефону с мамой и возмущаясь, что нас не пустили в автобус. Он пытается найти нам билеты на самолет. Денег у нас нет, но после трех телефонных звонков он занимает нужную сумму, и мы их покупаем. Понятия не имею, как мы будем за них расплачиваться. Для нас это непозволительная роскошь.

На ночь в отеле у нас нет вообще ни цента – все ушло на билеты. Даже на еду мы наскребли с трудом. Вокзал постепенно пустеет и погружается в мертвую тишину, нарушаемую только прибытием нескольких ночных поездов. Уборщики подметают и моют полы. Мы с папой голодные и уставшие. Он не прекращает ругаться на меня. В своем пьяном угаре он мелет без умолку. Он во всем обвиняет меня, хотя из автобуса нас выгнали из-за него.

– Это все ты виновата, – он плюет в меня. – Ты не работаешь так, как должна, чтобы вытащить нас.

Через несколько часов он наконец замолкает. Мы оба засыпаем на полу рядом с нашим багажом и моей теннисной сумкой. Мы спим всего два-три часа, до первого автобуса в аэропорт. Оказавшись в самолете, я сразу засыпаю, изможденная его бешенством.

* * *

К марту 1997 года мой талант в Австралии уже признан настолько, что меня впервые отправляют на международные соревнования – в Японию. Вечером накануне отъезда в Токио я раскладываю свою желто-зеленую форму на маленькой кровати, где сплю вместе с братом. Обживаясь в Сиднее, мы постепенно покупали мебель – местный магазин открыл нам долгосрочный кредит без первоначального взноса. Возможность представлять свою страну вызывает у меня восторг, а к тому же я еду одна – в смысле, без отца. Родителей в эту поездку не берут, но он меня все же отпускает, потому что международные соревнования покажут мой настоящий уровень. Я не могу дождаться того дня, когда уеду от него.

Я приезжаю в аэропорт Сиднея в радостном предвкушении нашего рейса, но и на нервах. Я рассматриваю других игроков-юниоров, стоящих в очереди на регистрацию. Они все старше меня минимум на три года и выглядят высокими и уверенными в себе. Еще они выглядят сплоченной группой – такой крепкой теннисной бандой, которой неинтересны чужаки вроде меня. Их лица мне знакомы – я помню их с региональных турниров: это золотая молодежь австралийского тенниса.