Шкипер Юша. Зверские детективы из зоопарка

— Это вы после встречи с князем говорите, дядя Толя? — изумился я. — Нас там чуть не закопали, а тут — какая-то Львовна.

— Не знаешь ты женщин, Шурик, — сурово отметил дядя Толя. — С такой свяжись — вечная каторга за радость покажется. Ну что, не видать «лексуса»? Пешком-то она точно нам на хвоста не сядет…

Так завершался мой очередной день практики в мокропаханском зоопарке.

Байки из зоопарка. Дело о похищенном страусе

Гуляш без намордника,

или

Зачем мусоров вымачивают в уксусе

Сказать, что день мой с утра не задался — всё равно как сообщить, что пациент слегка умер. Уже у входа на главной аллее зоопарка я столкнулся с бешеной Валей — рыжей девахой лет тридцати пяти, смотрительницей за разными тиграми, гепардами и прочей сволочью кошачьего семейства. Валя неслась невесть куда с пустым оранжевым пластиковым ведёрком и красной шваброй.

— Ты чего здесь отираешься? — выпучив огромные зелёные глаза, заверещала она. — Давай шустро к вольеру со страусами, там такооое!!!

И помчалась дальше, даже не намекнув, какое там такое и что оно сотворило в страусином загоне. Одно понятно: если у тебя на пути ведьма с пустым ведром, хорошего ждать нечего. То, что Валька ведьма — тут и к бабке не ходи. Во-первых, рыжая. Во-вторых, глаза зелёные. Только за одно это в средние века сжигали на костре. В-третьих, чёрная пантера Аглая только Вальку к себе подпускает. А Аглая — это вам не какой-нибудь кот Барсик. Положим, Валька её с рождения через соску кормила и выхаживала, как собственного пупсика. Но когда двухметровая кошака цвета ночного кошмара лежит, опустив рыжей Вальке голову на колени и обе чё-то там между собой мурлычут — я вам скажу, картина не для слабых духом.

Директор Гликман уже несколько раз запрещал Вальке такие фокусы откалывать, возмущался и кулачонками тряс:

— Болотникова, ты в своём уме?! Для тебя что, инструкций не существует?! Эта хищница когда-нибудь сожрёт тебя в порыве страстной любви, а меня ей заодно скормят — за отсутствие бдительности!

Но что той Болотниковой до Гликмана? Она только зыркнет (нежно так, типа извиняется), — и Семён Исаевич лишается дара речи. Сам слышал, как он шкиперу Юше признавался:

— Толик, вот как будто раскалённый лом в горло воткнули: язык распухает, даже мявкнуть не могу!

И ещё у Вальки, когда она слегка звереет, один глаз в цвете меняется — на серо-голубой. Меня Юша предупреждал: при таком раскладе дёргай подальше, пока при памяти. Превратит тебя в какого-нибудь таракана или гниду болотную — и до свидания, мальчики, постарайтесь вернуться назад. Как любит выражаться шкипер: "были пренценденты"…

Да шут с ней, с Валькой. Предчувствуя большие неприятности, я зачесал в сторону страусиного вольера.

Уже издалека в утреннем тумане нарисовался тревожный кордон из суровых полицаев. Их вид меня вообще угнетает, а когда они являются толпой с дружеским визитом — напрочь убивает всякий вкус к жизни. Мой пропуск они изучали так, словно разоблачили ливийского террориста (или какие там ещё бывают?). Сейчас будут ощупывать за разные места, чтобы обезвредить пояс смертника. Может, так бы дело и повернулось, если бы не чей-то голос издалека:

— Горохов, не мурыжь мальчонку, ему можно!

Верзила неохотно отошёл, но в его мутном взоре читалось, что подозрения с меня не сняты. Я глянул в сторону таинственного голоса и увидел шкипера, скорбно сидевшего на полусогнутых в пустом загоне, а рядом с изваянием конвоира — здорового мужика в джинсах, бежевой рубашке и чёрной кожаной куртке. Будь он даже в одних трусах с сердечками, всё равно выпирало что-то до неприличия оперативное и где-то даже розыскное. Дядя Толя в этих случаях Пушкина цитирует:

И менторкрылый херосим

На перепитье мне явился…

Есть такая тварь в его шкиперской мифологии.

Стряхнув с себя философскую чешую, я предстал перед Юшей и ментом.

— Шурик, — не поднимая головы и боднув в мою сторону маковкой пятнистой лысины, хрипло представил меня Юша кожаному типу.

— Этим всё сказано, — хмыкнул тот и кивнул.

Ухмылка меня сильно зацепила, и я огрызнулся:

— А вы сами кто?

Вместо стандартного — "конь в кожаном пальто" тип отреагировал серьёзно:

— Майор Левашов, Евгений Петрович. Следственный отдел полиции Советского района.

— А что случилось? — я глянул на согбенного Юшу, так и не сменившего позу орла, и осторожно высказал догадку: — Вы что, Анатолия Ефимовича арестовали?

— Совсем офонарел киндер, — грустно прогудел Юша и скорбно глянул на майора. — А ведь это — наша смена… Не дай Боже, твоя.

— Да что происходит? — повторил я, тревожно нахохлившись.

Юша тяжело поднялся, хрустнул костями и отряхнул мятые штаны неопределённого цвета.

— Страус пропал, — коротко сообщил он.

— Фактически говоря, страусёнок, — дополнил майор.

— Фактически говоря, страусиха, — завершил мрачную картину шкипер Юша. — Лизавета.

— Как — пропала? — растерялся я. — Сбежала?

Это было странно. Вечером после закрытия зоопарка страусов запирают в птичнике. Там две отдельные секции для каждой семьи и ещё несколько на всякий пожарный. По именам я этих птах слабо помню, они мне не родственники. Но знаю, что у одной семьи есть детёныш, эта самая Лизавета, а другая семейка — бездетная. Вообще-то у страусов процветает многожёнство. Две-три самки на одного мужичка. И плодятся они, как кролики. Одна кладка бывает до 60 яиц. Куда эти яйца девают, я пока не разобрался. Может, в другие зоопарки, может, в магазины продуктовые. Одно яичко на полтора килограмма тянет, целую ораву можно омлетом накормить. А нашему зверинцу лишние страусы без надобности. У нас их, считая Лизавету, семь штук. В каждой семье по две мамки. Лизку отселили в отдельную секцию: собирались ей тоже со временем супруга подыскать. А что если на неё уже накатила пора половой зрелости, в башку сперма стала бить? Вот и решила девица пуститься во все тяжкие.

— Юша считает, что не сама она сбежала, а кто-то её спёр, — сообщил мне майор. — А что, Ефимыч, страусов жрать можно или как?

— Чего ж их не жрать? — хмуро откликнулся шкипер. — Мы на зоне даже овчарок конвойных жрали. Это когда я на северах срок мотал. Главное — приманить, чтобы дубак не заметил. Конвойник, в смысле. Они, по ходу, дурные, эти овчарки. Злобные, твари, но тупые. Хотя вкусные… Мясо полезное, особенно для тубиков.

— Что с вас взять, — усмехнулся кожаный. — Вы, говорят, и людей в лагерях жрали.

— Было дело, — признался Юша. — Но в основном — мусоров. Только их долго в уксусе надо вымачивать, дюже вонючие… Не то что овчарки. Собака — хавчик изысканный. Мы их так и называли — гуляш без намордника.

— А что, бывает гуляш в наморднике? — весело уточнил следак.

— Бывает… Когда ваши псы конвойные надевают шлемы, опускают на рожи пластиковые забрала и молотят резиновыми дубиналами по чём ни попадя. Гуляш по коридору, отбивная по рёбрам. Вот такое, Шурик, меню лягашеское, — обратился шкипер уже в мою сторону.

— Хороший у нас с тобой разговор получается, Анатолий Ефимович, — заметил следак. — Душевный.

— Это как водится…

О хирургах, козлах недоеных

и полёте страуса над Африкой

Версия с похищением Лизаветы казалась мне маловероятной. Какому болвану придёт в голову ночью тайком пробираться в зоосад, чтобы утянуть страуса?! Тем более эти птахи незнакомцев не жалуют. Только знакомцев типа Раиски Сигизмундовны, здешней смотрительницы. Вообще-то Раиска никакая не Сигизмундовна, её так прозвали за пламенную любовь к страусу Сигизмунду, папашке невесть куда сгинувшей Лизаветы. Эта троица вечно вместе кучковалась, за что Раиске постоянно доставалось от главной птичницы — начальницы орнитологического отдела Светланы Семёновны.

Сомнения я попытался изложить дяде Толе и следаку, но Юша сразу меня заткнул, махнул своей здоровенной медвежьей лапой:

— Шурик, не гони гамму, тебя только не хватало. Менты уже всё накопали, что смогли. Дверь в вольер взломана. Следы борьбы на земле остались, даже перья. Тащили тушку два бугая, если верить ихнему криминалисту. Но чётких отпечатков подошв не осталось. Старый приём, им ещё уркаганы пользовались в царские времена: обувку тряпьём обматывали, чтобы чисто работнуть и не натоптать.

— А то теперь не так, — хмыкнул подошедший эксперт-криминалист, сутулый мужчина с тоскливым взглядом сахалинского каторжника. — Только всё проще: на ноги — бахилы больничные, на руки — хирургические перчатки. Таких домушников и называют "хирургами". Но эти точно не хирурги. Хотя перчатки у них тоже были, я думаю. Потому что пальчиков нигде не видать. Но собачки страусиную тушу унюхали. Ребята уже по следу пошли.

И криминалист побежал вдогонку следственной группе.

— Вот тебе и гуляш без намордника, — заметил кожаный следак.

— Женя, не драконь, — поморщился дядя Толя. — Майор, блин, Пронин. Толку с вашей своры, как с козлов недоеных. Вы меня уже пару раз чуть не упекли: то за кенгурят побитых, то за лебедей… Я у вас дежурный душегуб. Хоть Лизку-то на меня не вешай, страусиного бога побойся.

Полицист сильно смутился и не нашёлся, что ответить, кроме традиционной отмазки "кто старое помянет". Но это бормотание перекрыл плач Сигизмундовны на плече Семёновны. Главный орнитолог утешала молоденькую кипершу недалеко от страусиных кормушек. Рядом терпеливо топтался долговязый парень из свиты майора Левашова.

— Надо Светлану поспрошать, — сказал Юша. — Я по страусам не особый спец, а вопросы есть.

— На всякий случай, следствие веду я, — напомнил Левашов.

— Так то на всякий случай. А раскрывать, как всегда, придётся мне. Так что под ногами не путайся.

От такой наглости майор снова растерялся, но отвечать не стал, а быстро засучил длинными полицейскими ногами из вольера и далее по дорожке в сторону камышей, откуда доносился собачий лай и отдалённый русский мат.

Долговязый парень отлепил Раиску от начальницы и занялся опросом смотрительницы. А Юша взялся за главного орнитолога.

Возраст Светланы Семёновны колебался между сорока и пятьюдесятью. По-иностранному называется — волатильный: слёту не угадаешь, особенно под косметикой. Дядя Толя зачирикал с птичьей начальницей по-отечески.

— И что ты обо всём этом мыслишь, свет очей моих? — спросил он.

— Да что тут мыслить, Анатолий Ефимович… Сколько ни мыслю, ничего намыслить не могу. Пусть вот они мыслят, — Светлана Семёновна кивнула в сторону долговязого.

— Они намыслят… Ты мне, Светочка, один вопрос проясни. Как такое может быть, чтобы эти нехристи к Лизавете подкатили и уволокли её без проблем?

— А никак. Взрослый страус человека ударом ноги может насмерть зашибить, но и Лизонька, хоть ребёнок, так припечатает, что добавки не потребуется. В ней всё-таки 76 килограммов.

— И я о том же, — по Юшиной лысине пробежала мелкая рябь: мыслительный процесс набирал обороты. — А главное: как эти ушлёпки Лизавету из птичника выманили? Внутри домика следов схватки нет.

— В помещении Лизонька их бы близко к себе не подпустила. Да и остальные птицы возбудились бы. Знаете, какой у страуса голос? Особенно в брачный период. Почти как у льва! — голос учёной птичницы наполнился гордостью.

— Тогда как на воле к ней сумели подкрасться?

Светлана Семёновна задумалась.

— Если бы мы были в Африке, я бы на ваш вопрос смогла ответить, — раздумчиво протянула она, растворяясь мыслями в экзотических далях. — Если бы мы были в Африке…

— Можно подумать, мы не в Африке, — буркнул шкипер. — Кругом одни бабуины. Светочка, давай, по ходу, отрешимся от реальности. Воспарим, как страусы.

Да шкипер у нас поэт, удивлённо подумал я.

— Страусы не летают, — укоризненно заметила орнитолог.

— Зато шурики бегают, — Юша зыркнул на меня суровым взором. — Киндер, нырни-ка в камыши за мусоршмидтами.

— За кем? — не понял я.

— За полицаями! Слыхал, как оттуда бобики лаяли на два голоса? Разнюхай ситуёвину, потом мне расклад прояснишь.

— А если меня не допустят? — засомневался я.

— Не делай мне шапито! — Юша начал закипать. — Притулись к Левашову, который по недогону корчит из себя следака. И нарисуй на лбу два на два.

— Как это?

— Каком кверху! Узколоба изобрази: два пальца ввысь, два пальца вширь. — Шкипер для ясности продемонстрировал измерения на собственном лбу сомкнутыми указательным и средним пальцами. — Да не напрягайся: и без того видать, шо не Миклуха Маклай. Вали, говорю, пока ветер без кирпичей. Не тормози процесс.

С дядей Толей не поспоришь. Мне тоже жуть как хотелось воспарить страусом над Африкой, но пришлось плестись в болотные заросли.

Погоня в камышиных джунглях,

или

Плыви ты, моя лодка блатовская

После вылазки с охотничьей группой ментов, которые вынюхивали на неведомых дорожках следы невиданных зверей, я вернулся в родной до боли зоосад. Будь они прокляты, неведомые дорожки. Тут вот какое дело: вольер со страусами находится недалеко от озера. Водоем вполне приличный, несколько гектаров. Когда в тридцатые годы было решено потешить Паханск гигантским зоопарком, сталинские землемеры хотели поместить это природное озерцо в центре зверинца. Однако передумали: сразу за озером начинались небритые буераки да косогоры, борьбу с которыми отложили "на потом". И притулили водоём с краю зверинца, у ограды. Когда это "потом" наступит, я не ведаю, но холмы и овраги до сих пор не потеряли девственной непорочности. Или, как выразился бы наш военрук, "рэльеф местности не претерпел изменений". При старом советском режиме здесь проводились детские военные игры "Зарница". Ещё отец мой в них участвовал, юный пионер Володя. Гоняли школьники друг за дружкой и штурмовали высоту Огурец. К слову: высота Огурец для офицерской касты — почему-то место священное. Наши преподы на военной кафедре до сих пор отмечают её на всех топографических картах. Слово "огурец" у них самое популярное после слова "курвиметр".

Петлять с полицаями мне пришлось изрядно. Озерцо поросло камышом, но со стороны зоопарка берег выкошен и зачищен, поросли служат только для экзотики. Рядом — широкая поляна, летом посетители любят устраивать тут пикники с закусью и возлияниями. А берега по-над оградой никто не трогает, камыш здесь густой, выше человеческого роста. В эти заросли я и нырнул, свернув с асфальта.

Оказалось, камышиные дебри прорезает топкая тропинка, камышинами же и выложенная. Охранник зоопарка Миша Дронов, по кличке До-до, пояснил мне, что под настилом — куски строительных плит, щебень и ещё какая-то дребедень, так что трясина нас не засосёт. Лично мне эта версия показалась хлипкой, судя по чавканью под ногами. Левашова она тоже не убедила. Наша обувь промокла насквозь, майор потерял былую весёлость и всю дорогу "некошерно матерился", как заметил бы директор Гликман.

Правда, на тропинке опера подобрали остатки какой-то тряпки — возможно, бывшего полотенца. От тряпки несло водкой. Видимо, её обильно проспиртовали перед тем, как поджечь и выбросить. Надеялись, что рушничок сгорит дотла. Но не сделали сноску на сырость: истлевшие лохмотья частично сохранились.

— Ночные крадуны бросили, — решил Левашов. — Наверно, собак хотели сбить со следа.

К счастью для собак и майора, след снова удалось взять по ту сторону озерца. Между зарослями и оградой пролегала полоска суши метра четыре в ширину. Овчарки довели нас до бреши в заборе из сетки-рабицы, через этот проход мы и выбрались за пределы зоопарка.

Майор пронзил гневным взором Мишу До-до, и тот скукожился, как урюк.

— Вам сколько раз вот за это выносили частное определение?! — Перст кожаного следователя ткнул в дыру, которую прогрызли в сетке неведомые насекомые — не без помощи кусачек и прочего инструмента. — Насточертели уже китайские предупреждения. Сажать вас надо. В одну клетку с вашими питомцами.

— Я человек маленький, — буркнул двухметровый Миша. — А забор постоянно латают. На капитальную ограду бабок не хватает.

— Дедок подключите! — рявкнул майор. — И не смей называть этот драный бредень забором! На ограду со стороны главного входа у вас почему-то бабок хватило.

Группа снова ринулась вслед за собачками, натянувшими поводья.

Не буду рассказывать, как мы ползали по буеракам и карабкались по склонам. Несколько раз, судя по следам, сладкая парочка останавливалась, чтобы отдохнуть. Последний раз в лесополосе у трассы. На трассе овчарки след, естественно, потеряли. Чего там, на трассе, вынюхивать? Продавцов полосатых палочек?

За время поисков полицаи подобрали несколько страусиных перьев, но майора в кожанке находки не впечатлили.

— Три пера — и ни хера! — резюмировал он, вызвал по рации полицейские легковушки, и группу как ветром сдуло.

А я потопал откуда пришёл.

Юшу я отыскал на берегу озерца, у заветной поляны, которую уже облюбовала весёлая семейка первых посетителей. Шкипер взобрался на огромный пень и рассматривал водную гладь через окуляры морского бинокля. Чистый адмирал Ушаков. Интересно, где он бинокль раздобыл? Спрашивать я не решился, а просто изложил дяде Толе в подробностях историю скитаний с ментами.

— Тропинку я тоже обследовал, — заявил Юша. — Нашёл две Лизкины ресницы.

— Ресницы? — меня поразила шкиперская зоркость. — Как же вы их разглядели?

— Да не ослеп пока. Ты видал, какие у страусов ресницы? Глянь при случае. Это такая птица, от неё ничего зря не пропадёт. И мясо, и перья для шляп, и ресницы накладные для баб, и яйца для мужиков… То есть яйца — они для всех яйца.

Короче, есть чем поживиться. Но ведь ментовские мурзики ресницу от зубочистки не отличат.