Шкипер Юша. Зверские детективы из зоопарка

Я и сам бы не отличил, однако огорчать Юшу не стал. Меня интересовал другой вопрос:

— Дядя Толя, а что вы Левашову про каких-то кенгурят говорили, про лебедей? Типа он вас посадить хотел.

— Да дела прошлые. У нас как-то кенгурят Беннета палками забили. Прикатил кожаный со своим выводком, сходу стали шить мне дело. Бывший зэк — самое то. Пока следствие шло, кто-то ещё и пару лебедей свинтил. За малым меня под расстрел не подвели. Хорошо, вышку давно отменили. По ходу, пришлось извертеться на пупе. Нашёл я им душегубов. Шелупонь местная, малолетки. И хрен с них спросишь, одни детдомовские, у других родаки — алкаши… Короче, айда за лодкой.

— За какой лодкой? — обалдел я от неожиданного разворота беседы.

— Шурик, не дрочи на природу, она и так задрочена… За обычной лодкой, из сарайчика. Лужу будем обследовать.

— На какой предмет?

— На тот, из которого ты только ссать умеешь! — зло отрезал Юша.

С лодкой вышла небольшая заминка.

— Фуцан ты дико воспитанный! — орал Юша, когда я пытался водрузить лодочный киль себе на плечо. — Днищем кверху! Переворачивай, дятел! Ты что, никогда лодок не носил?

Судя по всему, людей, не таскавших на себе лодок, шкипер не ставил ни во что.

— Ох, студент, студент… — вздыхал он уже в лодке, глядя, как я работаю вёслами. — Левее загребай!

— Вы и по лодкам спец, Анатолий Ефимович, — хмуро огрызнулся я. — И как носить, и как грести…

— Здрасьте вам! — дядя Толя поглядел на меня, как на недоношенного. — В казачьем-то краю… Казаки — народ рыбачий. И разбойничий. Не зря кармаши свой промысел рыбалкой называют. А гаманца из ширмы насунуть — это у них значит "выудить". К тому ж босяки на юге всегда у речки ночевали, под лодками. И стирами там шлёпали, и толковища устраивали. Милое дело… — И он с неожиданным задором врезал:

А домик наш под лодкою у речки,

А речка та по камушкам течёт.

Зачем пахать на дядю? Карты, девки -

По нашей жизни это всё — большой почёт.

Плыви, плыви ты, моя лодка блатовская,

Плыви, куда течением несёт;

Эх, воровская

да жизнь такая,

Что от тюрьмы никто нигде нас не спасёт!

Он оборвал песню и поглядел на меня с недоумением:

— Не слыхал разве?

— Нееет…

— Хороший из тебя муж выйдет, — одобрил Юша. — Мечта любой халявы. Слепоглухонемой капитан дальнего плавания.

Он снова воткнул глаза в бинокль и принялся что-то высматривать, бурча под нос:

— Что ж они, с собой её уволокли? А тряпку бросили? В камышах ничего, здесь тоже… Неужто, по ходу, за забором придётся ползать…

Голуби летят над нашей зоной,

или

Вороньё против сталинских соколов

Мне хотелось спросить, что за таинственный предмет он высматривает, но тут какая-то жидкая слизь шлёпнулась с небес на моё темечко. Я глянул ввысь. Ну конечно — привет от голубя. Достали уже… Причём кладут без промаха, точечными ударами. Как наши лётчики в Сирии. На голову, в крайнем случае — на плечо или за шиворот.

Я бросил вёсла и кинулся смывать помёт. Пару раз, конечно, нецензурно приложил гнусного символа мира.

Юша расхохотался.

— Ты, Шурик, не ахай, — весело сказал он. — Голубь — птаха воровская. Зря её не сучи, бедолагу.

— А у нас "голуби" — это гомики, — ехидно ввернул я.

— Есть такое дело. Раньше шпанюки "голубями" называли бельё на верёвке. И с чердаков таскали, и прямо с улицы. Сырое, под мышку — и дёру! Эх, времена… — дядя Толя улыбнулся мечтательно. — Тогда голубок на шампуре только что и значил — голубок на шампуре, а не какой-нибудь трах-тибидох в шоколадное дупло. Лопали мы божьих пташек, был грех.

— А говорите, птица воровская…

— Так и есть. Символ воли. В песне арестантской чё поётся? — И Юша снова загундосил, прикрыв глаза:

Голуби летят над нашей зоной, Голубям преграды в мире нет. Как бы мне хотелось с голубями Передать любимой свой привет. Но забор высокий не пускает И колючка в несколько рядов, Часовые с вышек наблюдают И собаки рвутся с поводов. Вы летите, голуби, летите, Вы летите в дальние края. Вы родимой маме расскажите, Что к расстрелу повели меняааа…

— Там много куплетов, — неожиданно оборвав завывания, сообщил шкипер. — Штук пятьдесят.

Я присвистнул.

— Свистни мне в хрен, чтоб я лопнул! — Юша попытался отпустить мне затрещину. Но не дотянулся, только сильно качнул лодку.

— Осторожно, перевернёмся! — крикнул я. — Вы чего дерётесь?

— А ты чего свистишь? Свистунов в жопу загоняешь?! В приличном шпанском обществе так не принято. Другое дело — у каржатников…

— У кого?

— Вот же тундра с лесостепью… Каржатник — значит голубятник. Голубятню хоть видел?

— Видел. В фильме "Любовь и голуби".

— Дожили. Урла теперь голубятни только по кинам знает… А прежде они в каждом дворе торчали. Да чуть не на каждой крыше. Пацаны с окраин, босота — все были на голубях помешаны. Хотя гоняли птичек и такие бобры, такие сазаны фаршированные…

— Какие бобры?! — я никак не мог представить ни бобра, ни сазана, которые взобрались на крышу и гоняют голубей шестами.

— Такие! Не говорю за учителей, инженеров и лепил всяких. Но каржатничали и юристы, профессора, даже второй секретарь обкома партии, сука. Голубь — птица прожорливая, её содержать — лавэ нужны. За пару турманов (какие в воздухе кувыркаются) три зарплаты выкладывали! Народ экономил на еде, на барахле, чтоб купить какого-нибудь "бакинца". А нам, огольцам откуда бабло взять? Работать приходилось. Да на каком заводе? Там зарплаты — две тарани и хер бараний. Значит, иди по карманам щипать, ларьки подламывать, пузатиков штопорить.

— Вот до чего любовь доводит, — съязвил я.

— На этой любови хорошую таньгу поднимали. Были, скажем, спецы, натаскивали сизарей. Продадут такого на птичьем рынке — а он через время чужую стаю хозяину от покупателя приводит. Ловушки ставили во дворах, кормом приманивали дутышей, краснопёрых, монахов. Много способов… Бабки крутились приличные.

— Ну, сейчас это ушло, — заметил я.

— С какого перепугу? Даже на зонах лет двадцать назад арестантам разрешили голубятни строить. Опера, правда, против были: мол, наладят зэки нелегальное общение с волей. А потом мобилы появились, тут уже не до голубей.

— То на зоне. А во дворах я что-то голубятен не видел.

— Плохо смотрел. Есть ещё места. Меня как-то "свояк" (вор, в смысле) пригласил — так, для консультации по одному вопросу. Ну, неважно. Важно, что у него голубятня — за дворец сканает! Даже сигнализация стоит. Показал своих красавцев. За пару "гоночных" пятьдесят штук отдал! Я чуть мозгами не ляпнулся: в натуре, что ли, пятьдесят тысяч рубликов? Он хохочет: ты чё, братан, попутался? Каких рубликов? Евриков! Во какой нынче каржатник попёр.

— Странное слово, — заметил я.

— Чего странного? — удивился Юша. — Совсем ты одичал в своём университете. Карга — это ворона, с басурманского языка. На бабусь древних часто говорят — старая ты карга. А каржонок — воронёнок. Стало быть, каржата — кто? Воронята.

— А голуби при чём? Каржатники тогда должны ворон гонять.

— Может, когда и гоняли. Мы вот в школе учили про разных Митрофанушек и этого, из "Капитанской дочки"… Петруша, он ещё заячий тулупчик Пугачёву подарил. Эти барчуки тоже любили каржатничать. Я ещё читал и дивился: гляди, прямо как мы! Вот мамани ихние и ругались: опять мой дурень ворон гоняет!

— Ворона — птица вредная, — заметил я. — Их даже в Кремле гоняют.

— Видать, не одному тебе птахи на голову серут! — радости шкипера не было предела.

— Не только поэтому, — сбил я градус. — Там вокруг полно храмов. Купола сусальным золотом покрыты, а вороны от блеска просто дуреют. Долбят церковные маковки, золочёную шелуху по ветру пускают. Да ещё с куполов катаются, как с горки.

— Молодчики, пернатые, — одобрил Юша. — Пускай кремлядь и попы подёргаются.

— Уже подёргались. Нашли управу. Сталин не нашёл, а они нашли.

— Усатый тут с какого боку? — не понял шкипер.

— Да достали они его. Сидит за столом, с документами работает. Не может никак разобраться, кого сажать, кого расстреливать. А тут за окном — вечные вопли! Сбиться же можно. Поставят к стенке человека ни за что, а он бы столько сосен мог в лагерях повалить… Хлопнул вождь по столу, вызвал охрану и приказал: истребить всех ворон вокруг Кремля, как врагов народа!

— Вот сука…

— Принялись ворон отстреливать. Но те оказались умнее Сталина: рассчитали дальность полёта пули и с безопасного расстояния материли генералиссимуса.

— Наш народ, жиганский! — Юша даже привстал от возбуждения. Лодку снова стало кренить, и шкипер присел. — А теперь как?

— Теперь на них кремлёвский полк натравили.

— Тю, дурни! Им шо, парадов мало?

— Да не солдатский полк, а из соколов и ястребов. Эти своего не упустят.

Дядя Толя тяжело вздохнул. Ему так хотелось, чтобы вороны победили… Но, как говорится, нет в жизни счастья.

— Греби до берега, — махнул он горестно рукой.

Битва за красную швабру

и второй маэгасира Востока

Когда мы возвращались от лодочного сарайчика, зоосад уже наполнился клёкотом, уханьем, чириканьем и пересвистами шумной стаи посетителей. Они проносились у Юши перед носом, вспархивали из-под ног, вели себя бесцеремонно и нагло, и это штурмана сильно раздражало.

— Вот так и живёшь в этих джунглях, как вечный Маугли, — сумрачно бурчал он, когда мимо пролетала малышка на велосипедике, а за ней одышливо ломилась объёмная мамаша, сотрясая топотом округу и заставляя жаться по дальним углам клеток енотов, тушканчиков и зайценогих полярных лисиц (песцов, проще говоря) с вечно печальными мордами.

Зато местную рыжую лису Валю земная суета мало волновала. Валя бодро топала навстречу нам в драных джинсах с трагическим названием "Леви страусс", с красной шваброй на плече и оранжевым ведёрком в руке. Со швабры свисала невыжатая тряпка, и за Валькой оставался на асфальте след из частых мокрых клякс.

— Явление песца народу, — мрачно произнёс штурман, когда мы поравнялись с рыжей кипершей. Хотя на арктическую лису Валька совсем не была похожа.

— Сам ты писец народу, — лениво огрызнулась киперша и остановилась передохнуть у клетки с дальними сородичами.

— Тряпку бы выжала, — равнодушно попрекнул смотрительницу Юша.

— Тебе надо, ты и выжимай, — продолжала откусываться Валька. — Тут за день так навыжимаешься…

— Вот возьму сейчас и врежу тебе этой тряпкой по сусалам-мусалам, — пригрозил Юша.

— Один такой уже врезал, — левый глаз рыжей начал темнеть, и Юша решил сменить тему.

— Что у тебя за швабра, Валька? — спросил он кипершу. — Где ты её выдрала? Красная, как пролетарский башмак. Мы мальцами даже на свиданку не выходили, если мамка в красном платье на зону приезжала. Выкинь её на хрен или перекрась.

— Щщас! Будет мне тут всякий пень указывать! Нормальная швабра. Я её сегодня у фазаньего вольера подобрала. Думала, чья-нибудь, всех наших спрашивала. Вроде ничья. Моя пока будет.

Я заметил, как шкипер слегка напрягся.

— Ну-ка, покажь, — сдвинув белёсые брови к переносице, сказал он и потянулся к швабре.

— А что, твоя, что ли?

— Может, и моя.

— Щщас! Твоя… А как же мамка в красном платье?

— Ты мою мамку не трожь!

— А ты мою швабру не трожь!

Валька и Юша схватились каждый со свой стороны за швабру, и пошла игра в четыре руки. Я-то думал, дядя Толя с его медвежьими лапами Вальку в секунду одолеет, но куда там! Стоят, пыхтят, тянут к себе красное швабрино древко. А вытянуть не могут.

— Дядя Толя, бросайте вы это дело, — тревожно зашептал я шкиперу, лицо которого покраснело от натуги. — Смотрите, уже народ кругом собирается. Иностранцы вашу возню фоткают, на видео снимают.

— Какие, лядь, иностранцы?! — Юша от неожиданности отпустил древко. Валька, по-прежнему тянувшая швабру к себе, отлетела, сделала кувырок назад и шлёпнулась на пятую точку. Мокрая тряпка оказалась у неё на голове, а швабра отлетела на несколько шагов.

Хор публики выплеснул нечто между индейским кличем и воплями Кинг-Конга. Следом внезапно наступила тишина: Юша повернулся к зрителям и с помутнением во взоре направился в их сторону. Из толпы навстречу ему вышел пузатый здоровяк и что-то грозно затарабанил на непонятном языке. Я опешил: передо мною друг против друга, сурово набычившись, стояли готовые к схватке… ДВА ЮШИ! Прямо как в песне Юрия Антонова "Гляжусь в тебя, как в зеркало, до головокружения…". То есть на лицо иноземец слегка отличался от шкипера в узкоглазую сторону. А так, по фактуре, — один в один.

— Цыц! — рявкнул, наконец, шкипер на туриста, наслушавшись его абракадабры. Потом пошарил взглядом вокруг, безошибочно выдернул из толпы девицу лет двадцати пяти и прикрикнул на неё: — Чего зашухарилась?! Твои кукушата, что ли?

Перепуганная девица в соломенной шляпке действительно оказалась гидом-переводчиком.

— Кто такие? — продолжал допрос Юша.