Узбекские повести

— Нет, не знаешь.

— Это — тайна?

— Не хотел выглядеть смешным, потому не говорил и тебе.

— Если так, хорошо, не говори. Но одно в моем друге заставляет иногда меня задуматься…

— Можно узнать — что?

— Твое одиночество.

— Эх… как вспомню о том, что пережил, о радости и грусти… Ладно, если обещаешь спокойно слушать, не перебивая, не мешая, не задавая вопросов, расскажу. Вытерпишь?

— Обещаю! — сказал я и устроился рядом с ним. Мгновенье длилось молчание. Затем Умид начал:

— Акмаль, довелось ли тебе познакомиться с цветком, расцветающим в самую драгоценную пору юношеской жизни — с первой любовью, с ее очарованием, колдовством, с ее отравой? Не знаю, как ты, а я из тех, кому довелось отведать и дурман ее, и горечь.

Ты, кажется, знаешь… Лет в восемнадцать я нажил тяжелую болезнь и очутился на краю пропасти. Когда меня отправили в Шахимарданский санаторий, я был в полубессознательном состоянии.

…Уже в санатории я пришел в себя. Голова — что мельничные жернова, все тело пылало. Сердце было зажато в тиски, как раскаленный кусочек железа, который, казалось, вот-вот упадет в ледяную воду и, зашипев, погаснет. А грудь? Хрипела и хрипела, обессиленная, как перепелка в силке. Воздуха, омывающего весь мир, воздуха не хватало мне! Жаль было своих юных лет, своей бедовой головы… Жаль было надежд матери, мечтаний молодости, светлых грез…

Уставшие в забытьи мои глаза (что удивительно, коль цветом они напоминали ситец, давно выгорающий на солнце) впивались в арчу, растущую возле широко распахнутого окна, и в зеленую арчовую аллею, устремлялись к вершинам гор, которые прикрыли свой плечи шелковистыми облаками, — и закипала во мне зависть, ширилась обида. Медленные крупные слезы катились по щекам, оставляли: соленый привкус на моих разбухших губах, жгли воспаленный язык. Мне представлялось, что и эти ярко-зеленые деревца арчи, вытянувшиеся, как строй свежих юнцов, и эти снежные горы, вздымающиеся с земли до небес, злорадно укоряют меня: эй, парень, что в тебе толку?

Что я мог поделать? Они были вправе и смеяться и бросать камни укора. В каком мире пребывала посвежевшая под весенними дождями зелень арчи, и в каком мире обретался я, пожелтевший, как шафран?! В каком мире вздымались несокрушимые скалы — олицетворение чудес и беспримерной мощи, и в каком мире был распластан я — иссушенный чахоткой?!

Много ли места на карте мира занимает Ферганская долина, земля изобильная, а вода что мед. А взглянешь на людей! Сердечные, крепкие, как точильный камень, — ладные люди, золотые руки! У мудрых матерей красуется возле виска райхан, заложенный за уши; у широкогрудых парней, закаленных под солнцем труда, поет в руках звенящий саз; а девушки с выгнутыми лунным серпом бровями и миндалевидными глазами — это родники красоты и нежности. В центре этой долины, среди окружающих ее горных цепей, раскинулись земли Шахимардана. Ты ведь знаешь образное сравнение: коль представить себе Ферганскую долину прелестной красавицей, то Шахимардан — родинка над ее изящными, как листья розы, губами; коль представить себе Ферганскую долину рекой живой воды, то Шахимардан — чудесный источник, дающий жизнь той реке. Это, конечно, поэтическое слово, однако так верно найденное и сказанное — народ любит и величает то, что ему дорого и свято.

Значит, эту землю уготовили для меня, умиравшего, повторяя, что Шахимардан здоровый и целебный край, думал я. И еще вспоминается, как говорили, что увидеть эти места — наслажденье, а не видеть — вздохи сожаленья. Господи, и хвала ведь должна иметь меру!

Похоже, вереница мыслей тянулась довольно долго. Темно-зеленые луговины взялись густым золотом. Весь мир нежился под лучами солнца, выползающего из-за могучих скал. Сияние жизни окрыляло и мои желанья, торопило мысли. Вот если бы нашлись силы встретить солнце на вершине огромных скал! А потом побежать бы, собирая охапками тюльпаны! Бродить бы среди коз, овец и ягнят, насытившихся уже на рассвете. Отыскать бы придавленные камнями стебли ревеня и высасывать из них соки весны. Каких только радостей не жаждет человеческая душа. И это в весеннее-то время! Время, гибельное для таких больных, как я.

Эти мечты вдруг перебили чьи-то торопливые шаги, приближавшиеся к моей палате. То ли потому, что устыдился своего состояния, то ли надоели мне докучливые расспросы, с приближением посетителей я прикрыл глаза.

— Заснул. Вы узнали, Любовь Николаевна, сколько ему лет? — Это был приятный уверенный голос мужчины, который тотчас принялся проверять мой пульс.

— Всего два десятка, — ответила женщина мягким голосом.

— Двадцать? Гм… Зелен еще, выходит. История болезни?

— Около двух-трех лет.

— Кровь дали на анализ?

— Да. Анализ некрасив.

— Весь в огне, однако сердце работает неплохо.

— За счет этого и живет.

— Если так, Любовь Николаевна, единственная мера — переливание крови?

— Не знаю, Бекташ Атаханович, выдержит ли?

— Будьте смелей. Организм молодой, не диво, коль вручит нам удила!

— Если бы так!..

— Как его зовут?

— Умид… Умиджан!

— Умид — «упование»… Хорошо нарекли. Постойте… постойте-ка, я же сегодня получил из Ташкента письмо от одного друга. Вот! Да-да… Умид! Именно об этом парнишке. Пожалуйста, садитесь! Мне необходимо прочесть это вам. История болезни будет у вас как на ладони… Парень наш спит без памяти, можно, верно, и здесь прочесть?

— Интересно. Похоже, дела наши пошли на лад, Бекташ Атаханович?

— Да, и труд ваш не пропадет напрасно!

Наверное, потому, что последние два года моя жизнь проходила в больницах, среди людей в белых халатах, я стал относиться безразлично к их действиям, к их беседам. Сколько бы они ни бились, я перестал верить в то, что здоровые люди могут понять сердцем состояние тяжело больного, его чувства и переживания, а тем более — сопереживать. Обнадеживают — результата нет; говорят: дела твои наладятся, поправишься, — я же изо дня в день чувствую себя на краю пропасти.

И в тот день, когда двое стояли надо мной — один из них оказался профессором, другая — лечащим врачом, — я не проявил ни капли интереса к их рассуждениям, касающимся моей судьбы. Мне хотелось, чтоб они скорее ушли, оставили меня в покое. Лишь одно меня удивило — какая-то уважительность в их отношениях, сдержанность, мягкость… Исподтишка, воровски я с любопытством оглядел сперва Бекташа Атахановича, затем — Любовь Николаевну. Профессору было, наверное, лет сорок-сорок пять. Сдержанный, с открытым лицом. Три складки, пролегшие на лбу, свидетельствовали о том, что он многое повидал в жизни, знал и взлеты и падения. Врач же, Любовь Николаевна, была симпатичной женщиной, которой едва перевалило за тридцать. Две небольшие ямочки на щеках, казалось, улыбка всегда освещала это милое лицо.

Между тем они разместились поблизости от окна. Я крепко закрыл глаза. Перед этими незнакомыми людьми меня заставят, конечно, сгорать от стыда.

«Бекташ, друг дорогой, — начал читать письмо профессор. — Долго не писал тебе, прости. Было у меня множество забот, измучился. Мало того, что, получив тяжелое ранение в бою под Москвой, я был вынужден вернуться в Ташкент. Вовсю истерзали мне душу выходки отпетого моего братца Умида…»

Я почувствовал, что пристальные взгляды находившихся в комнате устремились на меня — «отпетого». Бекташ Атаханович вставил:

— Балагуры называли нас «парным орешком». В том бою его ранили в грудь, а меня в голову. Железной воли человек, однако есть у него слабинка — слишком чувствителен.

— Не бывает же жемчуга без перламутра, розы без шипов, профессор.

Вместо ответа Бекташ Атаханович продолжал чтение письма. «…Если помнишь, я тебе рассказывал о моем братце Умиде. Мы с ним круглые сироты. Разница в том, что я хоть немного, да познал ласку и заботы отца с матерью. Он же, бедняга, осиротел еще совсем несмышленышем: ни отца не знает, ни забот матери не помнит. В годы моей учебы пришлось ему оставаться у чужих людей. Видимо, довелось ему хлебнуть всякого.

Наконец я получил возможность взять брата к себе. Я работал, Умид учился: тихие мирные дни, и я рад, и он счастлив…»

Эти слова из письма бросали меня то в жар, то в холод: что, если б и впрямь вернулись те дни!.. Возвратившись из школы, я, бывало, ожидал брата. Как только он приходил, мы ставили на огонь котелок и готовили еду. Потом он бывал занят чтением книг, я приступал к приготовлению уроков. А в воскресенье? Мы вместе гуляли, и брат мой разделял, как товарищ, мою ребячливость… Где эти дни!..

«…Любовь и меня покорила своей властью, — читал письмо профессор. — Я женился. К семье нашей присоединился еще один человек. Мне хотелось, чтобы мне жена была верным спутником жизни, а Умиду — доброй матерью. И обещано было так. Однако туман моих надежд постепенно стал рассеиваться. В глубоких глазах Умида появились признаки давней грусти, ко мне он начал относиться как-то холоднее. И жена вела себя так, словно стремилась держать Умида подальше от моей любви, и тем терзала мне сердце. Как я и распознал позже, душа жены оказалась тесноватой, чувства — ненадежными, а в натуре порядочно себялюбия. Жаль!..

Выругал. Был вынужден прочесть наставления о людях с чистым сердцем, пытался пробудить добрые чувства. Однако тебе самому ясно, времени оказалось слишком мало: на другой же день после начала Отечественной войны я отправился в путь. Единственной моей просьбой к обоим было — не растоптать дружбы, ростков человеческой любви. Человечность — вот единственное слово, о котором говорил я. Ибо Умид — еще несовершеннолетнее дитя. Сломать его душу ничего не стоит. Ты сам хорошо знаешь, искалечить таких легко, направить на верный путь — трудно. Словом, я отбыл…» «Отбыл!» Как просто! А каково было положение вашего брата? Я остался в одиночестве. Да еще с кем, скажите… С каменносердной женщиной! Ревность вашей жены и моя резкая прямота стали вашей бедой, мой любимый брат.

«…Вернулся я с фронта, — читал продолжение письма Бекташ Атаханович, — Умида нет ни дома, ни в школе… Ушел жить на улицу: сам бродяга, выходки — отчаянные, приятели — вороватые ребята. Искал, искал — и насилу ухватил его. Господи, насколько же может измениться человек! Тихого, смирного, здорового Умида словно бы вывернули наизнанку: облик — безобразен, в глазах — колючки бродяжничества, кожа — нездорового цвета, лопатки — выпирают, и не перестает то и дело покашливать…»

Брат мой, много я глупостей натворил, однако воровством не занимался… Верно, я очутился среди ребят-бродяжек. Голод и холод сделали свое дело. Из-за того, что простудил легкие, меня и к воинской службе признали негодным. Но для меня было предпочтительнее бродяжничать, нежели, вернувшись домой, выслушивать ядовитые слова вашей жены, смотреть в ее змеиные глаза. Дурные слова и упрямство сломили меня. Сломленный росток вновь не зазеленеет или же вырастет колючим искривленным деревом. Я не желаю, не хочу беспрестанно причинять страдания вашей чистой душе. Я и сейчас согласен умереть. Для меня и брат, и отец, и мать — вы! Простите своего непутевого братца…

Тут мое состояние ухудшилось, я впал в забытье. Как закончил свое письмо брат, что узнали обо мне Бекташ Атаханович и Любовь Николаевна — осталось для меня неизвестным.

Со следующего дня Любовь Николаевна приступила к переливанию крови. Но откуда было взяться во мне силам, чтобы выносить чужую кровь? От слабости повышалась температура, душа страдала нестерпимо. Я ждал конца этим мучениям, желал, чтоб скорей окончился день, не мог взглянуть в лицо Любови Николаевны, склонившейся над моим изголовьем. «Да, и труд ваш не пропадет напрасно». Ведь в конце концов рыба, которую швырнули на лед, — сколько бы ни билась, расшибаясь в кровь, — когда-нибудь да и застынет, как щепа…

Очевидно, было то время, когда раскрываются цветы ночной красавицы. Я лежал в смятенье, предчувствуя, что вот-вот жизнь покинет меня, и вдруг прямо под моим окном послышался девичий смех, напоминающий журчанье горного ручья. Всего меня захлестнула отрава ненависти: эта свинья смеется, а я… Второй раз колокольчик прозвучал уже в значительном отдалении. Неприязненное чувство первого мгновения сменилось интересом. Кто бы это мог быть? Увидеть бы! Неужто девичий смех может быть ясным, веселым, как ветерок, играющий над прозрачным родником? Эти и подобные мысли стали сверлить мне голову. Скоро для меня стало привычным и утром, и вечером, прислушиваясь, ждать, ожидать шагов под окном.

В те дни, когда слонялся по улицам без призора, я совершил много худого, сам того не ведая. Были и девушки, которые прошли через мои руки. Однако в отношениях с темноглазыми дойти до «ахов» и «охов» — было чуждым для таких, как мы. Мы смеялись над воздыхателями. Ну, а теперь? Что за беда подстерегала меня? Не видев, не зная ее, строить на песке воздушные замки! Или в этом виноваты расплывчатые грезы человека, лежащего на смертном одре!..

— Слушай-ка, моя славная! Калдыргоч[1], говорю!.. — это был знакомый голос Бекташа Атахановича.

— Слушаю, профессор! — нежные переливы голоса не оставили сомнения — это ее смех пленил меня. Значит, ее имя — Калдыргоч. Смех — словно журчанье прозрачного родника. А зовут Калдыргоч, скажите!.. И тотчас мне представилась птаха, что, расправив крылья в голубых небесах, несется быстрее ветра. Ладно, смех ее сладостен, как жизнь, голос ее нежнее легкого ветерка, имя ее — сама песня, но какова же она сама — ее стать, ее глаза, ее брови? Умница, должно быть, и нравом весела, как горный ручеек… Подобные мысли не давали мне покоя, тянули меня в сторону окна: подымайся, взгляни разочек наконец!

«Постой-ка, — сознанье металось, как жеребенок на привязи», — как ее окликнул Бекташ Атаханович? «Слушай-ка, моя славная! Калдыргоч, говорю!..» Ни к посторонней, ни к жене он, наверное, так не обратился бы. Может, дочь его? Да, наверное, дочь. Тогда — почему же Калдыргоч ответила: «Слушаю, профессор!»? Так дочь не ответит».

Шли дни, и я начал постепенно возвращаться к жизни. Поднялся на ноги, стал выходить на санаторские аллеи. Бекташ Атаханович и Любовь Николаевна были вне себя от радости. Будто бы и впрямь помогли их лекарства и врачевание. А все мои помыслы были заняты одним желанием: услышать смех Калдыргоч, увидеть то резвую, то тихую ее походку, дышать тем воздухом, что и она. Она, конечно, ни о чем не ведала, и было бы не удивительно, если бы даже пренебрегла существом, как я, шафранно-желтым, хилым, словно трава, выросшая в тени.

По мере того, как незаметно я наблюдал за Калдыргоч, росли мое удивление и любовь, множилось число неразгаданных загадок: она любила бродить в одиночестве, сидеть, подолгу глядя на что-либо, особенно на цветы, читать запоем. Иногда казалось, что она не может вдосталь насмеяться, а иногда — надолго погружалась в раздумья. И постоянно куда-то исчезала. Наконец я узнал, что Калдыргоч — художница: я увидел, как, вскинув на плечо свой мольберт, она отправилась на этюды.

В один из живительных дней этой весны я поднялся с постели, ощущая особенную бодрость. Когда, наскоро позавтракав, я спустился в аллею, в отдаленье мелькнула фигурка Калдыргоч, которая в легоньком платьице, с мольбертом в руках направлялась в сторону гор. Очертя голову я бросился следом за девушкой. Путь был долгим. Наконец Калдыргоч остановилась в тени густого вяза, разместила мольберт, перебрала тюбики красок, вынутых из этюдника, и, обратив глаза к вершине горы, взялась за кисть. Я же расположился в значительном отдалении от Калдыргоч, опасаясь, что она не помилует меня, коли увидит.

Если не считать одинокого клочка черной тучи, кочующего на горизонте, словно заблудившийся верблюжонок, небо было совершенно чистым, все вокруг замерло в дремотной тишине. Прохладный ветерок, веющий над зеленым лугом, украшенным белыми, желтыми, розовыми цветами, звон кузнечиков и гуденье пчел — все словно бы торопилось занести в свои скрижали умиротворенность природы. Боясь раскашляться, я прикрыл рот носовым платком. О, если б не было конца этим мгновениям, если бы не прерывались раздумья девушки, погруженной в мечтания! Да и сама она представлялась мне несравненным произведением искусства. К сожалению, из-за большого расстояния я не мог видеть ее глаз.

Вдруг, совершенно неожиданно, прокатилось рокотание грома, сверкнула молния, и хлынул ливень. Давешний клочок черной тучи, разбухшей и грозной, с целым караваном своих собратьев напомнил о себе. Верно говорят, что в горах погода изменчива. Калдыргоч, кинувшись, как вспугнутая лань, под защиту дерева, обернулась в мою сторону, жестами словно призывая меня. Значит, все-таки уловила мои шаги. И знала о моем присутствии.

И только поднялся на ноги, как глаза мои ослепил заостренный пламень ударившей с треском молнии, налетевший порыв ветра подхватил и швырнул меня на землю. Снова вскочив на ноги, я не поверил своим глазам: от вяза осталась лишь расщепленная часть ствола метра в два высотой.

Ярость грозы растерзала и сорвала с Калдыргоч всю верхнюю одежду, волосы спутались на ветру, тело омывал дождь. Подойти к ней я не решался. Но и стоять смотреть — не было сил: меня колотила мелкая дрожь, зуб не попадал на зуб. Я бросился ничком на землю и охватил руками голову. Через некоторое время я вдруг заметил, что Калдыргоч тихо, как горная серна, стоит надо мной. В глазах ее (о господи, глаза ее светили точно звезды) металось пламя ужаса и мольбы. Поднявшись рывком, я снял с себя одежду и, не глядя, протянул ей.

Пустились в путь. Слова были излишни. Шли, не отрывая глаз от земли. В аллее санатория, на развилке дорожек молча расстались. Едва ступив в палату, я наткнулся на Любовь Николаевну.

— Похвально… Вымокли же!

— Пр-рос-тите. Попал под ливень.

— Раздевайтесь скорей — и в постель!

— Хорошо.

— Давайте-ка сюда плечи, я их разотру спиртом.

— Хорошо.

— Калдыргоч была вместе с вами?

— …

— Умиджан?

— Да.

— Бекташ Атаханович беспокоился. Ладно, обошлось… Но заставлять тревожиться — стыдно! Такие редко встречаются.

— Любовь Николаевна, а такие, как вы!.. Их много?

— Конечно же! Я всего лишь ученица. Я еще не знаю и сотой доли того, что знает Бекташ Атаханович. А теперь с часок полежите, не двигаясь, в постели. До свидания!

— Спасибо, Любовь Николаевна.

Как прошел день — я не знаю. Когда я после ужина вошел к себе в комнату, на кровати моей лежала одежда, в которой шла Калдыргоч, — чисто выстиранная, выглаженная, — и запах нежных духов разлился по моей палате. Я окончательно лишился покоя. Казалось, ни на земле, ни в небесах не найду себе места. Всю ночь я не сомкнул глаз. Мечты, мечты, мечты… Звездами мерцали, смотрели на меня с мольбой ее широко раскрытые глаза, затененные изогнутыми ресницами. Калдыргоч, звездоокая, совершенная, недосягаемая. Такие, как ты, не кидают оземь свою любовь. Кто ты и кто я?! Бродяга, неуч, заморыш, подцепивший чахотку, говорил я себе, отчаиваясь, — и едва дождался рассвета.

С рассветом я бросился в аллею, надеясь встретить ее там, но ее не было. Прождал весь день — так и не появилась. Я провел еще одну бессонную ночь, всполошенную стаями беспокойных мыслей. После завтрака, устроившись в шезлонге на центральной аллее, я вновь погрузился в мечты.

— Умиджан-ака! — это был ее голос. В мечтах или наяву! Я не сразу смог разобраться. Она расположилась совсем рядышком. В глазах — смущенная полуулыбка. И, особо заметь, произнесла «Умиджан-ака»! Какими сладостными показались мне переливы ее голоса!..

— А не пойти ли нам снова в горы!

— Если б появилась та черная туча, пошел бы.

— Напрасная мечта. Это никогда не повторится… — сказала она и посетовала на свои беды. — Картины позавчерашнего дня — неспокойное небо, молнии, ливень и дикая красота расщепленного молнией вяза — до сих пор у меня перед глазами. Если б мне удалось создать хоть что-то похожее… Но где там!.. Вчера билась весь день — не получается. Все так ясно вижу, а стоит подойти к мольберту — руки не слушаются… Отчего бы это, а, Умиджан-ака?

— Не знаю. Подобные тайны мне не по зубам, — ответил я. Земля и небо — мои терзания и переживания Калдыргоч…

— Но вы же клевещете на себя! — прервала меня Калдыргоч. — Ваша любовь к природе…

— Любить-то я люблю, однако объяснять ее или же рисовать, как вы, — тут я что комок глины.

— Достаточно, коль в сердце человеческом живут сокровенные помыслы. Претворение их в жизнь — дело труда. Это не мои слова — профессора.

— Чьи!.. А кто ваш профессор?

— Как кто? Да Бекташ Атаханович же!

Девушка поднялась с места. В ее широко раскрытых глазах мне почудились отблески какого-то смятения. Напропалую я спросил:

— Он ваш отец!..

— Вам довелось повидать Аксай и Куксай. — Белую и Синюю речки? — Это был ответ Калдыргоч, уже готовой в путь. Странно. Почему не отвечает прямо? Может, от волнения!..

Я увязался за ней. Мы — она впереди, я позади — направились в сторону кишлака Шахимардан. Уходившая вниз прибитая тропинка подгоняла Калдыргоч, подпрыгивавшую, как серна, да и меня торопила, приближала к ней. Шелестящий ветерок гладил мне лицо, веселил душу. Мне чудилось, что этот благодатный ветер смывает с меня всю хворь, и я уже казался себе совершенно здоровым человеком, переполненным надеждами и чаяниями, опьяненным любовью юношей. Да и что тут, если добрая ласка таких людей, как Калдыргоч, Бекташ Атаханович, Любовь Николаевна, омыла душу непутевого Умида, зародила в ней стремление стать человеком, жить добрыми делами. Перебороть, надо было мне перебороть бродяжью душу, чтобы жить с порядочными людьми! Любовь, моя первая любовь… Звездоокая моя…

— Ой, Умиджан-ака! — воскликнула вдруг Калдыргоч и, будто споткнувшись, уселась среди дороги. Я поспешил к ней. Из ноги струилась кровь, а лицо побелело как бумага.

— Что случилось?

— А взгляните вон на тот пенек под камнем… Кажется, щепка от него прорвала мне башмак и вонзилась в ногу… Болит нестерпимо…

— Сейчас… сейчас… — стянув с ноги Калдыргоч башмак и чулок, я принялся вытаскивать занозу. Однако она сидела глубоко, руками я не мог ее достать. Тогда, помню, потеряв терпение, страдая от ее вскриков, я пустил в ход зубы и, ощущая на губах ее струящуюся горячую кровь, выдернул причину мучений, а ранку туго перевязал ее чулком. Как взглянул — на коленях моих ножка, из тех, что создавали истинные ваятели…

— Умиджан-ака, наклонитесь ближе. У вас лицо в крови. Давайте-ка вытру!

Это приглашение, продиктованное девичьей хитростью или подлинным милосердием, я не понял, вышибло холодный пот из моего раскаленного, как железо на огне, тела.