Узбекские повести

Мы спустились в кишлак Шахимардан. Поставившие свои жилища у подножия двух гор, в излучине двух речек шахимарданцы воистину выбрали райское место природы. Куда ни взгляни — всюду несравненная красота: вода, камни, сады и горы… На плато двух противостоящих гор до сих пор соревнуются в красоте местоположения обветшалая мечеть и гробница Хамзы — места паломничества. Но то, что правда не на стороне «Во имя бога милостивого», а на стороне песни Хамзы «Славьтесь, Советы!» — было нетрудно заметить на каждом шагу: и в лицах стариков, в смехе молодых, и в сонном чмоканье младенцев, в блеске солнца и в шуме воды.

Мы пересекли маленькую, как ладошка, площадь кишлака и уселись на валуне, возвышающемся в месте слияния горных речек. Перед нами открывалась чудесная картина.

— Взгляните-ка… — в нежном голосе Калдыргоч звучала задумчивость. — Вот эту речку называют Синей, а ту — Белой. Говорят, что эта прозрачная, как небо, речка берет свое начало из кипящего в высоких горах Куполовидного озера.

— Отсюда, значит, и цвет небес, и солнечный пыл?

— Да. А та речка — из снега и льда, сверкающего на вершинах беловолосых материнских гор.

— И впрямь — материнское молоко, да и только!

— Да… — сведя брови, Калдыргоч продолжала: — По народному преданию, Куксай — это отважный джигит, Аксай же — прекрасная девушка. Два пламенных сердца, стремящихся друг к другу. Всплывающая ночью полная луна и серны, летящие быстрее ветра, — якобы посланцы между ними, посланцы любви. Жажда желанной встречи толкает обоих в путь. И, прорываясь сквозь камни и горы, расчищая себе дорогу, влюбленные наконец встречаются в этом месте. Присмотритесь-ка внимательнее, Умиджан-ака!

— К чему?

— К торжищу в момент встречи.

— Не понял. Какое торжище?

— Встречаются две речки, но не враз сливаются, а смешиваются. Смотрите-ка! Они словно бы проверяют силы друг друга, долго еще борются и препираются, будто стремясь еще и еще испытать силу и чистоту любви. Позже, уверясь, что оба равны друг другу, как две половинки золотого яблока, уверясь, что любовь их чиста, увидев своими глазами и поверив всем сердцем в истину рассказов полной луны и летучих серн, — Куксай и Аксай, отважный джигит и прекрасная девушка, сливаются в одно тело и в одну душу, текут полноводно, спешат к жаждущим полям, к цветущим садам. Теперь вы, наверное, поняли! — Взглянув исподлобья на Калдыргоч, я заметил, что она страшно бледна. В глазах стояли слезы. Я оторопел.

— Еще как понял… — Кажется, и этот мой ответ был невпопад.

— Нет! Не поняли, — сказала она, соскочила с места и, уже удаляясь, прибавила с какой-то обидой и даже злостью: — Или не желаете понять…

— Калдыргоч!.. Калдыргоч!.. — закричал я, но она уходила не оглядываясь. Я не кинулся за ней: надо было остаться одному, попробовать просеять через решето размышления минувших дней. Я пустился в путь вдоль берега Аксая. Шум реки и посвист певчих птиц подгоняли мои мысли. «Эй, парень, — говорил я сам себе, — что бы мог означать ее поступок? В чем смысл легенды, которую она рассказала, приведя к месту слияния двух горных речек!.. Хочет ли сказать, что ровня — с ровней, лишь кизяк — мешками? Что, если так дает понять: дескать ты мне не ровня и проваливай, пока совсем не сдурел!.. Да, но тогда с какой же стати так внезапно и сильно меняться в лице!.. И что в этой горьковатой злости? «Не поняли», видишь ли, «Или не желаете понять»… Постой, Умид, почему ты все принимаешь на свой счет, может, на душе у нее есть другая, неизвестная тебе печаль! Может, она сбилась с пути, вручила частицу своего сердца человеку, который ей не ровня? Кто бы это мог быть!.. А-а. Да нет… Неужто Бекташ Атаханович ей не отец… Ведь, когда я спросил: «Он ваш отец?» — смолчала же… А помнишь ли? Когда Бекташ Атаханович окликнул ее: «Слушай-ка, моя славная! Калдыргоч, говорю» — она ответила: «Слушаю, профессор!» Да-да, значит, он ей не отец, а человек, которому она по ошибке отдала чувство… Но почему же по ошибке? А если они любят друг друга!.. Или это невозможно при их разнице лет? Мир видел множество раз подобные дела… Так-то оно так, но почему с таким горьким укором объясняла она мне свою печаль, ее звездные очи взглядывали на меня то с нежностью, то с испугом. Умид, если сердце твое с треском расколется — не удивляйся: может, она полюбила тебя, может…»

Мысли мои, волнующие сердце, перегоняя друг друга, вели меня по тропинке вдоль бурливо скачущей речки. В санаторий я вернулся, когда уже кончался день и наступали сумерки. Вдруг я заметил, что стою против ее широко распахнутого окна: Калдыргоч, расположившись возле самого окна, читает. Что могло сравниться с красотой ее слегка склоненной головы, ее лебединой шеи! Я смотрел — и не мог наглядеться. Когда бы природа не была беспредельно щедра, разве подарила бы она одной девушке столько очарования и прелести! И беды мужчин, и счастье их — от подобных ей.

В глубине комнаты девушки показалась фигура Бекташа Атахановича. Едва завидев это, я задрожал, как от холода… Держась прямо, он подошел к девушке и, взяв обеими руками, повернул лицо Калдыргоч к себе.

— Ты плакала? — спросил Бекташ Атаханович и долго вглядывался в ее лицо. — Веки распухли и покраснели…

Девушка молчала, и тут Бекташ Атаханович принялся вдруг с какой-то торопливостью целовать ее звездные очи, ее смуглое лицо, ее рассыпавшиеся волнистые волосы. Спрятав в душе рыдания, я бросился прочь. Она — не дочь ему!.. Она — не дочь!.. Эта истина жгла мне сердце.

Всю ночь я не сомкнул глаз, кружась в водовороте мучительных размышлений. Наутро стало известно, что профессор в этот день обходит больных. В сопровождении помощников Бекташ Атаханович вошел в палату.

— Привет, молодой человек!

— Привет!

— Итак, Любовь Николаевна, что вы вписали в новые страницы истории болезни Умиджана? — сказал профессор и сел возле меня.

Любовь Николаевна начала докладывать.

— Общее состояние больного неожиданно значительно улучшилось. Тревожные симптомы в крови исчезли. Два дня назад произвели рентгеноскопию: легкие значительно чище. Вот взгляните на снимки, Бекташ Атаханович.

— Верно. Полностью с вами согласен, — сказал он, внимательно рассматривая рентгеновский снимок, затем, положив руку мне на плечо, продолжал: — Неплохо, что набрали весу, но, сдается, вы сегодня бледноваты, Умиджан, а?

— Не знаю.

— Не знаю!.. Снимите рубашку! Ну-ка, побеседуем с вашими легкими.

— Пожалуйста, — сказал я, и тут же мне бросилась в глаза малиновая помада на воротнике халата профессора. Именно — та… Ведь вчера на губах Калдыргоч была в точности такая же… Вдобавок от Бекташа Атахановича, приложившего ухо к моей груди, исходил запах ее духов… Тот самый аромат, который любила Калдыргоч и который для меня был связан только с нею… В мыслях моих стремглав проносились различные предположения… Да нет же! Не может быть!.. Неужели зашло так далеко… Нервы мои не выдержали: — Я здоров! Оставьте меня в покое!.. — закричал я и, повергнув всех в изумление, выбежал из палаты.

Где и сколько я бродил — не могу вспомнить. Боль любви, горечь сомнений, муки ревности разрывали мне грудь. Коль сомненья мои чернили Калдыргоч, любовь моя обеляла ее. Коль муки ревности призывали на ее голову камнепад, любовь моя становилась преградой на пути беды. Калдыргоч для меня была безупречно чиста, как цветок, на который я не хотел допустить ни крупицы пыли. Однако что же давешние доказательства? Как можно назвать действия Бекташа Атахановича вчерашним вечером? Кто же ему, в конце концов, Калдыргоч? Дочь его? Да нет, не дочь, нет. Хорошо, если не дочь, но тогда кто!.. Может, она наивная птаха, запутавшаяся в сетях искусного охотника!..

Эти смятенные, переворачивающие душу размышления похитили у меня весь день. Проступили звезды горного неба. Я, незадачливый, вновь очутился возле ее дома, против приоткрытого окна вчерашней комнаты. И, словно мотылек, кружившийся вокруг яркого огня, долго не мог отойти. Подслушивать чужую беседу, заглядывать через открытые окна внутрь комнат, конечно же, непристойно. Знаю. Однако я был бессилен: сердце мое возобладало над разумом.

— Калдыргоч, не мучай меня, — говорит Бекташ Атаханович. — Видеть в твоих сверкающих юностью звездных глазах хоть искорку, хоть намек жалости на старость, тронувшую мое лицо, — для меня равносильно смерти. Да, у меня была жена. Старики женили меня на вдове моего безвременно умершего брата. Был, оказывается, такой старинный обычай. Пренебречь желанием отца и матери, лишившихся своего старшего, своей верной опоры, значило раньше времени свести их в могилу, и я вынужден был покориться. Однако не лежало мое сердце к этой несчастной женщине, которая всегда пребывала в печали. А потом — фронт, ранение, госпиталь…

— Когда в поисках типажа… когда, разыскивая типаж для работы над портретом раненого бойца, я пришла в госпиталь… — Это был голос Калдыргоч, она говорила задыхаясь, — я сразу натолкнулась на раненого в голову человека, лежавшего без чувств. Брови, разрез глаз, строение лица — все было точно с чудесных миниатюр великого Бехзада… Три морщинки над переносицей свидетельствовали о жизненном опыте, воле, горячем уме… Словом, именно тот типаж, который я искала… Помню, уже вдохновляясь будущим портретом, я задумалась, когда вы, открыв глаза и глядя на меня, произнесли: «Воды, глоточек воды…» Бегом я принесла воды. Приподняв вашу голову, я поднесла чашку, вы захлебываясь, передыхая, напились и вдруг спросили мое имя. Поныне звучит в моих ушах ваш вопрос: «Кто вы?»

— «Калдыргоч», услышал я в ответ, — подхватил Бекташ Атаханович. — И самым необходимым лекарством для моих страданий и ран стала ты, Калдыргоч. Каждый день я с нетерпением ожидал твоего прихода. Но стоило тебе прийти, начинал я беспокоиться: «Поскорей бы ушла». Потому что боялся и за тебя и за людей, которые могли задеть тебя обидным словом…

Вот прошли годы. Мое счастье и радость — в мгновеньях, проведенных вместе с тобой… До сей поры, как гора охраняет красоту и покой небес от пыльного мусора ураганов, так и я прилагал все силы, чтоб ни пятнышко не легло на тебя, на твою честь, твое девичье достоинство. Преступил я и волю отца с матерью. Теперь я холост… и свободен… Ты ведь хотела в этот приезд дать окончательный ответ? Однако… В последние дни… В глазах твоих отчужденность, боязливость… Или ты полюбила кого-нибудь другого?

— Что за человек Умид? — спросила вдруг совершенно неожиданно Калдыргоч.

— Кто?! Умид!..

— Ну да, тот самый Умиджан… Знаете же!

— Я не знаю такого, о ком стоило бы говорить, но одного парня по имени Умид, подхватившего чахотку в скитаниях вместе с ворами и негодяями, я спас от смерти. Это я знаю.

— Что? Вор и негодяй?

— Человек, не знавший воспитания, не оставит своих черных дел. Если не веришь, вот… — сказал Бекташ Атаханович и бросил что-то в сторону Калдыргоч. — Вот письмо, полученное от его старшего брата. Прочти!

Когда разговор дошел до этого места, терпение мое иссякло. Если бы Калдыргоч была где-нибудь подальше, я бы разорвал на части Бекташа Атахановича. Посмотри, каков, а!.. «Погодите, я еще докажу, что я — человек и вам, товарищ профессор, и Калдыргоч. Глаза ваши в дреме, а разум — затянуло жиром», — погрозился я про себя и с тем бежал из санатория.

— Акмаль, друг мой, вот и вся тайна моего одиночества. Теперь все тебе известно.

— С тех пор вы не встречались?

— Нет.

— Как же сложилась судьба Калдыргоч?

— Не знаю.

— Умид, да ты же чурбан бесчувственный!

— Оставь, давай-ка спать, а то я совсем растревожил тебя. — Умид перевернулся на спину. Усиливался гул суетливого города, почуявшего дыхание рассвета. Нахлынула тоска по родным цветущим краям, и захватила сердце тихая печаль моего друга. Я поклялся разыскать Калдыргоч. Разумеется же, где бы она ни была, Калдыргоч должна знать тайну сердца такого человека, как Умид. Может, мое врачевание принесет исцеление… и моему другу, и Калдыргоч…

Дорогой читатель, как по-вашему? Посоветуйте!

Перевод Р. ГАЛИМОВА.

Эркин Агзамов

ЯБЛОКИ РАМАЗАНА

Повесть о моем друге

Прозаику Эркину АГЗАМОВУ 34 года. Родился он в Байсунском районе Сурхандарьинской области УзССР. Окончил факультет журналистики Ташкентского университета в 1972 году.

Эркин Агзамов один из тех писателей, которые пришли в узбекскую прозу семидесятых годов со своеобразной манерой письма, актуальной тематикой. Его рассказы, появившиеся впервые в журналах «Гулистон», «Шарк юлдузи» и на страницах других литературных изданий республики, сразу привлекли внимание читателей и литературной общественности.

Большинство произведений Э. Агзамова, повествующих о жизни современной молодежи, подкупают своей достоверностью, искренностью тона рассказчика, а главное, подлинностью человеческих характеров. Читаются они легко, увлекательно. Вероятно, этому способствуют мягкий лиризм, тонкий юмор, заключающиеся в языке этих произведений.

Э. Агзамов — автор трех сборников: «Ночь негаснущих огней» (1977), «Год рождения Атаи» (1981), «Голубой мир» (1984).

Он появляется ежегодно в одно и то же время, когда сходит последний снег и задувают озорные весенние ветры. Он как бы врывается вместе с ними, такой же озорной и буйный. Внезапно. На плече — да, на плече, а не в руках — потертый чемодан с надписью «Барнаул» на крышке. Прищурив левый глаз и неподражаемо улыбаясь, он неожиданно возникает в дверях. Затем, небрежно швырнув чемодан в сторону, как кидают мешок с барахлом и широко раскрыв объятья, кричит напоминающим мне беззаботное детство звонким голосом.

— Ч а н т р и м о р э - э!

А меня при виде его охватывает тревога: прощайте спокойные дни! Теперь все вокруг погрузится в шум и гомон! Однако нет у меня права нарушать этот странный, но когда-то столь дорогой для каждого из нас обычай.

— К а л а м а к а т о р э, — невольно вырывается у тебя. — Опять приехал? И снова поступать!..

— Нет, только чтоб надоедать тебе, — говорит он и, словно стараясь еще больше разозлить меня, обнимает за талию и, приподняв, кружит по комнате. — Друг ты мой, дружище ненаглядный!

Потом, присев на корточки, он с трудом, после тысячи уловок, ухитряется открыть такой же непутевый, как сам хозяин, и такой же видавший виды чемодан. Комната наполняется запахом осенних яблок. С красными бочками в крапинку, со следами красного песка у основания плодоножки лежат в чемодане яблоки, невзрачные на вид яблоки местного сорта. Яблоки детства, запахи детства, от которых приятно кружится голова. И сразу многое вспоминается, ты глубоко вздыхаешь, и у тебя тоже появляется желание обнять его и сказать: «Дружище!» Но что-то, то ли накопившееся прежде раздражение, то ли гордость препятствуют этому, и ты только недовольно ворчишь:

— Зачем ты приехал, Рамазан? Ведь все равно не поступишь!

— А если поступлю? — отвечает он, снова прищуривая левый глаз и расплываясь в улыбке. — А если поступлю?

— Не поступишь! Ей богу, не поступишь!

— Да ладно, приятель, это я так, к слову! Мне достаточно, что ты учишься. Оставим разговоры, лучше отведай этих яблок. Таких даже в райских садах не сыщешь. — Покопавшись в чемодане, он достает нечто, завернутое во много слоев бумаги. — Это тебе бабушка сузьму[2] прислала. Пусть, говорит, внучек себе чалоб[3] приготовит — жажду утолять. А то, говорит, бегая за городскими юбками, совсем небось умаялся!..

И чемодан, известный всему свету чемодан, после долгих шуток и прибауток наконец закрывается.

Чемодан этот Рамазан привез из Барнаула, возвращаясь после службы в армии. Помню, явился ко мне, как сейчас, нежданно-негаданно; жил я тогда в общежитии. Всю ночь напролет рассказывал о Барнауле и о том, как служил в тех краях, рассказывал громогласно, никому не давая спать. У него это выходило так, словно он в Барнауле родился и провел всю жизнь. «У нас в Барнауле вот так, у нас в Барнауле вот эдак». Для пущей важности он сдабривал свой рассказ русскими словами. И когда тебя начинало коробить от этого словесного потока и ты его пытался прервать, Рамазан замолкал на секунду, улыбаясь до ушей, а потом продолжал как ни в чем не бывало.

Утром, увидев, как я намыливаю щеки, чтобы побриться, он со словами: «У-у, салага!..» вырвал у меня бритву и стал показывать, как бреются по-солдатски; потом достал из чемодана флакон, надушил выбритые щеки и предупредил, что задержится у меня в гостях. А несколько дней спустя, вечером, вдруг заявил, что, ему надо снова съездить в Барнаул. Я стал его отговаривать — в своем ли, мол, ты уме, что тебе там делать, раз уж отслужил… Тебя же, мол, дома ждут!.. Но он твердил в ответ: домой неохота. Получил, дескать, одно письмо… Что за письмо, я, однако, так и не узнал. После долгих уговоров мне, чуть ли не силком, удалось отправить его домой. И теперь, приезжая в город под предлогом поступления в институт, он каждый раз тихо вздыхает: «Может, мне куда податься, а, друг?» «Что, опять в Барнаул потянуло? — спрашиваю я раздраженно. — Ей-богу, у тебя, Рамазан, мозги не в порядке!» «Точно, не в порядке. Что делать, тянет меня туда. А-а, что тебе объяснять, все равно ничего не поймешь!».

Или вдруг — «Послушай!» скажет Рамазан, и, присев на край стоящего в углу чемодана, хорошо поставленным, как у диктора, голосом начинает вещать:

— Говорит Байсун! Начинаем свои передачи для байсунцев, проживающих вдали от родных мест! Послушайте новости вашего родного города!.. Ашур-лысый, отказавшись от курения наса[4], как пережитка прошлого, перешел на сигареты (хоть была бы от этого какая польза, что толку, если лысый вместо шапки наденет на голову модную шляпу — все равно каждому ясно: как блестела на голове его лысина, так она и продолжает светиться!), а его дед, накурившись кукнара, поругавшись с бабкой, переехал в дом к своей тетке. А теперь послушайте о событии, которое не дает покоя всему Байсуну. У деда Уккагара хранилась в доме жестяная коробочка. Ложась спать, он клал ее под подушку. Видать, коробочка была с секретом! Но когда дед умер, он прихватил ее с собой на тот свет. А мы-то надеялись! Эсанбердыев, единственный в истории Байсуна зловредный милиционер, выйдя в отставку и пройдя месяц обучения у какого-то муллы, стал носить чалму, и теперь ни одни поминки, ни одна помолвка без него не обходятся. Но однажды, проходя мимо милиции в чалме и с клюкой в руке, он, по привычке, отдал честь…

Слушая веселую болтовню Рамазана, словно и впрямь возвращаешься в Байсун, к его удивительным, веселым людям.

— А может, прогуляемся? — говорит он, кончив знакомить меня с «новостями». — Лагманом накормлю — до отвала!.. Небось, твой желудок переполнен четырехкопеечными пирожками из потрохов. Хорошо бы вам, студентам, скинувшись по четыре копейки, поставить памятник пирожнику, а? На площади в центре Бешагача! Это я так, в порядке совета…

Рамазану, с его отношением к жизни, нелегко было бы жить в городе. Порой на улице за него просто стыдно бывает: ходит, разинув рот, как простофиля, разговаривает во весь голос… Да и говорит чудно: трамвай называет «трехкопеечником», такси — «деньгоглотателем», ресторан у него — «регистран». Боже упаси попасться на дороге фотостудии — заорет от радости, будто золото нашел:

— О-о!.. Пошли! Пошли — запечатлеемся на портрете!

— Ну зачем тебе наши портреты!..

— Как зачем?! Странный вопрос! Зачем!.. На память! Вот ты когда-то станешь большим человеком, нос задерешь, а я приду к тебе на прием, вытащу снимок и скажу: «Во, гляди — мы же с тобой приятелями были!..»

— Ну, а дальше что?

— Как — что? Твой нос от стыда на место опустится…

— Так уж и опустится, — говорю я, поневоле начиная ему подыгрывать. — Но как бы вы хотели запечатлеться?

Тут Рамазан останавливается посреди дороги и с удовольствием, даже с упоением начинает показывать, как мы будем сидеть перед фотоаппаратом. Естественно, вокруг собирается толпа любопытных, но Рамазану все равно.

— Значит, ты сядешь на стул, вот так, нога на ногу, — расписывает он со смаком. — Глаза смотрят вперед… Вот та-ак! А я стану сзади. Хм! Моя правая рука у тебя на плече, а сам я… сам я смотрю на часы на своей левой руке! Вот так! Портрет будет называться «Два друга!» Ну, идет!..

— Э, нет, — говорю я, снова поневоле ему подыгрывая и постепенно входя в роль. Мне вспоминается фотография отца Рамазана, где он снят со своим однополчанином — фотография в рамке висит у них дома на стене. — Нет, эта поза устарела. Еще довоенных времен!..

— Ну, тогда давай в твоей фозе! — сразу соглашается Рамазан. Он так и говорит «фозе». — Сфотографируемся по-современному, под ручку!

Я согласно киваю, и мы оба весело смеемся. Нет, как бы ты его хорошо ни знал, как бы ни был наперед раздражен — устоять перед его веселой и естественной напористостью просто невозможно. Все для него — свое, каждый встречный — как родной брат. Слово, другое — и он уже нашел общий язык с совершенно незнакомым человеком!

В столовой, едва встав в очередь, он может запросто подойти к любому и сказать: «Слушай, приятель, займи-ка вон тот столик и принеси пока чаю!» Ты ждешь, что человек возмутится — ни с того ни с сего такая бесцеремонность, но все бывает наоборот: выбранная жертва только удивленно таращит глаза на Рамазана и с какой-то непонятной покорностью отправляется на поиски пустого чайника. И Рамазан не остается в долгу — за столом он шутит, смеется, стараясь поднять настроение соседу. Он может заглянуть в хозяйственный магазин и попросить таблетку от головной боли, и будьте покойны — таблетку тут же находят. Обращается он к людям всегда грубовато, а отвечают ему почему-то спокойным, вежливым тоном.

Вот такой наш Рамазан…

Однажды он укротил самого Таша!

Таш, хулиган из хулиганов, был на Бешагаче грозой района. Не знаю, правда это или нет, но рассказывали, что он трижды был судим за поножовщину и каждый раз его из тюрьмы вызволял дядя, который ходил в больших начальниках. Таш с удовольствием вспоминал: «Да, было такое. Ну, подумаешь, немножко пошутил!» Внешность у него была отталкивающая: невысокий рост, толстый, свисающий над ремнем живот, большая, круглая, как тыква, голова и круглое лицо, на котором едва различались узкие щели заплывших глаз. Когда он расплывался в улыбке — вас ослепляли два ряда золотых зубов. И стар, и млад — все его почтительно величали «ака», а сам он обращался ко всем по настроению, захочет — и почтенному старцу может «тыкнуть». У нашего кинотеатра с кучкой своих дружков он с утра до вечера лузгал семечки и приставал к прохожим. Пройдешь — не поклонишься, считай, житья тебе не будет. «Ну, что, учитесь? — покровительственно спрашивал он нас, похрустывая толстыми в татуировке пальцами. — Молодцы, учитесь. Выучитесь — и будете рисовать зайцев». Почему рисовать зайцев — я никак не мог взять в толк.

Однажды, проходя мимо кинотеатра, я подошел и почтительно поздоровался с ним. Он, как обычно, задал свой традиционный вопрос об учебе — и тут заметил стоявшего шагах в пяти от нас Рамазана.

— Эй, ты, поди-ка сюда!

— Чего тебе?! — Рамазан стоял, расставив ноги, со своим неподражаемо беспечным видом, и глядел на Таша как бы свысока. — Тебе нужно, ты и подойди!

Ну все, Рамазан, теперь ты погиб!

Но странное дело. Таш посмотрел на него пристально, и во взгляде его мне почудилась какая-то опаска. Потом, не продолжая разговора, он перевел взгляд на меня, покровительственно похлопал по плечу, повернулся — и пошел в кинотеатр!.. Он старался идти своей обычной вразвалку походкой, но в спине его проглядывалась явная напряженность. Ну и ну! Неужто испугался!.. И кого! Рамазана, который за свою жизнь и букашки не обидел!.. Правда, в тот раз при Таше его бражки рядом не было. Но, спустя несколько дней, он меня спросил: «А этот твой приятель — будь здоров! Кто он, а?» Я, как бы невзначай, бросил: «Да, уж такой. Четырежды судимый. Вот и сейчас только вышел на свободу». После этого Таш стал первым со мной здороваться.

Когда я про это рассказал Рамазану, он очень удивился.

— А чего это я должен его бояться? Что ему, Бешагач в наследство от бабушки достался?!

Бот такой наш Рамазан!

Первым, кто благословил нас с Маликой, был Рамазан. Я тогда только познакомился с ней, изредка, по выходным дням, мы ходили в кино, в театр. И однажды, чтобы повысить культурный уровень Рамазана, еще бы — он ведь с периферии, предложил ему как-нибудь сходить в театр вместе с нами.