Помоги проекту - поделись книгой:
Узбекские повести
Сарвар Азимов
ЗВЕЗДООКАЯ
Повесть-миниатюра
Зима выдалась нелегкой. Снег, снег и снова — тяжелый снег. По приметам стариков, это предвещало зеленую весну, сияющее лето и щедрую осень. Непокорна природа, и земледельцы были в тревоге. Все повторяли: «Вашими бы устами, отцы наши, да мед пить!» Да и то сказать, повторившиеся кряду два засушливых года опустошили закрома.
Но вот, после томительных снегов и морозов, потянул ласковый ветерок — и повеяло запахами весны. Не будет чудом, если очень скоро зацветут абрикосы-кандиль, кашмирская черешня и персики-луччак. Взглянуть бы на это! Так хотелось этой весною, оставив нескончаемые дела, отправиться побродить по родной земле, по-доброму свидеться со своими друзьями!
Увы, оказалось не суждено: что поделаешь, коль появилась необходимость отправиться в далекий путь.
…Было похоже, что близится к концу наше раскачивание над океаном. Об этом давали знать огни Нью-Йорка. Их отражения переливаются на крыльях снижающегося самолета. Настроение у меня было почему-то неважным.
Вскоре приземлились, я вышел из самолета. В тот же миг по нервам ударили слепящие, мерцающие, бесчисленные звезды огней величавого аэропорта и затхлый, дымный, влажный воздух.
— Эй, землепроходец! Акмаль… — Я обернулся на голос и увидел улыбающееся лицо Умида — сверстника, друга юных беззаботных лет. На душе у меня слегка просветлело. Мы обнялись.
— Умид, друг! Вот так встреча!
Во время поездок в зарубежные страны я встречал много таких, как Умид, журналистов. Этот смуглый парень — рослый, жилисто-стройный, с широко поставленными глазами и бровями вразлет, — которому еще не перевалило за тридцать-тридцать пять, обладал светлым умом и деятельным характером. Он бывал хорошим товарищем в странствиях, хорошим другом в добрые дни, а горе придет — разделит с тобой. Правда, помяну и его недостатки: резковат, не лишен излишней прямолинейности.
— Акмаль, кто поведет «Кадиллак» — я или ты?
— Оставь свои шуточки, Умид! Веди!.. Попался бы ты мне в Париже, в Каире или в Токио — жди, доверил бы я тебе руль!.. Но улицы этого города покуда мне не знакомы…
— Колумб! Новые открытия…
— Открытия — твои. Ты уже около двух лет тут!
— Пошел второй…
— Женился?
— Предпочитаю оставаться холостым.
Последний мой вопрос пришелся не по душе Умиду. Мне показалось, что веселый блеск его глаз померк и на них набежала тень.
По словам Умида, статистика утверждает, что в этой теснине камня, железа, чада и огня, в этом не смолкающем ни днем ни ночью до предела сытом и на редкость голодном городе один из десяти жителей, как правило, психически нездоров. Странно, что не пять из десяти! Вряд ли найдется в мире еще одно место, где бы так безжалостно и «культурно», как здесь, попирались красота природы и человеческие чувства. Это ощущение вновь и вновь возвращалось ко мне по мере того, как в сопровождении Умида я знакомился с душными и людными улицами Нью-Йорка — города, холодного, как лед, безжалостного, как золото, вероломного, как удав, непостоянного, как шквальный ветер. Вновь мои мысли возвращались к цифрам статистики, и опять я удивлялся, почему один из десяти, а не девять из десяти?!
— Акмаль, как ты насчет того, чтобы взглянуть на делающих деньги из воздуха? — спросил Умид в один из дней.
— А что?
— Вечером прием в гостинице «Уолдорф-Астория». Соберутся долларовые тузы. Да, кстати, ты ведь выражал желание осмотреть Пятую авеню и Центральный парк. По пути бы и обозрели.
— Идет! А по какому поводу прием?
— Предвыборная шумиха. Разгорелись страсти стреляных воробьев: на чью долю падет быть новым президентом?
— Кто герой вечера!..
— Большой ловкач, — ответил Умид, приглаживая свои вьющиеся волосы. — Пошли?
— Я готов.
Пятая авеню — улица людей денежных. С одной стороны ее высятся роскошные дома в староамериканском стиле, с другой — протянулся Центральный парк. Место прохладное, располагающее к прогулкам. Народу — тьма. Здесь — многие из тех, кто привык пользоваться и лучшей водой, и лучшей травой. Здесь и весело смеющиеся дамы, которые собственные волосы и шерсть собачки, бегущей следом на изящной цепочке, выкрасили в один цвет; здесь и вертлявые девчонки и парнишки, скачущие петрушками, здесь и те, вся жизнь которых прошла в выжимании соков из рабочего люда, — все еще молодящиеся дряхлые старики и высохшие щеголихи; здесь и развязные мальчишки, для которых насилие и убийство — забава. Словом, здесь не удивишься, какая бы рожа ни предстала перед тобой!
Свечерело. Мы и не заметили, как громкий смех и шумный говор в парке растаяли, словно комочек сахара, брошенный в горячий кофе. В окнах безвкусно роскошных домов вспыхнул свет. На скамейках же опустевшего парка стали появляться старики, готовые, казалось, расползтись по всем швам.
— Эти несчастные тоже вышли подышать вечерним воздухом?
— И вечер, и ночь, и рассвет принадлежат им, — просветил меня Умид. — Ты взгляни внимательней на их потрепанную одежду.
— Гм… Бездомные нищие?
— Когда погаснут огни на той стороне, они смогут спокойно улечься и заснуть. А до того — они вынуждены сидя дремать на скамейках.
Гостиница «Уолдорф-Астория» кишела людьми. Воздух был пропитан запахом напитков, сигарным и сигаретным дымом, ароматом дорогих духов, смехом, гулом споров и сплетен.
— Эй, господа щелкоперы! Утробу матери-то вы поспешили покинуть раньше срока, что ж теперь взяли за моду опаздывать! Ваши коллеги вон в том углу, поспешите…
Не обратив внимания на плоские шуточки метрдотеля, который, видимо, был замешан на глине, взятой из норы водяной змеи, мы направились в указанный угол. По пути я слышал обрывки отдельных разговоров. Вот некоторые из них:
«Смрадная речь, смрадная… Нельзя забывать обычаи предков. — Эти слова исходили от господина, который, вытаращив глаза, уперся своей желтой козлиной бородкой в грудь долговязого собеседника. — Эти черномазые должны заткнуться и делать свою черную работу. Все — и конец! Если какой-либо президент попытается освободить американских негров, его постигнет участь президента Кеннеди. Все — и конец!»
«Откажемся мы, в конце концов, или нет от жизни в этом бетонном дремучем лесу?! — Этот из интеллигентов, что ли? Согнув пополам сухое, как щепка, тело, он крутил пуговицу на фраке господина с внушительным животом и продолжал: — Гм… Попав на улицу Нью-Йорка, даже птица задыхается и дохнет. Гм… Молодежь, которая родилась в этом дремучем бетонном лесу, подвержена преступности, безбожию, наркомании. Гм… В сегодняшних газетах: «Беременность девятилетней красотки», «Этот шестилетний паренек убил отца и мать»… Великий боже, читали? Гм…»
«Джон, Джон, говорю!.. Что ты хмуришься, мой сладкий? — умоляюще говорила сухопарая женщина в дорогих мехах, обращаясь к лопоухому хилому пареньку, у которого едва пробились первые усы. — Я-то из вчерашнего итальянского фильма усвоила способ лизаться, х-хи… Да, мой сладкий, научилась новому способу лизаться. Ночью я всю душу твою высосу через твой язычок, мой сладкий! Взгляни же на меня…»
«Ха-ха-ха… значит их сиятельство жених отправился в Вашингтон? — говорил, поигрывая глазами навыкате, немолодой водяночный господин, положив руку на талию довольно гладкой бабенки. — Ха-ха-ха… это сверх ожиданий, милая! Проведем приятную ночку, а? Ха-ха-ха…»
«Согласен… согласен с твоими словами, согласен!.. Верю, покуда я жив — ты в моем сердце, умру — будешь в моих костях, сокол мой, воспаривший из Техаса! — Этот всполошенный господин, видимо, был из тех, кто страдает избытком образности. — Но, однако, надо предотвратить и национальное бесчестье. Не позор ли? Каждый четвертый негр — безработный… А? Для полумиллиона негритянской молодежи от шестнадцати до двадцати одного года и учеба и работа — все равно, что яйцо сказочной птицы «Анго»… А? Из каждых шести семей — одна без жилища… В Америке-то, а?!»
Внезапно говор и шум стихли. Внимание находившихся в зале обратилось к вошедшему оратору.
— Узнаешь? — сказал Умид, толкнув меня локтем в бок.
— Да неужели!.. Это не тот ли «бешеный», который провалился на предыдущих выборах?
— Он.
— Сдается мне, он отравлен мечтой о президентстве. Снова хочет попытаться?
— Надеемся… однако пока выгодней прикинуться безразличным.
«Бешеный», по-юношески вскочив ногами на сиденье стула, загнусавил до того высокомерно — не подступись! Казалось, уместилась в его речи вся возможная ложь. Своей неудобоваримой болтовней о коммунистах и коммунистическом обществе он напомнил мне жалкую подслеповатую лису, столкнувшуюся лицом к лицу со львом:
— Дамы, господа! Мы имеем основание радоваться. Внутренние противоречия между коммунистами разгораются. Настала пора пресечь их влияние на историю народов мира.
Собравшиеся в зале, особенно писклявые дамы, встретили этот призыв оратора воплями. Выкрики взвились гуще, чем пыль, поднятая стадом:
— Америка ждет такого человека!
— Пусть такой человек и будет президентом!
— Ну теперь шабаш этих лицемеров, готовых продать американский народ за медный грош, разгорится вовсю, — Умид вопросительно взглянул на меня. — Можно, наверное, и уходить?
— Что ж, пусть сами настегивают коней, которые понесут их к концу. Бежим скорей из этого сумасшедшего дома.
Мы вышли из «Уолдорф-Астории» и направились в сторону Бродвея.
— Умид, мне припоминается, в «Известиях» я читал твою корреспонденцию строк в двадцать-двадцать пять…
— Ты говоришь о «Бирмингем — Генеральная Ассамблея — Кеннеди»? Да, конечно, мало толку плакать в этом году о пальце, порезанном в прошлом году, но сейчас я бы написал по-другому. А тогда… Если хочешь, могу пересказать суть, пока дойдем до Бродвея.
— В те тревожные дни, — начал свой рассказ Умид, — внимание официального и неофициального Нью-Йорка было занято двумя событиями — трагедией в американском городе Бирмингеме и очередной XVIII сессией Генеральной Ассамблеи.
— Кажется, это было в октябре?
— Нет. В сентябре. Можно не перебивать?
— Конечно, можно, прости меня!
— Бирмингем. Воскресенье. Город в ласковом солнечном золоте, — продолжал Умид. — На лицах негров — какая-то гордая торжественность и умиротворенный покой. Все наряжают своих крепеньких, как черный виноград, детишек, глазенки которых сверкают звездами, и направляются в сторону церкви. Ведь сегодня «Детский день» — праздник.
Вместительный церковный придел битком забит курчавой детворой. Раскаты псалма о «Всемилостивом к детям божьим», казалось, пригибали покорные головы. Словно весь мир заполнил этот торжественный умиротворяющий гимн. Будто и негры Бирмингема уже избавлены от издевательств белых расистов, будто все прошлое забыто, будто расцвел цветок желаний — свобода и равенство людей. Однако внезапно этот торжественный покой, этот величавый псалом раскалывает молния взрыва. Своды церкви, колыхнувшись, разваливаются пополам, стены сдвигаются с места. Жуткая картина: человек человека не узнает, отец — сына, муж — жены; нет конца воплям и крикам, нет числа детям, раздавленным стенами взорванной церкви, нет конца стенаниям несчастных родителей.
Вот зрелище… «свободолюбивая» Америка!.. По версии официальной Америки — это случайное происшествие. Ну, представители высшей расы бросили одну бомбу — и бросили. Что такого? Что, коль подохло десять-двадцать черномазых, небо обрушится на землю? Было бы скучно, если бы в Америке не случались подобные происшествия, говорят они, осклабившись.
— Господи! — не выдержав, прервал я Умида. — Неужто эта подлая философия имеет право на существование в двадцатом веке!
— В огороде — свинкой, в народе — с дубинкой, — они и есть. Слушай продолжение. На другой день выступивший с трибуны Генеральной Ассамблеи, где собрались представители ста одиннадцати государств, в том числе тридцати двух африканских, президент Америки распинался о правах человека на вечную свободу, о родстве и дружбе народов.
Запад, по его словам, был примером совершенной свободы. Восток — средоточением гнета. «Я думаю, — разглагольствовал певец общества торгашей и жуликов, — что во всем мире, в Восточной и Западной Европе, в старых и молодых государствах простые люди должны быть вольны в избрании своего будущего; будущее, свободное от расовых различий и угнетения, свободное от страха и войн… Я совершенно убежден, что все человечество достигнет подлинной свободы…»
Голова без хлопот — разве голова? Этот оратор хлопотал прикрыть полою луну, не догадываясь, что обнажает собственный срам и оскорбляет других… — В этот момент Умид вынул из кармана какую-то бумагу и развернул на свету, словно предлагая: «Читай!»
«Ваше превосходительство Генеральный секретарь Генеральной Ассамблеи, — так начиналась бумага, которую я держал, — мы, почетные члены «Общества по охране друзей человека», обращаемся к сессии Организации Объединенных Наций:
Во имя бога, почтенные, скажите — доколе лучших друзей человека, собак, будут водить по улицам без курточек и панталон? Это несправедливо по отношению к животным, это — явная жестокость. Собака — друг, жена — недруг, — изрек мудрый Восток.
Короче, господин Генеральный секретарь, единственное пожелание «Общества по охране друзей человека» сводится к тому, чтобы вопрос об обеспечении собак подходящей к сезону одеждой был поставлен в порядок дня Генеральной Ассамблеи, и мы с нетерпением ждем, что Вами будет вынесено соответствующее, обязательное для всех, постановление.
Разумеется, могут найтись и противники предложения нашего достославного «Общества». Особенно — коммунисты. Воистину, они, в основе своей, жестокосердные люди. И вот, господин Генеральный секретарь, если возникнет подобная ситуация и явится угроза разделения голосов, мы согласны, чтобы вы уведомили коммунистов: в случае принятия нашего предложения наше «Общество» обязуется признать марксистскую философию. Как бы то ни было, мы будем удовлетворены, коль друзья человека станут обладателями одежды!..» И так далее…
— Каков документ? — рассмеялся Умид, приглашая меня следовать дальше.
— Не торопись. Успеешь… В этой стране не сочтешь различных обществ: «Общество друзей», «Общество Джона Бэрча», «Правительство гангстеров», «Беседа куртизанок» и тому подобный мусор. В последнее время они особенно расцвели, растут не по дням, а по часам.
— Хвала их веселому нраву!
— Вот этот веселый нрав и обернулся событиями двадцать второго ноября. Президент Америки, не приходя в себя, скончался от пули, выпущенной подлой компанией.
— Ну вот — приближаемся к Бродвею. Запасись четырьмя глазами и шестью ногами.
Бродвейцы, как оказалось, жили по принципу: ухвати глоток с реки, солнца не роняй с руки, начиная день с утра, ублажай порыв нутра, подходя, подхвати, сладости не упусти. Крутились мельницами электрические огни, мелькали рекламы: «Сын зарезал отца и мать», «Женщина, сожительствовавшая с псом», «Девушка, лишившая головы пятерых парней», «Две женщины — одна муж, другая — жена», «Проститутка и доллар». Женоподобные парни; девицы, готовые обнажать то, что не видит света солнца; кокаинисты и наркоманы; воры, рвачи — словом, все, потерявшие человеческий облик, собрались на этой улице.
Мы вышли на площадку «пророков». Некто, закутавшийся в одеяния Иисуса, собрав вокруг себя десять-пятнадцать простаков, взывал: «О сыны мои, я — пророк Иисуса. Я пришел от вседержителя мира. Я принес вам его святые слова. Вседержитель мира говорит нам: пока вы в светлом разуме, уничтожить коммунистов ваш долг и ваша обязанность!..»
Мы прошли дальше, там тоже толпились люди. Предыдущий пророк был рослым, этот же кругленьким, пригнутым к земле, как суслик: «Дети мои, если вы будете внимать словам того безбожника, грех падет на вас. Ибо пророк Иисуса не он, а я! Истину от трона всевышнего к вам принес я. Слушайте!..»
Не успели мы удалиться от исступленных, оглушающих голосов «пророков», как в меня вцепилась какая-то ведьма, внезапно появившаяся перед нами: «Ой, ой, жизнь моя, — порывалась она обласкать меня, — ты что, позабыл меня, не помнишь, мой любимый? Тот вечер — пятьсот лет назад, нашу сладкую ночку!.. Не будь вероломным, как эти болтуны… Раскрой мне объятья, я принесла пьянящее вино поцелуев и веселые песни, сладкий мой возлюбленный!..»
К счастью, тут она пустилась в пляс и оставила нас в покое. Но подобные происшествия подстерегали здесь на каждом шагу. Вот еще одно: негр без обоих глаз, в обветшалой и заплатанной форме американского солдата, с двумя рядами орденских ленточек на груди вскинул рыдающую скрипку. Печальные глаза дочери, стоящей рядом, скользят по рукам людей…
«Мое совершенное почтение, дети мои. — К нам приближалась удивительно благообразная, но с беспокойными глазами старушка, стараясь привлечь наше внимание к кувшинчику, который держала в руках. — В этом кувшинчике — свежий воздух. Специально для вас. Купите!.. Не то задохнетесь на проклятом Бродвее. Купите, в кувшине свежий воздух… Для вас…»
Сердце у меня подкатило к горлу. Как говорится, будто быстроногие трусы, мы подхватили первое попавшееся такси и вернулись в гостиницу. Умид — словно воды набрал в рот. Я тоже молчал. Так и разошлись по своим комнатам.
Надеясь избавиться от головной боли, я принял душ и бросился в постель. Провалиться бы в забытье и сбросить с души тяжелый камень нашей прогулки. Да где быть сну, когда впечатления не помещаются в душе и разыгралось воображение. Я не выдержал и пошел в номер к Умиду. Он тоже не спал. Лежал на спине, подложив руку под голову.
— Не спится? — спросил Умид, не меняя положения.
— Сколько ни старался, не идет сон.
— Постепенно привыкнешь к этим едким впечатлениям…
— Ну, а ты? Не привык же. В глазах — уныние…
— Я хоть и дышу дымом поганой жизни, душа моя там, где цветы и чистота. Особенно одна прошлая история не дает мне покоя.
— Я знаю о ней?
Поделиться книгой: